Кувырок во времени

— Иди ко мне, моя девочка, — ласково позвал Герду Володя, шурша пакетом с кормом. Его голос, низкий и тёплый, растаял в тишине просторной кухни. Из глубины квартиры, залитой мягким светом вечерних ламп, послышался приглушённый топот быстрых лап по паркету, а затем — сдержанный, радостный скулёж. И вот, через несколько секунд, на кухню ворвался вихрь золотистой шерсти — лохматая, ушастая собака, вся сотканная из энергии и безграничной преданности. Давыдов опустился на колени, и его пальцы, погрузились в тёплую густую шерсть, найдя знакомое место за ухом. Герда, зажмурившись, упёрлась тяжёлой головой ему в грудь. Насыпав в миску сухой корм, хрустящий гранулами, и поменяв воду на кристально чистую, Владимир нежно потрепал её по загривку. — Ну, хозяйничай, — тихо сказал он, удаляясь в сторону лестницы, на верхний этаж, где уже больше часа из-за закрытой двери доносились настойчивые, сумбурные звуки рояля. Приоткрыв дверь без стука, мужчина постарше замер на пороге и тихо вздохнул. Воздух в комнате был густым, напоённым запахом старой бумаги, танцующей в луче настольной лампы, жалости и отчаяния. Под её островком света, над красивым, глянцево-чёрным пианино, в тяжёлой, почти болезненной позе сгорбился Юра. Одна его рука, пальцы растопырены и напряжены, бессильно лежала на молчащих клавишах слоновой кости. Другая, сжимая карандаш до побеления костяшек, яростно пыталась зацепить за нотную линейку убегающие обрывки мелодии, существовавшей, казалось, только в разгорячённом сознании пианиста. Будто почувствовав чужой взгляд, тяжёлый и скорбный, Конев резко обернулся. На его бледном, осунувшемся лице вспыхнула и тут же погасла вымученная улыбка — лишь тень привычной, лучезарной гримасы. Скрываться теперь не было смысла. Давыдов сделал несколько неслышных шагов по мягкому ковру, оказываясь рядом. Каштановые, волнистые волосы Юры, обычно уложенные с небрежной элегантностью, теперь спадали на лоб влажными прядями, чуть прикрывая глаза, в которых стояла пустота. — Володь… — начал Конев, и его голос прозвучал хрипло, словно давно не использовался. Он с глухим стуком захлопнул массивную крышку инструмента, похоронив под ней весь невысказанный смысл. Гулкая тишина повисла в комнате, став гуще прежнего. Будет серьёзный разговор — Давыдов чувствовал это кожей, каждым нервом, натянутым как струна. — С того момента, как мы живём «заново»… я не могу писать, — выдохнул Юра, глядя на свои скрещенные руки. — Меня как будто… больше не тянет сюда. Отпустило. — голос его надломился, треснул посредине, но не рассыпался окончательно, удерживаемый остатками воли. Он опустил голову, и шторма волос окончательно скрыли померкнувшие, утратившие блеск глаза. Смотря на это немое страдание, Володя разрывался внутри сам. В его груди бушевал собственный ураган — из растерянности, вины и чужой, неосвоенной жизни, надетой как тесный, чужеродный мундир.

***

Прошло ровно два месяца с того самого «Судного дня», дня возвращения — или не-возвращения. Они знали, что откатились не в своё будущее, а в какое-то иное, но… чтобы настолько. Володя с болезненной чёткостью узнал, как сильно изменилась ткань реальности. Отец не умер. Когда Давыдов, дрожащими руками листая старые альбомы, наткнулся на его недавнее фото, а потом услышал в трубке живой, бодрый голос, — он просидел в темноте, обхватив голову руками, и рыдал беззвучно, захлёбываясь от неверия в такое немыслимое счастье. Ещё, из плюсов, — вокруг него теперь существовал целый рой хороших, тёплых людей: коллеги, друзья, знакомые. Он осторожно, будто разминируя поле, выспрашивал у них историю знакомства, чтобы вести себя соответственно, играя роль самого себя в спектакле, сценария которого он не читал. На этом все плюсы заканчивались, обрываясь в бездну абсурда. Компания, где Володя когда-то строил карьеру, в этой реальности бесследно прогорела. Дело отца, его гордость и наследие, рассыпалось в прах, превратившись в незначительную мелкую фирму. Но пугало не это. Пугала бумажка в рамке на стене в его же кабинете. Диплом врача-хирурга. Имя его. Фотография. Печати. На следующий день после возвращения, в состоянии, близком к панике, Володя перерыл все документы. Реальность не дрогнула, не распалась как мираж. Он чуть не потерял сознание от леденящего ужаса. Как, чёрт возьми, как он, человек, чьи руки созданы для чертежей и расчётов, мог стать тем, кто вскрывает плоть и спорит со смертью? Расспросы родителей, осторожные, обрывочные, сложились в