Человеку нужен человек.

Когда Максим подходит к своему любимому месту в аудитории, первое, что он видит, — маленький пакетик. Вот-вот начнётся пара с Александром Михайловичем, к которой Веренин морально готовился несколько дней, а тут ещё и этот непонятный объект. Если подумать, там может быть всё, что угодно: записка от Антона, какая-то вещь Серого, который просто занял место и куда-то отлучился, или — что пугает больше всего — нечто от преподавателя. Настраиваясь на встречу, Максим, разумеется, не раз прокручивал в голове события на жоже и ругал себя за то самое опрометчивое «хочу» в ответ на предложение Писа купить ему резинки для волос. И как назло, именно их он и обнаруживает в пакете. Скромный набор простых чёрных резинок, тех самых, что удобно носить на запястье, чтобы завязать волосы в любой момент. И ничего больше, даже записки. Хотя зачем она нужна, если отправитель очевиден? Самого Деда Мороза не видно, но его портфель, замеченный сканирующим взглядом Максима на одном из стульев, говорит о том, что Миронов здесь. Максим опасливо, будто его ловят с поличным, засовывает пакет в рюкзак и садится за парту, нервно покусывая губы в ожидании встречи. И не зря переживает. Стоит Александру войти в аудиторию, и их взглядам пересечься — Веренин тут же заливается румянцем, а Серый по-дружески толкает его локтем в бок. Конечно же, он ему рассказал. Без ярких подробностей, но всё же. Поэтому друг добрые сорок минут пары странно хихикает, поглядывая то на Максима, то на Писа. Добрых лет ему жизни! Пара тянется вечно, хоть это и отличная возможность поглядеть на мужчину, с которым они, между прочим, недавно целовались. Мысли о мягких губах преподавателя, которые он несколько дней отгонял прочь, краснея хуже помидора, норовят залезть в голову. Будоражат что-то глубоко внутри, именуемое сердцем, и не дают покоя. Закат, крыша, два одиноких человека и поцелуй. Горький от чувств, но такой нужный. Воспоминания согревают и пугают одновременно. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается — и эти сто двадцать минут не становятся исключением. С того самого вечера они с Александром не переписывались и не созванивались, хотя, наверное, надеяться на это было наивно. И всё же Максим успел соскучиться по мягкому тембру его голоса. Поэтому, оставив Серого на произвол судьбы, он направляется прямиком к преподавательскому столу, дабы поймать пару минут разговора. Он не собирается говорить ничего конкретного, просто слишком навязчиво хочется сказать хоть что-то. Даже если это будет простое «здравствуйте». — Добрый день, Максим, — спокойно отвечает мужчина. — Как зеркало? Удобное? — спрашивает Веренин первое, что приходит в голову. — Да, спасибо. Оно отлично вписалось в интерьер, представляешь? Хороший выбор, — с мягкой улыбкой произносит Миронов. — Ты занят на выходных? Не хочешь прогуляться? Погоду хорошую обещают. — Ух ты. Действительно — «ух ты». Если Пис и дальше с такой лёгкостью будет предлагать что-то подобное, Максим рискует стать заикой. Вот, вроде бы, сам подошёл, сам начал диалог, а теперь стоит и удивляется вполне реальному исходу, хоть и неожиданному. Наверное, дело привычки. — Это «да»? Или «нет»? Или «Вы слишком торопитесь, Александр Михайлович»? — Это «да», — улыбается парень, посмеиваясь над попыткой преподавателя разрядить обстановку. — Отлично. Тогда я напишу тебе сегодня вечером? Обговорим время, — с надеждой в глазах просит мужчина. Максим кивает. Даже не задумываясь, почему с ним собираются обсудить только время, не уточняя место. Это он осознаёт только вечером.

