Человеку нужен человек.

И снова утро. Снова запах вишни на пижаме. Знать бы, откуда он там взялся. Может, Миронов крадёт его вещи по ночам, возит в машине и приносит обратно? Вряд ли. Снова отрезвляющий холодный душ и старание двигаться тише, чтобы не разбудить сестрёнку. Снова разглядывание пятна от зубной пасты на футболке. Растрёпанные волосы, которые давно пора подстричь, или хотя бы найти расчёску. Готовка блинов на двоих. И тишина, наполненная лишь дыханием и стуком сердца. Максим думает о музыке. Точнее о том, что действительно стоит начать играть, как раньше. Вчера перед сном он долго гуглил преподавателей, прекрасно понимая, что не потянет уроки финансово. Да и времени свободного почти нет. Думает и о вчерашнем «свидании». Их разговоры — это важно, но больше всего щемит сердце от воспоминаний о их душевной и физической близости в те мгновения в галерее, у реки и в машине. Горячий душ так не согревает, как мысль о том, что он действительно может быть кому-то важен и интересен. Что кто-то, кроме Серого, может о нём действительно волноваться. Кстати, о друге. Максим думает о том, что стоит ему рассказать. Конечно, тот попытается выпытать всё, но что оставить личным и сокровенным? Казалось, времени, чтобы это решить, вагон и маленькая тележка, но, словно услышав эту мысль, Бурый появляется сообщением в телефоне. Просит прийти или напрашивается в гости сам — непонятно. Но он явно чем-то взбудоражен, раз срочно просит встретиться. Интересно, насколько он высоко будет прыгать от счастья, когда узнает, что Веренин думает вернуться к музыке? Максиму не до прогулок — вчера он уже оставил Машу одну, пора провести с ней время. Поэтому Серый сам идёт к ним. К сожалению Маши — без Гранда. Откупится позже мороженым. Друг через полчаса вваливается в квартиру почти без стука, с улыбкой до ушей и сходу выдаёт: — Мы с Викой замутили! — сгорая от нетерпения, говорит Серый. — Замутили что? — спрашивает подоспевшая Маша. — С какой Викой? — одновременно с ней уточняет Максим. — Из твоей кофейни! Мы встретились случайно и разговорились. Ты прикинь, у неё дома гора мерча по «Финесу и Фербу»! О, боги! — Ты был у неё дома? — изумлённо переспрашивает Максим. — А что такого? — разуваясь и стягивая бомбер, отвечает Серый. — Сам по гостям ведь шастаешь. Это не звучит как упрёк, но Веренин всё равно напрягается. Как минимум потому, что рядом его младшая сестра, которая слушает всё слишком внимательно, навострив ушки. Пока ей рановато узнавать, что её брат-гей совершенно не по-дружески общается со своим преподавателем. — Ничего подобного, — отрицает парень, одновременно бросая Бурому взгляд: мол, лучше это при ней не обсуждать. Бурый намек кое-как понимает, но все равно получает подзатыльник, пока плетется на кухню. Чтобы не повадно было. Может, он так подстегнет друга помолчать о Миронове и побольше рассказать про Вику и их историю любви. Чай с блинами улетают в рот Серого, как обычно, с невероятной скоростью. Будто для него и были сделаны. Конечно, Максим мог бы его за это пожурить, но друг так светится, что простить такую шалость совсем несложно, учитывая, что Бурый и не такое от Максима может порой стерпеть, потому что считает, что наведение порядка у него дома — хуже съеденной кастрюли супа. Хотя никакого супа холодильник Серого никогда не видел. Когда тарелки вымыты, а Бурый с Машей накормлены, появляется шанс, наконец, поговорить