Восток, запад

      Смеркалось. К концу подходил второй день в плену. Мастер сидел, привалившись спиной к стене и мечтая с закрытыми глазами. Сегодня они поговорили утром, но Воланд быстро оставил его в покое. Мастер знал, что это ненадолго, весь день у него заходилось сердце пришлось успокаивать себя дыхательными упражнениями, которые всегда давались ему плохо. Воланд валялся на печи, иногда дремал, иногда читал что-то, покачивая в воздухе ногой в сапоге. Около восьми часов в сенях послышалась возня, грязная немецкая ругань и вопли, и Воланд заинтересованно приподнялся со своего ложа, а потом и вовсе спрыгнул на пол. В комнату вывалились трое. Двое немцев держали третьего, он был одет в советскую форму, голова с жидкими волосами свесилась на грудь. Воланд подошел к нему, но обернулся на мастера. — Ой-ой-ой, кажется, один ваш приятель у нас! Может, нужно  устроить вам дружескую встречу? Или хотите посмотреть на все со стороны? Мастер взглянул в сторону человека, которого оставили у двери. Когда тот поднял голову, мастер узнал в нем Латунского. Тот служил в партизанском отряде, и они пересекались дважды или трижды, так и не успев толком познакомиться. С ним мастер и должен был встретиться вчера, и встреча эта наконец случилась, пусть и при других обстоятельствах. Воланд скрестил руки на груди. — Вы из одного отряда? Осаф (кажется, так его звали?) замотал головой. — Но вы знаете, где они прячут танки? Мастер встретится взглядом с Латунским, прочитав там такой чистый страх, что поспешно отвернулся. Воланд достал револьвер и без предупреждения выстрелил Латунскому в колено. Тот дернулся, взвыв. На пол брызнула кровь. — Я устал от несговорчивых русских, — пробормотал Воланд, прикрывая рукой глаза, словно его замучила мигрень. — Я все расскажу! — взвыл Латунский. — Их пятьдесят? — Нет... Меньше. Я не знаю! — Сколько? Где они! Сколько людей в гарнизоне? Мастер тяжело поднялся с места, и Ганс тут же навел на него автомат. — Он не знает. — спокойно сказал мастер, обращаясь к Воланду. Некоторое время они смеряли друг друга взглядами. — Вы знакомы? — Спросил Воланд. — Нет. — соврал мастер. — Вы врете. — Да. Но о танках ему ничего не известно. Это правда. — Правда… — протянул Воланд, — Пусть будет по-вашему, — он широко улыбнулся, — Если так… расстрелять его. Все произошло так быстро, что мастер не успел даже пожалеть о том, что вмешался. Воланд холодно взглянул на Ганса, а потом указал пальцем на Латунского. Двое солдат схватили его под руки и потащили к выходу. Мастер смотрел в перекошенное лицо и не испытывал ничего, кроме глухой тоски. Да, это была война, и он был готов к ней… готов ли? Может, это все была иллюзия? Сейчас его разрывали противоречивые чувства, ему было больно, страшно, неприятно, и вместе с тем он испытал облегчение от того, что на его глазах никого не пытали. Во дворе послышались крики и звуки борьбы, а потом грянул выстрел и все утихло. Воланд скучающе обошел комнату, снова оказавшись напротив, оперся руками о спинку стула. — Значит, он не знает. А вы знаете. Мастер поднял на него взгляд и посмотрел в глаза. — Со мной вы поступите точно так же? — Нет, милый мастер. Если вы расскажете мне больше, я не стану вас убивать. Вы поедете с нами и станете свидетелем победы славного Третьего Рейха, а потом я представлю вас своему командиру. — Я вцеплюсь ему в глотку, как только буду иметь такую возможность. Воланд громко расхохотался. Смеялся он очень странно, морщил нос и жмурился, от чего вокруг его глаз собирались морщинки. — Ну, конечно. На вашем месте я бы и сам так сделал. Хотя это не очень умно, порой нами руководят эмоции, и мы не можем их контролировать. Я пошутил. Я отпущу вас. Отпущу, если вы все мне расскажете. Вы сможете вернуться в часть и встретить свою смерть с доблестью, сражаясь против