сумасшедшую мозаику: оказывается, после того как сын начал жить с «другом из Лагеря», студент-строитель резко, почти в одночасье, круто изменил судьбу и ушёл в медицину. Эта информация была фатальной. Но ещё более фатальной была странная, противоестественная уверенность, которая просыпалась в нём в больничных стенах. Руки, будто обладая собственной памятью, сами находили нужные инструменты, сами совершали точные, выверенные движения. Мозг, будто откликаясь на давно усвоенные уроки, подсказывал диагнозы, названия препаратов, этапы сложнейших процедур. Он не мог смотреть, но смотрел, заворожённый и отрешённый, когда впервые провёл настоящую, ответственную операцию. Смотрел на свои руки в ярко-алой крови под лампами хирургического света, пока собственное сердце колотилось где-то в горле, выбивая дикий, панический ритм. Это был шаг в бездну, выбор между жизнью чужой и смертью собственной души. И он его сделал. Юру же… почему-то эта участь обошла стороной. Формально он оставался тем же — пианистом, композитором. Но творчество, эта стихия, в которой он прежде плавал как рыба в воде, иссякло. За два месяца из-под его пальцев, некогда летающих по клавишам, родились лишь два бледных, безликих упражнения и одна аранжировка к старому немецкому фильму «Das Leben der Anderen». И её отвергли. Это молчаливое поражение убивало его изнутри, давило грузом бесплодности, резало по живому каждым пустым листом нотной бумаги. Он видел, как мучительно Володя вживается в чужую кожу хирурга, как тот буквально ломает себя, но… был бессилен помочь. Сам Конев медленно угасал, теряя искру, но на людях, особенно перед Володей, он заставлял себя улыбаться, твердить о светлом будущем, которое где-то там, за горизонтом этого кошмара. Качнув головой, Давыдов будто отряхнулся от тяжёлых раздумий, вернувшись в душную комнату, в этот миг здесь и сейчас. — Юр… — его ладони, тёплые и твёрдые, несмотря на тонкие, нервные пальцы, бережно перехватили осунувшееся лицо Конева. Кончики пальцев Володи, шершавые от частого мытья, с нежностью, которой он сам, казалось, уже не ждал от себя, погладили выступающие скулы, провели по влажной щеке. В его зелёных глазах, увеличенных стёклами очков, вспыхнул яркий, почти лихорадочный блеск — блеск до предела обнажённой мысли, готовой наконец вырваться наружу. — Мы живём не нашей жизнью… — прошептал пианист, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. Он уставился на свои собственные руки, скрещённые в немой, тугой замок на коленях. Слова, которые он носил в себе, снова застряли комом в горле. Давыдов резко встал, словно не в силах больше сидеть на месте. Он начал расхаживать по комнате, его шаги, отмеренные и чёткие, нарушали гнетущую тишину. — Когда мы попали обратно в восемьдесят шестой, мы показали и рассказали слишком многое. Чересчур, Юра! — он говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, будто читая текст с невидимого экрана. — Они, те наши юные двойники, не потеряли двадцать лет. Не блуждали в потёмках врозь. Не страдали от разлуки и не искали друг друга полжизни… Мы лишили их этой боли. И… лишили себя своей же истории. — с каждым словом его голос опускался всё глуше, становясь приглушённым, подземным гулом. Да, они краешком сознания касались этой темы, но всегда отскакивали, как от раскалённой плиты. Теперь же отступать было некуда. Стена сомкнулась. — Юр, мы другие. Я помню нашу жизнь, каждый день… но это как сон. Яркий, болезненный сон. А здесь… я начинаю автоматически ставить диагнозы, мои руки сами знают, что делать в операционной, но я-то знаю, что я не хирург! — голос Володи сорвался на крик, полный ярости и беспомощности. Юра рывком поднялся с табурета. Он подошёл и обнял Володю за талию, прижавшись щекой к его груди, втягивая знакомый запах — антисептика, стирального порошка и чего-то глубоко своего, Володиного. Голова Давыдова тяжело рухнула на его плечо. Сильное, привычное к напряжениям тело вдруг обмякло, сникло под грузом неразрешимого. — Юра, что же мы натворили? — зашептал Володя, его пальцы впились в мягкую ткань кофты Конева на спине, цепко, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку. — Volodya, bitte beruhige dich… Wir haben das oft besprochen und… Ich weiß auch nicht, was ich tun soll. Wir sind in einer Sackgasse… — Юра тихо бормотал по-немецки, его губы шевелились в волосах Давыдова. Он гладил тёмные, непослушные пряди, пытаясь успокоить эту дрожь, эту внутреннюю бурю. И вдруг — осознание. Оно приходило и