наедине. Не гоже такое обсуждать при ребенке. Максим внимательно выслушивает объёмный монолог о том, какая Вика чудесная и замечательная. Пинает пару раз Серого в ответ на обвинения, что Максим не познакомил их раньше. А ещё узнаёт, что «встреча» обошлась без интима — просто посиделки с пиццей у Вики дома. Не сложно угадать, что именно они смотрели. Веренин тоже не остаётся в стороне и рассказывает про вчерашнее «свидание», делая акцент на своих мыслях вернуться к музыке, отчего Серый ожидаемо приходит в восторг, едва не подпрыгивая на месте от счастья и восхваляя Миронова. — Надо ему позвонить и спросить, что он там тебе подмешивает, — восклицает он. — Я столько времени старался тебя образумить, а ему потребовалось три часа! Три! На крики, само собой, прибегает Маша, которую Серый тут же подхватывает на руки и начинает кружить. Девочка, хоть и не совсем понимает, в чём дело, но радуется не хуже друга. Лишь бы он не переставал её вертеть. Максим же готов зарыться в одеяло с головой от смущения и какого-то странного чувства, будто Александр для него, как гипноз. Три часа — и он правда сдался. Почему так легко было это принять? Почему захотелось подумать над чужими словами и поверить в них? Максим вспоминает ту сцену на кухне Александра, когда он, пусть и пьяный, за несколько минут принял решение наплевать на свои принципы и опуститься на колени. Это ужасно неправильно, это поступок отчаявшегося человека. Это действительно мерзко. Но он бы не сделал этого, если бы знал, что ему причинят боль. Наверно. Раньше Веренина не посещала такая мысль, но, похоже, он подсознательно доверился этому человеку. Он не отпрянул от поцелуя на крыше, хотя именно с такого и начались пытки Антона. Так в чём причина? С этими мыслями Максим просидел до самого ухода Серого. Вёл себя с ним как обычно, пообещал ещё поискать преподавателей и, если что, обратиться за помощью с деньгами. Но друга уже нет в квартире. Мама пришла. Маша с ней. Максим с гитарой у себя в комнате. Играть на улице перед людьми было тяжело. Думать о том, чтобы вернуться к этому — сложно. Очень сложно. Настолько, что паника, словно давно забытая, наступает. Совсем недавно Веренин думал, что приступы остались в прошлом, что он больше не почувствует этот липкий страх. Но вот он — пожалуйста, получите и распишитесь. В голове ураганом начинают кружить очевидные вопросы о будущем. Что будет потом? Что, если руки не вспомнят? Что, если всплывут самые потаённые воспоминания? Что, если? Максим не берёт в руки лезвие — это не та боль, и не та паника. Максим берёт водку. Даже ему самому не понятно, где и откуда он её достал. Видимо, из запасов отца. Парень просто понял, что новые шрамы в этот раз ему не помогут. Раньше он никогда не злоупотреблял алкоголем, потому что видел, что после творилось с его родителями. А сейчас будто все изменилось: он хочет на короткий срок забыться. Пьет, чувствуя противный горький вкус, но не останавливается. Перебирает струны, мечется по комнате, но все равно старается не шуметь. Маша не должна это увидеть. От этого ещё хуже. Глоток, второй, третий… А спустя час, какими-то неведомыми силами он оказывается в районе Миронова. Пара минут пьяных раздумий. Попытка принюхаться и понять — пахнет ли от него алкоголем. Быстрый ритм сердца. А затем — звонок. И одна фраза, произнесённая полушепотом: — Мне страшно, Александр Михайлович.