немецкой армии, как и хотели. — Вы думаете, я смогу вернуться к своим товарищам, зная что я — предатель? — На войне случаются вещи и похуже, — раздраженно возразил Воланд. — Я мог бы отрезать вам пальцы. Выжечь на вашем лице свастику или загнать под ногти гвозди. Методы, знаете ли, бывают разные. Мастер смотрел на него и понимал, что тот говорил серьёзно. На лице Воланда не было и тени улыбки. Мастер опустил глаза. — Я ничего не скажу. Делайте что хотите. Воланд хмыкнул. Видно было, что он еще не разозлился, и весь их разговор был для него увлекательной игрой, которой он наслаждался. — Возможно, вы даже выживите, — сказал он, — Отделаетесь оторванной рукой или легким ранением в голову. И отправитесь в тыл, а там, кто знает? Может, больше никогда и не вернетесь на войну. Она же опостылела вам, дорогой мастер, так опостылела. Я прав? Никто не любит войну. — Но мы выигрываем, — упрямо заявил мастер. — Нет! — глаза Воланда блеснули. — Они выигрывают! — он махнул рукой в сторону окна. — А вы здесь, со мной, замерзший и простуженный, с разбитым лицом и головокружением, вы здесь, пока они там. Неужели вы не видите разницу? Горечь сочилась из его слов, прикрытая легким налетом усмешки. — Вы устали видеть, как гибнут ваши товарищи, как люди вроде меня безжалостно пытают и убивают их. — продолжил он, — Вы тоже пленный. Защищаете родину, которая выдает вам еду по карточкам. Плевать хотели на друзей, лишь бы не разболтать секретов советской армии. — Я не хотел войны. Воланд резко втянул носом воздух и вдруг ударил кулаком по столу так, что стоящая на нем кружка подпрыгнула. Мастер вздрогнул и отшатнулся. — По-вашему, я ее хотел?! — рявкнул Воланд, и его спокойное минутой ранее лицо перекосилось от злости. — Вы идиот. Мастер рассмеялся. Хотя смех это был скорее истерический, ему стало легче. Он вдруг понял, как на самом деле похожи они были с Воландом. — Кем вы работали до войны? — спросил он осторожно. Воланд поднял бровь. На какое-то мгновение мастеру показалось, что он не ответит. Но тот вздохнул и снова уселся за стол, сложив перед собой руки. — Я был профессором. Преподавал в венском университете теологию. — спокойно ответил он. Мастер удивлённо приподнял брови. Разумеется, не все немецкое командование состояло сплошь из армейских, некоторые были политиками, врачами, но университетский профессор? Теология? Это никак не вязалось с тем, что говорил Воланд, как он выглядел и как себя вел. — Вы австриец. — вместо кучи вопросов, которые так и вертелись на языке, неловко уточнил мастер. — Вовсе нет. Я родился в Берлине. Потом уже переехал в Вену. — Откуда вы знаете русский? — Очень много вопросов вы задаете. Воланд с сомнением взглянул на него. По-видимому, короткий разговор о самом себе успел ему наскучить. — Кто вы? Вернее, кем были? — спросил Воланд. — Я историк. И писатель. При воспоминании о работе мастер улыбнулся. Он всегда с теплотой относился и к своему делу, и к своим творениям. И пусть писал он в последнее время все больше в стол, это все равно было ему дорого. Как много он бы отдал сейчас, чтобы оказаться в своем подвальчике на Мансурском, сидеть за столом при теплом свете лампы и не спеша писать новую пьесу, наброски для которой уже были в голове. Воланд подался вперёд. Его внимательный взгляд вцепился в лицо мастера. Тому показалось, что по чьей-то непостижимой воле Воланд может читать его мысли и видеть его насквозь. В нем крылось что-то нечеловеческое, и дело было не только в имени. Весь его облик, его одежда, его жесты, его змеиная улыбка, подвижная, неуловимая мимика и вкрадчивый голос — все это производило очень странное впечатление. — Как интересно. Вы пишете сейчас? — спросил Воланд. — Все больше для себя. Некоторые рукописи я начинал уже на фронте. Он вспомнил, как еще неделю назад, пережидая