Восток, запад

      — Курите? — спросил немец на русском.       Мастер сглотнул. Его тошнило, во рту чувствовался солёный вкус крови, и перебить его сигаретами было бы как нельзя кстати. Но брать из рук фрица даже завалящую папиросу...       — Развяжите ему руки, —       скомандовал фриц.       Стоящий позади него солдат неохотно развязал веревку, которую несколько минут назад затянул так плотно, что на запястьях мастера проступили красные следы.       Мастер потер затекшие и саднящие руки и выпрямился на стуле. Фриц улыбнулся и протянул ему здоровенный портсигар, битком набитый сигаретами.       — Теперь будете курить? Это хорошие, немецкие.       Рожа у фрица была наглой. На лице выделялись очень ярко губы, растянутые в ухмылке, и блестящие светлые глаза. Волосы были зализаны назад, открывая высокий лоб.       В немецкое командование часто брали тех, кто худо-бедно говорил на русском. Этот, правда, говорил недурно. Явный акцент — картавая «р» и твердость в тех согласных, где ее быть не должно придавали его безобидным репликам угрожающее, но вместе с тем завораживающее звучание.       У мастера опять закружилась голова. Непослушными пальцами он взял сигарету из увесистого портсигара. Немец с ухмылкой протянул ему зажигалку. Пламя на ней вздрогнуло от неровного дыхания мастера, со второй попытки он поджег сигарету и с удовольствием затянулся. Всю войну он курил только махорку и вернуться к качественному табаку было приятно. Курево и правда оказалось хорошим, а дым, заполнивший легкие, принес облегчение.       Подрагивающей рукой мастер убрал со лба налипшие волосы. Пора было подстричься, но у него все не хватало времени. Теперь-то, конечно, было уже наплевать. Он чувствовал, как смерть дышала ему в спину. Это был всего лишь вопрос времени: убьют сразу или помучают какое-то время, а потом уже убьют. Не все ли равно? Раз он попался, назад дороги нет. Еще уходя на фронт, он решил, что предателем не станет. Судя по скучающей роже фрица, развлечений тут было немного. Тот, однако, снова его удивил.       — Будете пить? Коньяк? Водку? Вы любите водку, как все русские?       — Вот вы, я смотрю, любите стереотипы, — ответил мастер.       — Так будете? — немец снова противно улыбнулся. Его белоснежный оскал действовал мастеру на нервы.       Он промолчал и немец не спеша поднялся, подошел к буфету и достал оттуда бутылку и два стакана.       — Я всегда считал, что нельзя разговаривать о важных вещах, при этом хотя бы чуть-чуть не выпив. Тем более, когда речь идет о танках, — рассуждал он насмешливо, повернувшись к мастеру спиной. — Алкоголь развязывает язык. Главное в этом деле не переборщить.       Мастер сглотнул вязкую слюну и до него донёсся слабый, хриплый голос, который оказался его собственным.       — Я бы хотел воды.       — И вы ее получите. Но чуть позже. Как вы понимаете, у нас тут не ресторан и заказы мы не принимаем. Я бы сказал, что буду к вам снисходителен, но только если вы пойдете мне навстречу.       С этими словами он откупорил бутылку и налил полный стакан, пододвинув его к мастеру.       — Пейте.       Мастер не двинулся с места. Он знал, что будет, если он выпьет. Его поведет. После чая и бутерброда с маслом, которые он съел несколько часов назад и от которых уже ничего не осталось, водка опьянит его, как свинью.       — Я вижу вы хотите пить, но больше ничего не получите, пока мы с вами не поговорим. — заявил немец.       Мастер еще раз вгляделся в его лицо. Нет, там не было и намека на садизм, но в светлых глазах читалась откровенная насмешка. Дрожащей рукой он взял стакан и поднес к лицу. В нос ударил запах спирта, а когда он отпил, губы мгновенно защипало, и он скривился. С каждым глотком пить хотелось все больше, и он осушил стакан под веселое «Оп-ляя!» раздражающего немца.       На голодный желудок водка пошла плохо. Она обожгла горло и разлилась внутри обманчивым теплом, после которого, как правило, следовало омерзительное опьянение, наступающее быстро и безжалостно.       — Не думайте, что это все стереотипы. Мы тоже любим водку, — немец наполнил и свой стакан, правда всего лишь на треть, — За победу Германии! — он залпом выпил и зажмурился.       Мастер хмуро уставился на свои руки. Под ногти забилась земля. Было бы неплохо привести себя в порядок, он не мылся уже несколько дней, а от ползания по земле, спанья в одной и той же рубашке несколько ночей подряд и таскания по болотам он чувствовал себя грязным.         — Мои подчиненные доложили, что наткнулись на вас тут, совсем рядом. По моим данным вы должны были встретиться где-то здесь с человеком из другого отряда.       Мастер молчал. После водки страшно хотелось закусить. Разбитые губы и нос до сих пор щипало.       — Ах, простите мне мою забывчивость. Может, вы голодны? Есть сосиски. Ганс! Принеси сосиски нашему русскому другу.       Толстый фриц, до этого куривший в окно, лениво развернулся и ушел в другую комнату. Через минуту он вернулся с чугунной сковородой, в которой лежали жареные сосиски. В комнате мгновенно аппетитно запахло, и мастер почувствовал, что от запаха еды пьянеет еще сильнее. У него снова закружилась голова. Он тупо смотрел на сосиски, офицер тем временем пододвинул сковороду и вилку ближе к мастеру.       — Ешьте, я вас угощаю. Как гостя.       Испытывая отвращение к себе и ко всей своей жизни, мастер взял вилку. Немец наблюдал за ним без тени улыбки, но в его взгляде таилась насмешка.       — Ну что же, герр мастер, расскажите, зачем вы хотели встретиться с товарищем, — это слово немец произнес особенно едко, — Латунским.       — Откуда вы знаете, как меня зовут?       — Догадался. Я знаю вас. Если бы я вас не знал, то велел бы расстрелять, — развел руками фриц, — Но, как видите, вы еще живы. И я хотел бы, чтобы так оставалось и дальше. Я очень расстроюсь, если придется пустить вам пулю в лоб, а Фридрих расстроится, если придется тащить вас через весь двор в компостную яму. Ему не нравится физический труд. Правда, Фридрих? Для того, чтобы не расстраивать нас, вам только и потребуется, что рассказать мне, где вы прячете пятьдесят танков. Их же пятьдесят?       Мастер молчал. Он уже решил, что не скажет ни слова о том, где стояли два танка, два, а не пятьдесят, как думал немец. Это было смешно. Он бы и рассмеялся, особенно когда немец сказал «пъятьдъесят». Он что, сошел с ума?       — Что ж.       Мастер молча смотрел, как немец наливает ему еще одну стопку.       — Если для того, чтобы рассказать мне это, вам требуется еще, только скажите, — с наигранной любезностью заявил тот.       Сосиски даже остывшие были очень вкусные, а он не ел ничего, кроме хлеба и чая, уже почти сутки. Он обвел загнанным взглядом комнатку. Кроме водки, сосисок и лампы на столе ничего не было. Браунинг фриц предусмотрительно убрал, как только мастеру освободили руки. Перед глазами снова все поплыло. Его замутило, то ли от недосыпа и голода, то ли от страха, а может и от всего вместе, и он неловко повалился вперед, уперевшись лбом в сухую древесину столешницы.       Сквозь пелену тошноты и головокружения он почувствовал, что его встряхнули, но толку от этого не было.       — Я думаю вы и сами понимаете, что лучше вам не… не валять дурака. Кажется, так у вас говорят?       — Я не буду, — прохрипел мастер, снова теряя сознание, и услышал над собой негромкий смех.       — Вот и славно. Вам дурно. Ну что ж, это пройдет. У меня много времени. Могу и подождать.       Очнувшись, он не открыл глаза сразу. Прислушался к ощущениям. По-видимому, его замутило из-за травмы головы. Было это сотрясение мозга или что-то хуже, он не знал.         — Я так и не представился вам. Меня зовут Воланд, — по-видимому, он наблюдал за ним и безошибочно понял, когда мастер пришел в себя. — Может быть, вы хотите чего-то еще? — любезно поинтересовался немец.       Мастер открыл глаза и затравленно посмотрел на него.       — Я хочу воды.       Воланд долго рассматривал его.       — Я же не изверг, — изрек он с маниакальной улыбочкой. — Будет вам вода.