***

Александр весь день хотел написать Максиму — просто спросить, как у него дела. Соскучился, как ребёнок, хотя давно уже не маленький. Как только оказался дома, сразу начал переживать: не перегнул ли палку своими словами? Выплеснул накопившуюся усталость в зале, а потом ломал голову, как бы помягче донести свою мысль. Но так и не открыл окно чата. А вечером, точнее, почти ночью, когда он уже приготовился ко сну, кто-то начинает звонить. Максим. Парень сбивчиво дышит. Вокруг — шум, будто он на улице. А голос, охрипший, напряжённый, произносит только одно: ему страшно. И теперь не только ему. Не понятно почему, но сейчас это будто не важно. Моментально, словно рефлекторно, волнение о состоянии Веренина разрастается где-то внутри. Он ему нужен. Прямо сейчас. Стараясь звучать максимально спокойно и сдержанно, Миронов спрашивает, где находится Максим. И, узнав, что тот буквально у его дома, запрыгивает в кроссовки, и, забыв про куртку, мчится вниз. Как он туда попал? Что случилось? Хотел бы Миронов знать. Всё бесчисленное количество этажей, что он проезжает на лифте, думает только об этом, а сердце вместо «туц-туц» выдает «помоги ему, защити». У дома его дожидается взлохмаченное нечто, что сидит на асфальте и дрожит не то от холода, не то от страха. Фонари едва освещают сутулую фигуру, а свет от ламп отбрасывает бесформенную тень на асфальт. Серое пятно настолько скрючившееся, что тяжело даже понять, парень это или девушка. Но Александр узнает Максима из тысячи. Это он. Мужчина мгновенно оказывается рядом и заставляет Веренина посмотреть на себя. Чувствует запах алкоголя, замечает высохшие дорожки слёз — и пугается. Проверяет зрачки, мысленно благодаря себя за то, что успел перед выходом надеть очки. А Максим молчит. Будто сам не осознаёт, где он и кто перед ним. Только смотрит пронзительно и загнанно дышит. Кажется, в какой-то момент его путешествия до дома преподавателя он бежал. Крепкие руки помогают подняться и удерживают. Студента просят хотя бы попытаться идти, чтобы не замерзнуть, стоя на месте, но он еле передвигает ноги и всё так же молчит. А Александр не спрашивает. Не здесь. Даёт возможность побыть в тишине до прихода в квартиру, хотя злится и напуган до чертиков одновременно. В лифте они едут, опираясь друг на друга. Заходят в квартиру так же, шатаясь. Миронов понимает, что ситуация патовая, поэтому раздевает Максима сам: сначала опускается на одно колено, чтобы освободить от запачкавшихся кроссовок, а потом, поднявшись, снимает с плеч куртку. После ведёт его к раковине — помыть руки и худо-бедно умыться. Осматривает открытые участки тела, и, не обнаружив ран, оставляет парня в своей спальне и уходит за водой и таблеткой от головы. Неизвестно, сколько тот выпил, поэтому заодно прихватывает тазик из ванной. На всякий случай. Вернувшись, Миронов застаёт картину маслом: Максим, задрав футболку, лежит на спине поперёк кровати в позе звезды и смотрит в потолок. Он больше не дрожит, но всё еще молчит и никак не реагирует на происходящее — и это пугает не меньше. Молчание — худшее, что может быть. — Максим? Что произошло? — тихо интересуется Александр, надеясь, что на него обратят внимание. — Я думал о твоих словах, — начинает Веренин, сразу переходя на «ты», но всё еще не глядя в сторону мужчины. — Потом нашёл водку. А потом не думал. Пришёл. — Ты напился? — обеспокоено спрашивает мужчина, — Почему? Я тебя обидел? — Нет? Не знаю. — Почему ты пришёл в такое время и в таком состоянии? — начинает закипать Миронов. Похоже, никакой беды не случилось, а тревога за то, что могло