Восток, запад

      Развороченная земля пахла сыростью и порохом. Где-то вдалеке еще слышались отголоски взрывов, а тут, на опушке, чернозем был изрыт воронками от снарядов. Идти было трудно, ноги то и дело проваливались в ямы, клочья пожухлой травы и остатки корней осыпались под сапогами. Долгожданное затишье было всего лишь затишьем перед бурей — так он всегда говорил и так всегда и происходило. Он не был дома больше года. С начала войны он ни разу не возвращался в Москву. Пару месяцев назад он провел три недели в госпитале, вылечивая раненное плечо, а сейчас снова был недалеко от передовой. Она постоянно двигалась, в основном они наступали, но иногда приходилось и отступать. Линия фронта мигала, как не до конца закрученная лампочка. Приёмник передавал исключительную ложь. Все понимали, что иначе нельзя. Несмотря на все победы, они теряли слишком много людей, и позволить панике закрасться в ряды солдат было бы ошибкой. Между деревьями то и дело мелькало закатное солнце, уже холодное, осеннее. Он шел вдоль берега реки, такой безмятежной, светлой, что ее тихая и манящая красота почти причиняла боль. В ней отражалось небо. К вечеру пасмурность отступила и облака только цепляли горизонт своими хвостами, как большие сказочные птицы. Лямки рюкзака врезались ему в плечи, а приклад винтовки ударял по бедру. Идти оставалось недолго, но силы уже покидали его. Сапоги промокли: с утра и до пяти шел дождь. Он вслушивался в окружающие звуки и петлял, чтобы путать следы. Сейчас, когда земля начала подсыхать, необходимо было делать это чаще. Уж в чем-в чем, а в маскировке он был профессионал. Его называли мастер. Это имя скоро приклеилось к нему, как позывной, и он больше не представлялся иначе. Его любили — за исполнительность и необыкновенную способность выходить сухим из воды, за то, что всегда знал, как надо действовать. Наконец из-за деревьев показалась крыша, а за ней и дом целиком. Покосившаяся изба, окруженная ветхим забором, служила местом сбора и перевалочным пунктом для их небольшого отряда. Под деревом, в ворохе опавшей листвы, стояла «эмка» с пробитым пулей лобовым стеклом и полуспущенным колесом. Он вошел в дом, здесь было душно и тепло. Навстречу ему поднялся командир. — Долго тебя не было. — Машин не хватает, я шел пешком. После дождя там настоящее болото. Он стащил шинель и бросил ее на стул, сапоги тоже сбросил и подтолкнул к печи — авось успеют высохнуть — и повалился за стол, прямо на чье-то расстеленное на лавке пальто. Перед ним поставили жестяную кружку с дымящимся густым чаем, положили буханку хлеба. — Уж не обессудь, больше ничего нет. Продукты с утра ждем. — А мне больше ничего и не надо. Он молчал и пил чифир, горячий и сладкий, очень вкусный, и отломил ломоть хлеба, уже почерствевшего, но все равно невероятно привлекательного. На хлеб он намазал маргарин. — У тебя четыре часа. Успеешь поспать, выйдешь, когда будет темно. Здесь недалеко, два часа ходьбы. Да что я тебе рассказываю! — командир махнул рукой, — ты же и сам все знаешь! — Знаю, знаю, только не могу понять, почему Латунский сам не может до нас дойти?— мастер отставил чашку и откинулся назад. Тело приятно заныло, расслабилось от тепла. — Такой приказ. Да и боюсь, его легче перехватить, он простак, не то, что ты. Попадет в плен и разболтает все. Немцы думают, у нас там армада танков, а их всего-то… два. — Зря сказал. Вот поймают меня, будут пытать… — Мастер мрачно усмехнулся. Командир махнул рукой. — Типун тебе на язык! Отставить болтать, иди спать. До выхода меньше четырех часов. Поймают его, видишь ли… Мастер лег на продавленную кровать. Она была холодной, но сухой. Мгновенно сморил сон, беспокойный и тревожный: ему все снился его старый родительский дом, двухэтажный, деревянный. Его окна выходили в сад, в котором цвела белая сирень. Они жили там, когда он был еще ребенком, поэтому воспоминания были блеклыми, размытыми, как будто он смотрел на улицу сквозь колышущийся от ветра тюль. Одно только в его сне он чувствовал очень хорошо: яркий, сладкий запах сирени. Он окружал его со всех сторон, приторный, отдающий гнилью… Со двора послышался голос матери, она звала его давно забытым именем, и мастер вздрогнул во сне. Всё: и дом, и забор, и растущая у забора сирень вдруг смешалось в один большой водоворот, и его утянуло туда, как в воронку. Он проснулся весь в поту, дрожащий, с колотящимся сердцем. Толком отдохнуть так и не удалось. Когда он встал, за окном уже сгустилась ночь. Командир о чем-то встревоженно говорил с каким-то лейтенантиком, только что принесшим телеграмму, и махнул мастеру на прощание рукой. Октябрьская ночь, безлунная и глухая, поглотила его, стоило ему войти в лес. Карту он не брал: если бы его взяли в плен, она сказала бы за него больше, чем он