***

Александр Михайлович прождал у подъезда Максима добрые двадцать минут. Всё потому, что Веренин извёл себя мыслями о предстоящей встрече и в кровь искусал губы — пришлось даже обработать их перекисью. В такой суматохе Максим провёл все последние дни: работал в кофейне почти на автомате, готовил то у Серого, то у себя дома, платил за них с другом в метро, лишь бы отплатить за зеркало, хотя друг открещивался от денег. А сам тем временем витал где-то в облаках. Но самые важные дела сделаны: Бурый заверил, что Веренин больше не должник, дырявые джинсы и свитшот надеты, а Машенька остаётся дома с кастрюлей борща и тазиком мороженого. А у подъезда стоит Ауди, но взгляд цепляется не за неё, а за человека, что курит, облокотившись на капот. Выдыхает дым, улыбается и сам подходит ближе, чтобы пожать руку. — Добрый вечер, Максим. — Здравствуйте. Извините, я немного задержался, — почти стыдливо говорит Веренин, быстро пожимая протянутую ладонь. — Да всё в порядке. Будешь? — Миронов протягивает пачку сигарет и зажигалку. Максим отказывается. Не потому, что не хочет — просто выкурил уже штук пять от нервов и не знает, во что превратятся его лёгкие после шестой. — Вы всё-таки не скажете, куда мы едем? — садясь в салон, интересуется парень. — Если продолжишь обращаться ко мне на «вы», точно не скажу. — Прости? — пробует непривычное обращение на вкус Максим. — И извиняться, — добавляет Пис. — Я постараюсь, но ничего не обещаю. Так... куда? — Не против немного пройтись по Третьяковской галерее, а потом погулять вдоль набережной? Такого Максим не ожидал. Нет, это не плохо, ни в коем случае. Просто он, чёрт возьми, в рваных джинсах и даже не подумал, что стоит одеться поприличнее. Сам же Александр — в рубашке и кардигане, о чёрных брюках и говорить не нужно. — Я в рванье, — с тоской констатирует Веренин. — Не думаю, что это проблема. Сейчас и в театр в футболках ходят. Двадцать первый век, Максим. Не волнуйся. — Не волнуюсь. Волнуется. На этот раз зря. Единственный взгляд, что он ловит на себе за всё время, принадлежит Александру. Видимо, сегодня этим действительно никого не удивить. Третьяковская галерея, как всегда, прекрасна: шедевры искусства, изящная отделка стен и ковры притягивают взгляд, сколько бы раз Максим не посещал это место. Оказывается, у них с Мироновым схожие мнения насчёт большинства картин. Об этом говорит как минимум то, что они довольно долго рассматривают каждое полотно Айвазовского, делясь эмоциями и анализируя каждую деталь, обычно ускользающую от глаз обывателя. Вдоволь любуются масштабом богатырей, будто видят картину с ними впервые. И с каждым залом окунаются в мир красок всё глубже. Бродят по паркетам, рассматривая каждую деталь на картинах. Подолгу стоят у резных рам с полотнами и не замечают никого вокруг, кроме них самих и произведений искусства. Если бы другие посетители обратили на Максима и Александра Михайловича внимание, кто-то бы точно заметил, как ласково на парня смотрит Миронов. Как незаметно их пальцы касаются друг друга, когда Веренин проходит к другой картине. Как губы Александра расплываются в улыбке. И это успокаивает, словно дает крохотный шанс на счастье. Выходят они спустя два часа. Расслабленные настолько, что Максим уже без труда смотрит Александру в глаза и почти не извиняется. И всё же это так странно и необычно. Они на свидании? Так ведь? Тогда почему они ведут себя как приятели, не считая мимолетных касаний и улыбок, и даже не затрагивают личные темы? Пока что. Закат уже на подходе, но у них ещё есть время добраться до набережной. Что они и делают, не спеша проезжая по улицам вечерней Москвы. У воды всё воспринимается по-другому: ветер звучит громче, вечернее пение птиц — чище, а краски на небе почти такие же яркие, как на картинах. Лучшее, что может ожидать их в конце вечера. Несмотря на то, что сегодня аномально тёплая для конца марта погода, к вечеру всё ровно становится прохладно. Максим