произойти с пьяным парнем, только сильнее давит на грудь. — Мне стало страшно, — почти без эмоционально отвечает парень. Александр тяжело вздыхает и присаживается рядом. Он понимает, что Максим сейчас в подвешенном состоянии, в его крови кипит алкоголь. Ему, скорее всего, плохо, он ищет утешения. По всей видимости, он пришёл сюда бессознательно. Но это не снижает желания прочитать ему нотацию. Только делает Писа ещё злее. Максим мог нарваться на кого-то в подворотне или не там перейти улицу и оказаться под машиной. Мог потеряться и заплутать. Да что угодно! Всё внутри кричит, что сейчас не время для упрёков, но как же хочется отпустить нормы приличия и начать ругаться. — Максим, ты же понимаешь, что думать надо. Это не больно. С тобой могло что-то случиться. — Не больно? — перебивает парень и начинает смеяться. Больно. Очень-очень больно. Особенно когда твои пальцы кажутся тебе фаршем, неспособным ни на что. Когда ты не понимаешь, как подступиться к инструменту, хотя годами это легко давалось. Когда на тебя давит чувство вины и беспомощности. Когда с другой стороны накрывают слова поддержки от человека, с которым тебе становится спокойней, но ты боишься даже на секунду представить, что у вас может что-то получиться. Потому что ты только начал разрешать себе чувствовать счастье. Александр поджимает губы. Видимо, разговор и нравоучения откладываются. Так же, как и поход в университет завтра утром. Причём для обоих. Прогулы спустя месяц преподавательской деятельности. Браво! Максим, вдоволь насмеявшись, наконец поворачивает голову и смотрит на преподавателя. Улыбается уголками губ, пока из глаз стекают слёзы. Смаргивает влагу и снова отворачивается. Ничего больше не произносит и закрывает глаза. Морфий приходит за ним настолько быстро, что Александр даже не успевает заметить, как парень засыпает. Только что он истерично смеялся и плакал одновременно, выводя мужчину из себя, заставляя того чувствовать страх. А сейчас, спустя всего минуту, он уже сопит. Немыслимо. Мужчина осторожно приподнимает уснувшее тело и стягивает с Максима футболку: одежда испачкалась и спать в такой — не лучший вариант. Александр старается не смотреть на обнажённое тело — сейчас не время для интимных взглядов. Но, снимая джинсы, взгляд незамедлительно устремляется на исполосованные бёдра. Не менее двух десятков шрамов — тонких, почти заживших, и толстых, ещё свежих — переплетаются, образуя одному Максиму понятный рисунок. Это пугает. Это ошеломляет. Александр впервые сталкивается с селфхармом, и это просто не описать словами. Кожа изрезана вдоль и поперёк на одном и том же небольшом участке. Так, чтобы не было видно в шортах. Максимально закрытое место, в какой бы одежде он ни был. Скрывает. Судя по количеству и характеру шрамов, Максим знает, как наносить порезы, не переступая «границу». Но от этого менее жестоким это не становится. — За что ты так с собой? — опустошённо шепчет Миронов, кончиками пальцев проводя по рубцам. Он аккуратно вешает чужие вещи на спинку ближайшего стула — бережно, почти с уважением, хотя про себя думает, что такие тряпки лучше бы выбросить. Переводит взгляд на сопящего Максима, который, каким-то чудом, смог свернуться под одеялом в комок. Несколько минут смотрит на подрагивающие во сне ресницы, не в силах оторваться, а потом тихо покидает комнату, выключая в телефоне все будильники. Не дай бог разбудить это чудо в перьях. Александр расстилает диван в гостиной и засыпает беспокойным сном, совершенно наплевав на грядущий рабочий день. Парень за дверью с истерзанной душой важнее работы.