сам. С каждым шагом лес становился все более недружелюбным. Сапоги вязли в жиже. Он цеплялся за торчащие ветки деревьев, за корявые стволы иссохших берез, чтобы не погрязнуть в болоте, и кое-где даже полз, промочив шинель насквозь. Внезапно болото закончилось и идти стало легко, земля только слегка пружинила под ногами. Он замедлил шаг и прислушался. До пункта назначения было еще примерно полчаса ходьбы, но только сейчас он заметил, что его окружила подозрительная, практически осязаемая тишина. Такая тишина может возникнуть только если кто-то очень старательно пытается ее поддерживать. Грудь сдавило дурным предчувствием. На заданиях он никогда не волновался и умел сохранять хладнокровие, но сейчас ему казалось, что весь лес ополчился против него и отовсюду, из-за каждого ствола и коряги на него смотрят сотни глаз. Сзади треснула ветка. Мастер резко обернулся и успел заметить только тень, мелькнувшую за спиной, а потом мир провалился куда-то вниз. Он очнулся через несколько секунд, лежа на земле, висок пульсировал болью. Кто-то тут же зарядил ему ногой в челюсть. Следующий удар пришелся в живот, и он свернулся калачиком, закрываясь от сыпящихся ударов. В голове стучала только одна мысль: засада, засада, засада… Мастер судорожно втянул носом воздух, но почувствовал только приторный земляной запах. Его схватили за воротник и задрали ему голову, чтобы ударить снова. Из носа хлынула горячая кровь, он закашлялся, давясь, и снова получил удар, на этот раз в грудь. Один из немецких солдат — а их было двое — что-то крикнул ему, а второй выхватил револьвер и направил мастеру в лицо. — Нет, оставь его. Покажешь шефу. Он может быть полезен. Шеф знает, что с такими делать. Двинь ему еще разок и тащи в дом. — прервал его первый. Он обмяк в чужих руках. Не хотелось облегчать им работу. Его волокли, подхватив под руки, носки сапог цепляли ветки и кочки, и от неудобного положения у него болело все тело. Сквозь черную пооблетевшую листву виднелось грязно-серое небо. Фрицы о чем-то переговаривались между собой, и когда ему показалось, что они достаточно отвлеклись, он дернулся из последних сил, отпихнув локтем одного и пнув под колено второго. Этого оказалось недостаточно. Возможно, прием сработал бы, если бы оба солдата не были вооружены, а его голова не кружилась от ударов, но сейчас все было в точности наоборот, и силы оказались неравны. Его снова подхватили и ударили прикладом по затылку, и он повалился как подкошенный. В глазах потемнело, он потерял сознание. Это было мутное и темное забытье. Оно утащило его в свою бездну, закрутило и бросило вперед и вниз. Вновь заколыхался тюль, июньский ветерок принес запоздалый запах сирени, солнце пригрело, как в первый раз после жестокой и затяжной зимы. Кружевные салфетки на крохотном столике, вытащенном в сад, затрепетали на ветру. Он очнулся на полу. Голова гудела, перед глазами все плыло. Мастер видел только размытые силуэты в серых пальто и огонь, дрожащий в печи. По-видимому, его затащили в дом и бросили у входа, сапоги, заляпанные грязью, остановились прямо перед его лицом. Немцы негромко переговаривались, он разобрал слова «русский» и «оставить». Откуда-то справа негромко звучал джаз. Навязчивая музыка вкручивалась в мозг, как штопор в винную пробку. Пахло чем-то жареным. Все это было таким диким, и ему начало казаться, что удар по голове оказался смертельным, и он попал в ад. Помнится, Достоевский сравнил ад с банькой с пауками… Для мастера все оказалось даже прозаичнее. Изба, полная фашистов, запах мяса и курева, и эта проклятая музыка. Почему-то у него не возникало сомнения, что в аду должен играть именно джаз. Сверху отчетливее послышались голоса, но он с трудом различал иностранную речь. Немецкий язык мастер знал хорошо, однако после того, как ему чуть не проломили череп, соображал он так себе. Его подняли и усадили на стул, руки крепко связали за спиной. Плечи сразу же начали неметь, но он был так измучен побоями, что не обращал на это внимания. В комнате было тепло. Он подумал, что через полчаса уже должен был выдвигаться назад, а через два вернуться обратно. Интересно, пошлют ли за ним еще кого-нибудь, кто так же глупо попадет в засаду? И куда девался Латунский? Не дошел? Оказался предателем? Страшно хотелось курить, чаю, а еще приложить холод к болящей голове. С трудом разлепив ресницы, влажные от пота и крови, он посмотрел перед собой. На стуле напротив вальяжно развалился лобастый немецкий офицер. Он покачивал головой в такт звучащей из патефона музыке и смотрел прямо на мастера. Их разделял деревянный стол, на котором стояла масляная лампа и лежал Браунинг. Мастер уставился на немца, с трудом переводя дыхание и пытаясь справиться с кружащим голову ужасом. — Ку́рите? — спросил немец на русском.