обстрел, лежал в окопе, а во время затишья дописывал главу романа. Его новая идея ему нравилась, и жаль было, что на нее оставалось так мало времени. — Они и сейчас с вами? Мастер поднял на него удивленный взгляд и хлопнул ладонью по грязной шинели, которая лежала рядом. — Да. Они здесь. Зашиты в подклад. Воланд посмотрел на него с еле заметной улыбкой и вдруг протянул руку. — Дайте почитать. — Прямо сейчас? — Да. Прямо сейчас. — Дайте нож. — А вы не сбежите? — с подозрением спросил Воланд. — Штука. — он достал складной нож и протянул его мастеру. Тот распорол подклад, достал оттуда тонкую кожаную папку. Кое-где листы все же измялись и подмокли, но текст был разборчивым, и он отдал рукопись Воланду. Это была свежая его рукопись. Воланд взял ее с осторожностью, открыл и перевернул первый лист. — «Великий канцлер?» Как интересно. Воланд откинулся на стуле и погрузился в чтение. Мастер сидел, опустив голову и считая трещины на дощатом полу. Время шло, и мастер прикрыл глаза, погрузившись в полудрему под тихий шелест страниц. Наконец Воланд закрыл рукопись и отложил ее на стол. Его нечитаемый взгляд обратился к мастеру, и он долго молчал, прежде чем сказать. — Удивительно. Никогда не читал ничего подобного. Но почему у него нет имени? У дьявола так много имен, и ни одно из них вы не использовали в своем тексте. Мастер слабо усмехнулся. — Я его еще не придумал. Но оно обязательно будет. Воланд фыркнул. — Вы очень интересно пишете. Будь мы не на войне, я бы обязательно попросил вас после дать мне почитать полную версию вашего «Великого канцлера». Кстати, название это окончательное? — Нет, я еще думаю. — Правильно, думайте.  

***

— Я признаюсь честно: я не хочу вас убивать. И пытать тоже не хочу, сколько бы я ни расписывал прелести пыток, я не способен на них, особенно когда… — Воланд осекся. — В общем, придется забыть об этом. Но вы просто не оставляете мне выбора. Без сведений, которые вы можете дать, вы бесполезны. Отпустить вас я тоже не могу. Что же мне делать?   — Я не знаю. — признался мастер. — Вы играете в шахматы? — Когда преподавал, часто играл с коллегами. — оживился Воланд. — Я тоже. Правда, больше сам с собой. — Шахматная доска у меня есть. Тогда сыграем? Уговор такой: если выиграю я, то вы рассказываете мне все, что я хочу знать, если вы — я отпускаю вас на все…как у вас там? Четыре стороны. Хотя, поверьте, сейчас у вас не много вариантов.   — Хорошо. Я согласен. Воланд принес из другой комнаты потертую походную шахматную доску. Они молча расставили фигуры, затем Воланд по традиции снял с доски черную и белую пешки и с заговорщическим видом перемешал их в ладони, после выставив два кулака перед мастером. — В какой? — В правой.   — Вам сегодня везет, — Воланд протянул ему белую пешку. — Белые ходят первыми. Хотя у вас в стране это, кажется, не сработало. Первыми оказались красные, не так ли? Они стремительно разыгрывали партию, и мастер видел, как Воланд расслабленно передвигал фигуры по доске, почти не огорчившись, когда сначала был захвачен его слон, а через некоторое время черная армия лишись сразу двух ладей. — Шах и мат, — наконец с усталой улыбкой произнес мастер.   Воланд слегка растерялся, но потом покачал головой.   — Вы же не думали, что я был серьёзен, когда обещал отпустить вас? Мастер пожал плечами. — Нет, не думал. Но, признаться, соблазн выиграть у вас все равно перевесил здравый смысл.   Воланд вздохнул и взъерошил волосы на затылке. — Ладно. Чтобы все было более или менее честно, можете попросить у меня что-нибудь. Что-нибудь кроме свободы, разумеется. Мастер задумался. Он хотел вымыться и переодеться, но чистой одежды у него не было. — Я хотел бы побриться. Воланд заулыбался. — Надеюсь, обойдется без попыток перерезать себе горло. — Разве я похож на самоубийцу? — Даже не знаю.