***

Утро застаёт Максима внезапно — сон всё ещё манит парня в мир грёз мягкими лапами. И он почти уступает, но неистовая головная боль не даёт расслабиться. Спасибо, водка. Проиграв эту бессмысленную схватку, Веренин продирает глаза и с растерянностью осматривает обстановку. Видит чёрные простыни и такое же по цвету одеяло. На тумбочке — какая-то пилюля и стакан воды. На полу заботливо оставленное ведро. В дверном проеме — сонный Александр Михайлович. Стоп. — Доброе утро, Максим, — спокойно здоровается мужчина. Студент в ответ безмолвно кивает, параллельно пытаясь вспомнить, как тут оказался и что вообще произошло. — Опять будешь молчать? Опять? — Здравствуйте, — хрипло выдавливает из себя Максим. — Сейчас мы не на паре, да и, — Александр кидает взгляд на наручные часы, — уже не успеем. Поэтому давай продолжим говорить на «ты». — Сколько сейчас времени? — продирая горло, спрашивает Веренин. — Полдесятого. — Полдесятого, — повторяет Максим. Сколько он здесь пробыл, если уже полдесятого? Всю ночь? А где тогда спал преподаватель? Неужели рядом? Это догадка обескураживает и пугает одновременно. Максим оглядывается и прикасается к другой части кровати, чтобы почувствовать остаточное тепло чужого тела, но ничего не ощущает. Выдыхает облегченно. — В точку, — подтверждает Пис и подходит ближе, садясь на край кровати. — Можешь не проверять. Я спал в гостиной. Максим в ответ лишь поджимает к себе ноги и сильнее кутается в одеяло. Но ощущение странное — как будто кожа трётся о кожу. Будто он без штанов. Будто может ощутить каждый волосок на своих ногах. И это никак не вяжется с его вчерашними воспоминаниями. Как много он должен вспомнить? Осознание приходит мгновенно. Он резко откидывает край одеяла, дабы удостовериться в своей догадке, а после медленно переводит полный ужаса взгляд на мужчину. Макс действительно без штанов. — Где моя одежда? — спрашивает Максим, бегая взглядом по комнате. — На стуле, — спокойно отвечает Александр, показывая себе за спину. — Как я от неё избавился? — Я тебя раздел. Кажется, будто глаза Максима вот-вот вылезут из орбит от услышанного. Александр Михайлович тоже словно в шоке. Он нервно переминается с ноги на ногу и неровно дышит, будто испуган не меньше. Веренин мгновенно представляет, как раздевание могло происходить вчера вечером. Александр замечает реакцию и спешит добавить: — Я ничего с тобой не делал, только снял одежду. Она грязная. — Ты видел? — надеясь на лучшее, глухо спрашивает Веренин. Моментально переходит на «ты», резко забывая о всех формальностях. Не объясняет, что тот мог увидеть. Во взгляде мужчины читается ответ. Он понял. — Видел, — словесно добивает. И на что было надеяться? Что Александр раздевал его вслепую и не заметил полотно шрамов на ногах? Смешно. А что, если он долго снимал с обессилевшего студента одежду, рассматривая рубцы и испытывая к нему жалость? Что, если смеялся? Трогал? Вдох-выдох. Не помогает. Чувство паники, что пробирается к горлу, попутно разрывая внутренности, ощущается ещё хуже, чем вчерашние мысли о возвращении к музыке. Он. Видел. Шрамы. А это очень и очень плохо, потому что больше никто не должен о них узнать. Только он и Серый. — Прости, — не зная, что должен говорить, извиняется Миронов. — Не нужно. Забудь. Вообще навсегда забудь это уродство, — зло отчеканивает парень. У Александра было время обдумать увиденное. Он искал причинно-следственную связь и пытался понять, почему Максим с собой так поступает. Он не понимает, зачем и для чего нужно наносить себе такие увечья, но осознаёт, что справиться с этой болью Максим может только сам. Поддержка может стать опорой, но без желания её принять она бессильна. Поэтому Миронов приходит к выводу, что это та запретная, личная и очень интимная сторона парня, которую никак нельзя назвать уродством. Он размышлял об этом всю ночь, но не ожидал, что Максим будет защищаться таким нападением. Пусть и скрытым за отвращением. — Не говори