Усталость металла.

      Искусственный вдох. Машина делает это лишь для того, чтобы остудить раскалившуюся систему. Дым был повсюду, от металлических и бетонных поверхностей, где коснулся разрушительный лазер ярко желтого окраса, несло жаром и запахом паленого железа. Картинка идет рябью от громких и частых ударов об край верхнего шлюза, после чего смятое и обугленное нечто падает напротив него, раскидывая вокруг тысячи искр.       Выдох. Большая победа, оплаченная непомерно высокой ценой.       Вантуз переводит взгляд в сторону, смотрит на товарищей, что выглядели слишком печальными. Спикервумен сидит подле искрящего тела и камерамен дергается, хочет встать на ноги. Но ног нет.       Это не то, над чем он желает задумываться. Вместо того, чтобы оценить собственное состояние — справедливости ради, он выживал даже после натиска титана Спикермена, — он делает рывок в сторону такого же безногого товарища. Обнаженные куски металла скрежещут об пол, Вантуз подтягивается на руках, ползет к Дарку на собственной упрямости и горьком предчувствии катастрофы.       Вокодер, спрятанный за проводами и топливными каналами глубоко в глотке, трещит статикой, обжигает нежную оплетку — его хватает только на имя своей скверно выглядящей половинки:       — М-маркус… — Вантуз дергается, потому что хотел произнести совершенно другое, на интуитивном уровне хватая чужую широкую и безумно горячую ладонь, сжимая едва ли не до скрипа металла.       Перед объективом взметнувшийся в воздухе песок, грудь разрывает от резкого вдоха — не так, как это бывало обычно. А перед ним стоит мужчина ростом с него, лицо у него искажается в язвительной улыбке. Человек. Человек, по имени Маркус.       И сам он улыбается в ответ — чувствует движение несуществующих мышц лица, шагает в слегка проминающийся песок, а вокруг золотые дюны и яркое солнце в небе. Хватается за протянутую руку, сжимая в руке автомат, чувствуя невероятную жажду.       Маркус говорил мягко и с грубоватым акцентом, смотрел легким прищуром зеленых глаз, поправляя растрепанные и выгоревшие от жаркого солнца русые волосы. Он слушал его всегда с жадностью и интересом, не решаясь придвинуться ближе посреди руин и множества трупов, как других людей, так и скибидистов. Маркус был дотошным, оптимистичным ублюдком, который убивал с особым зверством, иногда не брезгуя пройтись буквально по головам, трезво оценивал ситуацию и заботился о сохранности своих товарищей. Маркус был…       Маркус просто был.       Маркус всегда ломал его безупречную прическу, придавая небрежности слегка вьющимся черным локонам, от чего он выглядел немного мужественнее в зеленых глазах. Прикосновения были не всегда, отправленные на убой для них подобные близости были роскошью, везло если ты не подвергался вирусу и не умирал в первую неделю на боевом задании. Маркус всегда хлопал его по плечу, когда ему было страшно от очередного набега этих мерзких тварей — удивительно, что в пустыне, где была их миссия по зачистке территории, было так много фаянсовых ублюдков.       Он чувствует прикосновение горячих и сухих губ, неосознанно льнет к такому же крепкому телу как и у него, шипя от грубоватых ласк своей и чужой ладони. В тот единственный вечер, когда ночное небо было невероятно чистым, а ветер уносил в сторону запах пороха и дым, это стало первой и последней близостью, в которой никто не смог уступить лидирующую позицию. Маркус хватал его губы в мягких поцелуях, сквозь треск огня и завывающий ветер изредка были слышны глухие и надломленные стоны обоих, пока две руки двигались почти синхронно, сжимая, лаская, поглаживая.       Если и существовал этот так называемый «Господь» в которого он верил до поры до времени, то тот был несправедливо суров по отношению к ним двоим и человечеству в целом — так думалось ему, когда потери становились с каждым разом все больше и больше.       Когда воздух наполнен кровью, огнем, дымом и криками, то все внутри рушится под волной необузданного страха, пока крепкая хватка на плече не возвращает в реальность, придавая уверенности в будущем дне. Под закладывающие уши взрывы и автоматную очередь в груди растекается что-то мерзкое и тревожное, кровавое небо обещает лишь бесконечную агонию и страшную смерть.       