***

В сенях маячили два силуэта, мастер осторожно подвинулся, чтобы лучше их видеть. Спиной к нему стоял Воланд. Другой фриц что-то втолковывал ему. — Он ничего не говорит? Может, все же использовать кусачки? Или пилу? — Думаю, это бесполезно. Я знаю таких людей. Мы избавимся от него и найдем кого-нибудь посговорчивее. Я сделаю это сам завтра утром. Можешь быть свободен, Ганс, — негромко ответил Воланд. Ганс вышел, Воланд еще некоторое время стоял к мастеру спиной, склонив голову, а потом зашел в комнату. — Значит, так вы решили? — спросил мастер, и когда лицо Воланда изменилось, ему захотелось рассмеяться. — Я должен был догадаться, что вы понимаете по-немецки. — Совсем немного. Это уже не имеет значения. Воланд достал сигарету и нервно закурил, комната наполнилась табачным дымом. Они молчали. Потом Воланд кинул на него быстрый взгляд и вышел. Мастер закрыл глаза. Вот и всё. Признаться, глупо было надеяться на что-то кроме такого конца. Его вдруг одолела такая глухая тоска, что захотелось выть. Он вспомнил Москву, свой дом за калиткой и увитую плющом беседку, где проводил тихие вечера за рукописями и чашкой крепкого чая с сахаром. Против воли он обменял это все на дни на фронте, на лишения и вот сейчас — на смерть. Он не спал всю ночь, изнывая от отчаяния, которое душило его с каждым часом все сильнее. У него не было сил плакать, и ожидание смерти так измучило его под конец ночи, что он мог только лежать в бессилии. Около семи утра в замке провернулся ключ, зашел Воланд. Как и всегда он был безупречно одет, гладко выбрит и причесан. От него пахло одеколоном. — Доброе утро, — поздоровался Воланд. — Доброе утро, — ответил мастер, поднимаясь навстречу. Воланд оглядел его с ног до головы и смахнул невидимую пылинку с рукава. — Пойдем, — сказал он, — Свежий воздух полезен для здоровья. Они вышли на улицу. Утро только занималось — серое, но действительно свежее. Вдалеке черным силуэтом виднелся лес. Воланд достал из кармана портсигар и протянул мастеру, взял сигарету и себе. Щелкнула зажигалка, они закурили, смотря на зеленоватое и холодное небо над горизонтом. Мастер перевел взгляд на Воланда, его лицо слегка терялось в сигаретном дыму. — Как вас зовут? — хриплым ото сна голосом спросил мастер. — Что вы имеете в виду? — Воланд — это же фамилия.  — Ах, вы об этом. Да, Воланд — это фамилия. Меня зовут Теодор.  — Вы думали, чем будете заниматься после войны, Теодор? Воланд закашлялся и отшвырнул сигарету, посмотрев на мастера. В его глазах читалась такая тоска, что мастер невольно отшатнулся. — Я не думаю об этом. — резко ответил Воланд.  Сигарета закончилась, и он, затушив окурок, отбросил его в сторону. У мастера не было сил сопротивляться. Воланд грубо толкнул его в плечо, и он упал на мокрую землю, зачерпнув коленями грязь. Послышался звук взводимого курка. Воланд смотрел на него со смесью страха и злости, направив револьвер ему в грудь. — В последний раз, — процедил он, — ты скажешь мне, где вы их прячете? Это твой шанс. Не упускай его. Мастер замотал головой. Силы покинули его, не осталось их даже на то, чтобы говорить. Он только смотрел на Воланда снизу вверх, и думал, что ни при каких других обстоятельствах они бы не встретились, что только война могла свести их — профессора теологии венского университете и русского историка — вместе.  Между ними было расстояние около метра, он ждал этого выстрела, ждал, как освобождения. Вдруг губы Воланда дрогнули.    — Беги, — процедил он, слегка опуская револьвер, — беги, мастер. Не до конца понимая, что от него хочет Воланд, мастер с трудом поднялся на ноги. Какое-то время они с Воландом смотрели друг на друга. Взгляд Воланда смягчился. Он уронил руку, сжимающую револьвер. — Я же сказал: беги. Это — в последний раз. — тихо и обречённо проговорил он.  Мастер попятился к лесу, а потом развернулся бросился бежать, не оглядываясь. Ноги заплетались от усталости, но желание жить было сильнее. Удивительно, каким порой сильным оно может быть. Стволы деревьев мелькали желто-серой массой где-то сбоку. Лес манил своей чащобой, в которой с легкостью можно было укрыться. Вслед ему прозвучало два выстрела. Он завернул в лес и бежал до тех пор, пока легкие не обожгло огнем. Нога зацепилась за какую-то корягу и он упал, прижался щекой к холодной земле и заплакал от облегчения. Все было кончено.