так. Они напугали меня, я не скрываю, — осторожно начинает мужчина, — Но я подумал и осознал, что это часть тебя, твоего прошлого, настоящего и будущего. Это просто ты, а не какой-то недостаток. Я же говорил тебе в машине, помнишь? Часть тебя… — Ты не понимаешь, — в пустоту произносит Максим, чувствуя, как душа раскалывается на части. — Не понимаю, ты прав. Хотя я бы назвал это чувством несправедливости. Но ты не можешь так относиться к тому, что напрямую тебя касается, — аккуратно озвучивает Пис свои мысли. — Ты можешь пройти через трудности и перестать наносить себе увечья, потому что я не верю, что ты просто поцарапался, но старые рубцы останутся навсегда. И это не плохо и не уродливо. Это напоминание. — Замолчи, прошу, — шепчет Максим, натягивая одеяло ещё выше и закрывая руками уши. Ему больно это слушать. У него раскалывается голова, и уже не от алкоголя. Его мучения увидели. Его поймали с поличным. Ему хотят что-то сказать, но он не слушает. Ему снова четырнадцать. Его пытаются оправдать. Убийцу. Он свой личный киллер. Он закрывается. Вжимается в матрас. Дышит урывками. Ничего не слышит и не видит. Больно. Больно. Больно, блять! The Neighborhood — Nervous Тепло. Мягко. Нежно и странно. Чужие пальцы медленно отодвигают волосы с лица, будто не решаясь прикасаться. Чужие губы будто просят посмотреть в глаза напротив, чтобы что-то прочитать в них. Ответ? Разрешение? На что? Чужое дыхание ощущается всё ближе, но Максим не открывает глаза. Боится. Почему он все ближе? Почему ему не противно? Чужие руки стягивают одеяло до щиколоток. Он чувствует это, но не шевелится. Не сопротивляется. Не может. Или не хочет? Чужие губы целуют подрагивающие коленки. Но это должно быть неприятно, должно быть больно и противно. Почему это вызывает щемящее чувство нежности? Губы спускаются чуть ниже. Это неожиданно и пугающе. Это выводит из истерики, но погружает в транс. Максим не может пошевелиться, но чем дольше это длится, тем сильнее подступают слёзы. А плакать больше нельзя. Баланс на нуле. Пополните, пожалуйста, счёт. — Нет, — хрипло шепчет Максим, надеясь, что его слышно. Он силой воли пытается заставить себя пошевелиться и оттолкнуть, но не может. — Почему нет? — спокойно, без давления спрашивает Пис. — Я тебя этим пугаю? — Нет! — чуть громче. — Это мерзко. Пис отстраняется, пугаясь, но через секунду до него доходит очень важная мысль. — Тебе мерзко? — интересуется мужчина, проводя рукой по внешней стороне бедра, легко, едва касаясь. — Тебе мерзко. Не надо. Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Вот оно. Ему не больно и не противно от поцелуев. Он хочет почувствовать себя нужным. Хочет, чтобы ему показали, что шрамы — это не отвратительно. Ему просто чертовски страшно позволить. Максим хочет отвести его руку от себя, но всё ещё не может пошевелить и пальцем. — Мне не мерзко. Совсем нет, — без напора объясняет преподаватель. — Почему? — Ты знаешь, что бабочки не могут видеть свои крылья, поэтому ни одна из них никогда не узнает, насколько красива? — Я не бабочка, — со слезами на глазах говорит Веренин. — Хотя бы здесь ты прав, — улыбается Миронов. — Но я бы хотел, чтобы ты позволил мне показать твою красоту. Хочу, чтобы ты увидел то, что вижу я. Лишь несколько поцелуев. Позволишь? — Зачем тебе это? — Искупаю вину, потому что увидел то, что не должен был. Это полностью твоя тайна, которую я не должен был раскрывать, пока бы ты не позволил. Максим не понимает. Слышит и слушает. Но не понимает, как это может ему помочь. Почти никто не видел шрамов и не касался их. Никто не планировал делать этого. Целовать? Что он должен после этого понять? Что должен почувствовать кроме стыда и отвращения к самому себе? — Мне страшно. — Чего ты боишься? — Жалости, боли, плохих воспоминаний, — перечисляет Веренин. — Я не хочу чувствовать боль, которая непременно наступит. — В мои планы не входит причинять тебе боль, я просто прикоснусь к тебе вот здесь, — Александр