Light On

Ботинки Саймона прилипли к полу. Он оттирал и оттирал их, скреб губкой по подошве и по носку, использовал моток шерсти, пытаясь соскрести с подошвы кусочки и осколки, глубоко копаясь в трещинах, чтобы выбить все, что осталось за последний месяц. Жара сделала работу особенно трудной, расплавив грязь и кровь, припечатав их к резине в виде застывшего месива, которое он не мог отмыть. Сейчас весна, и его дыхание уже не туманит воздух, как это было до его отъезда. Утро покрыто росой, которая искрится в лучах восходящего солнца, преломляя оранжевые и розовые оттенки в вестибюле здания, омывая безвкусные яично-белые стены и превращая их в зрелище: холодные тени ночи, отгоняемые длинными перстами теплого дневного света. Его ботинки шаркают по коридору, поскрипывая, словно пытаясь сообщить о его прибытии, стараясь сдать его позицию до того, как он посчитает нужным, до того, как он войдет в подъезд, давая сигнал по всей квартире, что он дома, что он добрался. Звук его ботинок конкурирует с жужжанием, которое раздается в задней части черепа, распиливая мягкую, розовую кашицу мозга, пытаясь вырвать единственные оставшиеся кусочки. С тех пор как он припарковал машину, оно стало громче, конкурируя с барабанным боем его сердца, с тревогой и предвкушением в желудке. Он так близко, так близко, но все еще в тысяче миль от тебя, даже если он на кухне. Его пальцы крепко вцепились в сумку, холщовые ремни обвились вокруг запястья, и он затаил дыхание, мир вращается в замедленной съемке, пока он слушает тебя, ловит музыкальную ноту твоего голоса в комнате Эммы. Его позвоночник застывает в неуверенности, а жужжание, проникающее в мозг, становится все громче, наполняя его голову низким гулом страха, который кипел в нем с тех пор, как он месяц назад переступил порог этого дома. Вы в безопасности. Вы здесь. У тебя и Эммалины все в порядке. Ты писала ему каждый день. Вы в безопасности. Вы… — Саймон? — он моргает. Ты с ним на кухне, глаза сонные, Эмма у тебя на руках. Одна из его футболок висит у тебя на бедрах, клетчатый халат наполовину спадает с плеча. Она бодрее, чем ты, и он просит свой рот работать, побуждает свой язык двигаться, чтобы он мог заговорить с тобой, чтобы он мог сказать: «Доброе утро, извини, что не позвонил, хотел сделать тебе сюрприз» или «привет, доброе утро, я так по тебе скучал». Но он не может. Потому что все, что он видит, все, что он чувствует это кровь. Он не видит свою девушку, он видит тебя, сломанную и хромающую на полу. Он не видит своего ребенка, он видит безжизненное тело Джозефа. Он видит кровавую резню последней операции, слышит предсмертный вздох, снова и снова. — Хей, — твои пальцы осторожно проводят по его предплечью. — Ты все еще одет, — замечаешь ты, и он кивает, зажмурившись, пытаясь отогнать жужжание в своем мозгу. Он не переодевался, принял душ на базе перед вылетом домой, а затем сразу же направился к тебе, его форма чистая, не тронутая кровью и страданиями, все еще строгая и официальная, в отличие от его тактического снаряжения, которое было сделано для того, чтобы снова и снова отжимать кровь из швов. — Саймон, кто-то хочет тебя видеть, — Эмма уже наполовину у него на руках, воркует с ним, бережно поддерживаемая в твоих руках, и он инстинктивно обвивается вокруг нее, низко опускаясь, чтобы провести носом по ее скальпу. Гул прекращается. Жужжание, скрежет и стук в мозгу затихают, и он наполняет легкие воздухом, одной рукой обнимая твое лицо, а другой прижимая к себе Эмму. — Добро пожаловать домой, — это шепот, самый мягкий, самый приятный из всех, что он когда-либо слышал, и он улыбается под балаклавой, прижимаясь губами к твоему лбу, — Мы скучали по тебе. — Я тоже по вам скучал, — пробормотал он. Он задумывается, прошёл ли момент, стоит ли ему сейчас отстраниться, и наклоняется, проверяя, только для того, чтобы его притянули обратно, рука скользит по спине, прижимая ближе, крепче. — Просто останься здесь на минутку, — остаться. Остаться здесь с тобой, остаться с его девочками. Его голос звучит грубее, когда он произносит ответ. — Всегда.