даже жалеет, что не взял с собой куртку — с ней можно было бы подольше задержаться на свежем воздухе. Вдоволь погулять не выйдет, и это немного расстраивает. Но в голове, наконец, тишина: ни тревог, ни навязчивых мыслей. Вместо них — лёгкость и наслаждение от приятного времяпрепровождения. Волнение и замкнутость отступают, и хочется только говорить и говорить — ни о чём и обо всём сразу. Александр, кажется, ценит этот момент даже сильнее самого Максима. Он ни на секунду не жалеет, что сам пригласил парня на импровизированное свидание, вопреки советам Руслана. Они идут вдоль набережной, неспешно, в уютной тишине, и Миронов украдкой наблюдает за каждой эмоцией на лице парня и расслабляется, начиная непринуждённую беседу. — Красиво, правда? Максим кивает, переводя взгляд на мужчину. Тут же в голове всплывают картинки их поцелуя, произошедшего почти сразу после аналогичного вопроса. От этого становится приятнее. — Да, очень красиво. Спасибо тебе. И картины, и этот вид... всё очень красивое. Я давно не наслаждался искусством, соскучился даже, — говорит он с долей сожаления. — А ты творческий, да? — Я учился в музыкальной школе на фортепиано, ещё на гитаре играю. Играл. Поэтому да, наверное, творческий. — А сейчас не играешь? Максим пожимает плечами и отводит взгляд, будто ему не очень приятна эта тема. Александр понимает. Принимает. — А я вот статьи пишу. Ну так, иногда. Меня можно считать творческим? — с полуулыбкой спрашивает он, будто стараясь вернуть лёгкость в разговор. — Думаю, можно. Если вы пишите для выражения мыслей. Пока это не становится сухим текстом, мне кажется, это творчество. — Не могу не согласиться. И, казалось бы, разговор заходит в тупик, но Максим не хочет терять этот контакт, даже если они в любом случае продолжают идти бок о бок по набережной. Его волнует вопрос. Он бестактный, неправильный и странный, но лучшего он придумать не может. — Извините меня за глупость, но откуда у вас… тебя, — поправляет себя Максим, — такое жильё и машина? Не пойми неправильно, я не со зла и не хочу показаться меркантильным. Просто немного настораживает видеть всё это у обычного преподавателя. — Я понимаю, это подозрительно. Но, спешу тебя заверить: в отличие от некоторых я крыши не взламываю. Максим смеётся. Ну как так можно, в самом деле? Он же действительно просто проводит время на жоже, никому не мешает. Взлом замка — лишь одна маленькая неудобная часть истории. — Так откуда? — всё же уточняет Веренин. — У меня есть брат, а у него бизнес. Он открыл сеть клубов в Сочи, потом укатил в Германию развиваться дальше, а меня оставил присматривать тут за всем. Потом в Москве появился головной клуб, и я перебрался сюда. Сейчас у меня есть некий доход от него, но, по сути, я всего-навсего слежу, чтобы всё работало. Машину тоже подарил брат, потому что ему было неудобно напрягать меня с клубом. Как-то так. Максиму кажется это интересным. Днём — преподаватель, а ночью — владелец клуба? Звучит странно, но в монологе Писа нет ни намёка на ложь, и всё как будто встаёт на свои места. Взрослый мужчина с жизненным опытом побольше, чем у Максима, конечно, мог и не такое иметь. — Кстати, — неуверенно добавляет мужчина, — когда случился тот инцидент... забирал я тебя как раз из своего клуба. — О боже, — выдыхает Максим, от стыда закрывая руками лицо. — Да вроде без Бога обошлись. — Прости, — извиняется парень. — За что на этот раз? — устало интересуется Александр, закатывая глаза. — Такая неудобная ситуация... ещё и в твоём клубе. — Всё в порядке. Ты не замерз? — меняет тему Пис. — Немного. И правда замёрз. Максим ощущает холод лишь сейчас: разговор увлёк его настолько, что он даже не замечал, как стынут пальцы и дрожат губы. Оказалось, они отошли от машины на приличное расстояние, и теперь почти впрыгивают в салон, едва добравшись. Александр тут же заводит двигатель и включает обогрев — кожа Максима под рваными джинсами покраснела от