обводит пальцем места шрамов, не касаясь кожи. — Откройся мне сейчас, а я покажу свои тату, как и обещал. — Это ультиматум? — Это двустороннее доверие, хотя и с опозданием. Парень думает пару секунд и тяжело выдыхает: — Хорошо. — Смотри на меня, Максим. Я буду осторожен. Ему не нужно говорить дважды. Зеленый свет есть, поэтому Александр возвращает свои губы на колени Максима. Он держит его за ноги, словно заземляя, напоминая: «ты ещё жив», но это работает плохо. Как только руки слегка разводят колени в стороны, а поцелуи начинают спускаться на внутреннюю часть бедра, Максим глубоко вдыхает тяжелый воздух, пытаясь побороть панику. Он мёртвой хваткой вцепляется в простынь и сжимает её до побелевших костяшек, пока чужие губы, не спеша, бредут к первому шраму. И они его находят. Страх на секунду завладевает разумом, но Миронов просил смотреть на него, поэтому Максим пытается сосредоточится на голове между его ног. Это слишком интимно и близко. Там, где заканчивается полоса очередного шрама становится горячо от мягких касаний губ, потому что чувствительность сильнее. Это одновременно фантомно больно и приятно. Пугает до одури. Александр, не торопясь, исследует полосы, покрывая каждую невесомым поцелуем, иногда поднимая взгляд на сосредоточенное лицо Веренина. Тот напряжен настолько, что почти не моргает, но всё же вздрагивает, когда поцелуй приходится на один из самых толстых рубцов. Это всё ещё не больно, но всё равно страшно. Это очень трепетно и будоражаще. Это сладкая пытка длинной в несколько минут. Ещё никто не касался его так. По правде говоря, никто не пытался позаботиться о нём по-настоящему. Кроме этого мужчины, который прямо сейчас зацеловывает каждую неровность, накладывая поверх болезненных воспоминаний новые и светлые. В какой-то момент Александр целует слишком близко к паху, и инстинкт самосохранения начинает требовать обороны. Ещё пара сантиметров и мужчина дойдет до края боксеров. А это плохо. Это опасно. Он не может с этим справиться. Как бы он не успел за эти минуты привыкнуть к приятным ощущениям, это — слишком. Слишком близко для их отношений. Слишком неизведанно и опасно. — Саша, нет! — почти кричит Максим, отталкивая мужчину сильнее, чем хотел бы. Он смог заставить себя двигаться, а не просто сжимать простыни. Он впервые обратился к нему по имени в такой форме. Это показывает, что шаг навстречу сделан, хоть и сквозь желание оттолкнуть. — Я сделал тебе больно? — по-настоящему обеспокоено интересуется Миронов, моментально отстраняясь и заглядывая в растерянные глаза напротив. И кажется, его совершенно не удивляет новое обращение. На самом деле он сам паникует. Максим, что пересиливает себя, назвал его «Саша». Но этот же человек только что позволял целовать себя. Он доверился, просто не может позволить всего так сразу. Наверно. — Нет, — говорит Максим и не врёт. Ему не было больно. Он просто не может описать то, что чувствует. Ощущает лишь странное желание быть ближе, коснуться в ответ, прижаться теснее. Выпуклость в паху буквально кричит, давая ответ на немой вопрос. Но Максим не понимает. Зато понимает Александр. Он смотрит на него всё с тем же трепетом и лаской, что дарили его губы минуту назад. Но сейчас в его взгляде больше осознания. — Это тебя возбудило? — Я не понимаю, — совершенно честно отвечает Максим. — Всё в порядке, если это так. Я не буду ничего делать, клянусь, — спешит уверить преподаватель, поднимая руки. — Давай я схожу в душ, а ты пока оденешься? Всё хорошо, правда. Он дает ему время побыть наедине с собой. Не принуждает и не торопит. Кажется, будто Миронов всё чувствует и осознаёт яснее Максима, поэтому парень кивает. Смотрит, как Пис, улыбаясь, поднимается с кровати и медленно уходит, прикрыв за собой дверь. Оставляет его по ту сторону. А Максим наконец понимает мотив его действий. Понимает, почему мужчина выбрал такой способ. И на секунду ему мерещится, что он заметил, как возбужден не только он.