раньше, кружило на задворках мысли, но сейчас обрушилось с ясностью, почти физически ощутимой, животворящей и пугающей. Он отстранил Володю, держа за плечи, и задохнулся, широко раскрыв глаза. — Если предположить… чисто гипотетически… что мы попали в прошлое не физически, а через какое-то… смещение сознания, сон наяву, то… — Юра, это бред, — резко, почти грубо прервал его Володя, поправляя сползшие очки на переносице знакомым жестом. В его голосе прозвучала усталость, граничащая с раздражением. Стало обидно. Конев чувствовал, как внутри него что-то распирает, рвётся наружу — обрывок идеи, слабый луч в кромешной тьме. — Я весь месяц ломал голову, как нам вернуться в нашу реальность, но… Юра, пойми… Мы нарушили ход времени. Создали парадокс! Не мы с тобой — те, молодые, наше вмешательство! Сейчас! — Володя резко отстранился, подошёл к рабочему столу, заваленному нотами, и схватил чистый лист бумаги. Его движения были отрывистыми, заряженными странной энергией. Нахмурившись, Юра наблюдал, чуть склонив голову набок, как длинные, ловкие пальцы партнёра, такие уверенные, теперь с точностью сложили белый прямоугольник пополам, а затем, с напряжённым усилием, аккуратно разорвали его по сгибу на две абсолютно одинаковые половинки. — Видишь? — с каким-то почти болезненным воодушевлением спросил Володя, поднося оба клочка бумаги к самому лицу Юры. Его глаза за стёклами горели. Смотря на него как на внезапно рехнувшегося, Юра беспомощно вскинул брови и развёл руками. — Да, Володя. Два листка бумаги. Поздравляю с открытием, — в его голосе прозвучала горькая ирония. Давыдов закатил глаза и легонько, с выражением глубочайшего разочарования, хлопнул себя ладонью по лбу. — Юр, включи голову, ну пожалуйста? — его тон стал терпеливо-объясняющим, каким говорят с нерадивым, но любимым учеником. — Смотри… Был один мир. Наш. — он взял со стола новый, целый лист, держа его перед собой как священную реликвию. — Потом мы попали в прошлое. И своим присутствием, словами, самим фактом своего существования там… мы его раскололи. — егоо руки сложили лист пополам, загладили сгиб. — И теперь… теперь мы живём в двух параллельных реальностях одновременно. Та, первая, — он ткнул пальцем в один из клочков, — и эта, вторая. — он указал на второй. Резкий, сухой звук разрыва ещё витал в комнате. — Листы идентичны. Совершенно, — настаивал Володя. Он взял ручку и с невероятной аккуратностью, будто выписывая историю болезни, вывел цифру «1» на левом клочке. — Первый лист — это наша жизнь до того, как мы ступили в прошлое. Настоящая. — затем цифру «2» на правом. — Второй — это реальность, в которой мы существуем сейчас. Побочный эффект... — Хороший мой, Das ist kein guter Zeitpunkt, um genial zu sein. Wozu führst du?— не выдержал Юра, его нервное напряжение вырвалось резким, почти сердитым шёпотом. Ему было не до философских метафор, ему нужно было решение, якорь, выход из тупика, который душил их обоих. — Боже мой, ну ты как маленький, право… — сокрушённо покачал головой Давыдов, откладывая листки. Но в его глазах не было злости, только та же усталость и азарт человека, который, кажется, нашёл ниточку. — Из-за того, что мы изменили прошлое, мы изменили и линию настоящего. Но эта смена, Юра, она не была предназначена для нас, понимаешь? Мы были лишь… катализаторами. А те двое, наши вторые «я»… Они выросли в этой новой, исправленной реальности. Они живут своей жизнью, нашей, но не нашей. А мы… мы словно прилипли к месту разлома. — Ещё короче, Володя. — потребовал Конев, сжимая виски пальцами. Голова начинала раскалываться. Володя недобро сверкнул стёклами очков, и его губы сложились в тонкую, упрямую линию. — Wie zur Hölle willst du mich zu Ende reden lassen? — бросил он по-немецки, и язык у него вышел чуть более грубым, угловатым, чем у Юры, но ярость и решимость в этих словах были понятны без перевода. — Они выросли здесь. И, по всей логике парадоксов, которые я пытаюсь тебе втолковать, их сознания, их души… они должны были занять своё законное место в этой новой линии. Но не заняли. Потому что мы здесь. Мы — помеха. Нам нужно не вернуться в прошлое, Юра. Нам нужно… — он сделал паузу, вбирая воздух, — нам нужно сделать так, чтобы наша настоящая, исходная линия совпала с этой. Или чтобы эта… исчезла. Чтобы произошла коррекция. Нам нужно найти точку схождения. Точку, где эти два листка, — он снова взял оба клочка. — Снова станут одним целым. — подумав, Володя добавил. — Нам нужно вернуться в восемьдесят шестой.