холода. Руки замёрзли настолько, что не могут нащупать ремень безопасности, поэтому мужчине приходится помочь, отчего Веренин сильно смущается от сокращающегося между их лицами расстояния. — Ты не думал снова играть? — дабы отогнать неловкость, спрашивает Пис. — Я недавно взялся за гитару, — стуча зубами, проговаривает Максим. — А фортепиано? — Не думаю, что это хорошая идея. У меня много не самых лучших воспоминаний, — уклончиво отвечает студент. От одних только этих слов парень моментально сникает. В голове всплывают крики отца, образы ненавистных преподавателей и попытки выместить злость на клавишах, лишь бы заглушить боль. Глаза быстро становятся влажными при мысли, как он отбивал себе пальцы при каждом касании к инструменту. Но прежде чем по щеке скатится первая слеза, Веренин чувствует пальцы на своём бедре. Осторожные, ласковые. Они пробираются под рваные края и гладят нежно-нежно, согревая и успокаивая. Это снова ощущается не как с Антоном, который хотел только разодрать ткань и сжать посильнее. Это иначе. Трепетно. Приятно. — Создай новые воспоминания. Наложи их поверх шрамов. И уже непонятно, о чём ему говорят. О музыке? О них? О нём самом? Максим отчаянно мотает головой, не в силах оторвать взгляд от рук Миронова, боясь, что если отвлечётся хоть на секунду, всё это перестанет быть реальным. Он привык не давать волю эмоциям, держать их под контролем. Тогда почему рядом с этим мужчиной он только и делает, что чувствует? Всего в паре сантиметров от пальцев Миронова — участок кожи, исполосованный шрамами. Об этих ли он говорит? — Посмотри на меня, пожалуйста, — молит Александр. Получается послушаться только с третьей попытки. Его встречает взгляд — внимательный, взволнованный. — У тебя удивительные глаза, — начинает тот, — и руки... Пальцы, способные играть. Представляю, как чувственно и красиво они бегают по клавишам и струнам. Это живёт в тебе, я это понял, как только увидел твой взгляд, пока ты говорил об инструментах. Этого у тебя не отнять, как и твоих глаз. Понимаешь? — Я… не знаю, — не находя слов, шепчет Максим. — Я говорю это серьёзно. Послушай, изначально я пришёл на эту работу, чтобы переключиться с вечных депрессивных эпизодов и нескончаемых судов на какую-то деятельность. Я не хотел ни с кем знакомиться. Тем более проводить время так, как мы делаем это с тобой. Но в первый же день я увидел твой взгляд в аудитории и понял, что потерялся. — Я не понимаю, — растерянно говорит Максим. — Я упоминал, что ты похож на Эмилию. У тебя точно такие же глаза, как были у неё. Я просто остолбенел. Не знал, что делать и что думать. А потом мы раз за разом пересекались... Я не хотел этого, правда. Но сейчас, сидя здесь, с тобой, я понимаю, что не могло быть по-другому. Может, это звучит сопливо, а все разворачивается слишком быстро, но я посчитал нужным с тобой этим поделиться. Максим в растерянности. Он не понимает, как должен реагировать и что чувствовать. Взгляд, полный чего-то неизведанного, буквально пронзает его, пока он тщетно пытается переварить полученный ком информации. Всё из-за глаз? То, что происходит между ними. Это пугает. Это похоже на манию. Это не выглядит здорово. Но кто из них здоров? Максим с проблемами в семье? Александр, переживающий горе? Будто иного исхода и не могло быть. — И это всё из-за моего цвета глаз? — опасливо спрашивает парень. — Раньше — да. Но сейчас я понимаю, что моё желание узнавать тебя и проводить время вместе никак с этим не связано. Я говорю правду. — Хорошо, я понял, — соглашается Максим, — Но я совершенно не знаю, что должен на это сказать. — Ничего. Действительно ничего, — успокаивает Миронов, убирая руки и выключая печку. Он кладёт ладони на руль и мягко трогается, давая понять, что разговор можно прекратить. Он обещает довезти Максима до дома без происшествий и молчит всю дорогу. Он понимает, что взвалил на парня огромную ношу, но не мог не рассказать о том, что чувствует.