***

Максим уже третий раз путается в штанинах, пытаясь натянуть джинсы. Руки трясутся от того, как сильно он сжимал простынь всего десять минут назад. Поцелуи до сих пор ощущаются на бёдрах, и странно: их совсем не хочется смыть. Александр всё ещё в душе, значит, у него есть немного времени, чтобы снова мысленно вернуться в тот момент бесконечных касаний губ. Нестерпимо приятных. Мягких, успокаивающих. Но поток мыслей что-то резко прерывает. Грохочущий звук от хлопка входной двери до мурашек пугает Веренина. Он слышит приближающиеся шаги и тихую ругань, а потом замирает как вкопанный, потому что дверь в спальню открывается. В проёме стоит мужчина. А парень даже штаны не успел надеть. Так и стоит по середине комнаты и смотрит испуганно на неожиданного гостя. — Ебать, — выдыхает тот вместо приветствия. — Здравствуйте, — машинально отвечает Максим, застёгивая пуговицу на джинсах. — Нет, я, конечно, предполагал, что ты можешь тут оказаться, но всё равно удивлён. — Вы друг Александра? Руслан? — выдаёт единственную версию Максим. Лицо мужчины кажется смутно знакомым. — Руслан, — кивает тот. — А где он сам, собственно? — Русик? Ты что тут забыл? — врывается в диалог полуголый Миронов, только что вышедший из душа. Как же вовремя он подоспел. Буквально спас полуголого Веренина от падения в обморок или прыжка из окна. Тот к тому моменту не успел определиться. — Я пытался тебе и дописаться, и дозвониться, но ты везде недоступен. Позвонил на работу — там тебя тоже не оказалось. Сразу бы сказал, что у тебя тут гость, — с упором на последнее слово произносит Солнцев, явно недовольный увиденным. — Пошли, — говорит Миронов, выталкивая друга из комнаты, и шепчет одними губами студенту: прости. Они оставляют ошеломлённого Максима одного и скрываются на кухне. Оттуда почти сразу доносятся напряжённые голоса. Как будто это действительно лучшее место для разговора — особенно когда Миронов в одном полотенце, а в соседней комнате — причина всех вопросов. — Это что за хуйня, Миронов? Когда я говорил подождать, я не имел в виду пару дней! Какого чёрта он голый у тебя в квартире? — шепотом кричит друг. — Он пришёл вчера пьяный и просто уснул. Мы не спали. Я осторожен, — оправдывается Миронов. — Что ты вообще здесь забыл? — Оксана прислала сообщение. Завтра ты должен быть на финальном заседании суда. Поэтому я тебя так рьяно искал. Это конец, понимаешь? Но сейчас это не имеет значения, потому что у тебя в спальне полуголый бегунок! Русик выводит из себя. Это злит. Очень сильно. Это рушит контакт, который только начал выстраиваться между Максимом и Александром. Да, он очень рад, что развод может обрести свое завершение, но эти упреки Солнцева только уменьшают количество положительных эмоций. — Руслан, не лезь, — заводится Миронов. — Я дал тебе ключ от квартиры на экстренный случай, а ты вламываешься в мою личную жизнь, когда никому не угрожает опасность! —Ты злишься? Серьёзно? Я беспокоюсь о тебе и твоём будущем! Хочешь, чтобы тебя опять использовали, как в тот раз? Или ты думаешь, от одного раза ничего не случится? «Беременна в шестнадцать» видел? Пис не успевает ответить, потому что краем глаза замечает Максима. Тот стоит, прислонившись плечом к стене, и тупит взгляд в пол, будто ему стыдно. Неизвестно, сколько он уже слушает их разговор. Миронов не хотел бы, чтобы он именно так узнавал о его прошлом. Да ещё и в контексте ссоры с другом. — Я, пожалуй, пойду. До свидания, — тихо говорит он и исчезает за стеной. Слышится хлопок двери и отчаянный вздох Миронова, потому что этот парень никогда не перестанет убегать. Он снова всё испортил. Именно в тот момент, когда контакт стал самым крепким, благодаря тому, что случилось несколько минут назад. — Я убью тебя, Руслан, — обещает Александр, заканчивая диалог. Нет, он не даст ему на этот раз убежать. Пусть он в полотенце, пусть злой, но сегодня Максим не уйдет от него в таком состоянии. Больше никогда.