На полюбившемся лице дрожащие губы кривятся в улыбке, глаза сдерживают слезы, а кровь растекается мерзким узором. Она была повсюду: на лице Маркуса, на одежде, смешивалась с песком грязными комьями. Кровь была на нем самом — он поднимает руку с разорванной в клочья кистью, почти черная жидкость стекает вниз, на порванную военную форму, в дырах которой было сплошное месиво. Сказать он ничего не может — сломана челюсть, взгляд плывет, тело наполняется паршивой слабостью и болью.       Больно было не от травм и осознания, что он сейчас скорее всего умрет. Больно было от взгляда человека напротив. В зеленых глазах отражался он сам, с обожженным лицом, обугленными и промокшими от крови волосами, походившие на мочалку и глаза — голубые-голубые, тусклые и почти мертвые.       Тошнотные вопли тварей стихли, оставляя треск огня, стоны выживших и булькающие звуки тех, кто умер, но все еще дергался в конвульсиях. Быть может он и сам кричал.       — Йепь, — дрожащий голос звучит словно через слой ваты, прорываясь сквозь жуткий звон в голове.       Он моргает: перед глазами пыль и мокрый черный песок, рядом разорванные тела, осколки снарядов и человек, что держал его за плечи, слегка прижимая к себе.       — Не очкуй, параноик, — усмехается Маркус сверху, он чувствует как чужая кровь заливает его лицо. — Ты только продержись, ладно? Не умирай…       Хронометр отсчитывает секунду — за этот короткий миг Вантуз вспомнил больше, чем за весь актив с редкими вспышками прошлой жизни. Дарк сжимает его ладонь в ответ, сминая металл, который стал мягче от перегрева. Колонка смотрит в его сторону — не нужное действие для спикера, но привычка остается неизменной. Вантуз хрипит вентиляцией, чувствует, как его грудь разрывает от фантомных слез, которые в прошлом обжигали щеки, но камера не может плакать, не может говорить, ничего не может.       Вокодер горит в глотке, сломанный и замкнувшийся сам на себе, не позволяя сказать что-то больше, чем просто то имя из далекого прошлого. Вантуз смотрит слегка поехавшей картинкой на треснувший корпус динамика, видит как обнажились платы и процессоры, хочет подползти еще ближе и обнять, как заискрившийся смысл его существования вспыхивает ярким пламенем, посылая по корпусу остаточный разряд.       — Ри-чард, я… — голос совсем чужой и непривычный, сломанный и роботизированный. Вантуза обжигает это имя — его собственное имя, — но спросить ничего не успевает.       Широкая ладонь разжимается под импульсом, Дарк падает и подсветка диффузора меркнет. Пламя горячее и яркое, охватывает его полностью, вынуждая Вантуза отпрянуть.       Даже если бы была возможность отмотать время на несколько часов назад, на сутки, месяцы, года — ничего бы не изменилось. «Я рад, что в этот раз я умер первым» — остается не озвученным и повиснувшим напряжением в раскаленном воздухе, камерамен — точнее Ричард, — понимает это и сам. Видеть, как умирает твоя любовь — невыносимо, и совершенно не важно: человек ты или машина.       Разочарование и слепая злоба на самого себя утихает в дрожи внутренних систем, когда за мгновения в процессоре проносятся воспоминания о всех поступках, о каждой близости и их ссоры. Вантуза ломает в немом крике, когда система выдает сбои, ошибки, когда он не хочет и не может признать смерть своего единственного близкого, любимого.       Когда машина утопает в собственном бессилии и отчаянии, нет никакого смысла продолжать борьбу, которая уже проиграна. Вантуз растерянно видит Лаки, который ушел с искрами из лопатки, а после близнецов, которые пожали друг другу руки, переводя на него взгляд.       Все словно покрыто ослепительным маревом, где остался лишь силуэты близкого существа, и было не совсем понятно, кого же он любил на самом деле. Маркус сливался вместе с Дарком в сплошное смазанное пятно, и он тянется к нему, практически не обращая внимание на глюк с мужчиной за столом, который утверждает, что в этой битве он не выжил.       Вантуз и сам знает, что не выживет. Не после того, как Дарк оставил его, перевернув внутри все что можно и нельзя, вытряхнув все логичные мысли и доводы.       Тело искрит, ТВвуман оттаскивает захотевшую подскочить к нему Камерувуман, смотря на него с горечью. Обратив зарябившую картинку к красному от рассвета небу, он показывает лайк титану, думая о том, что вместе с Дарком он никогда не встречал рассвет. Хочется заплакать, но машины этого не умеют.       Огонь застилает обзор, плавит корпус камеры и система отключается, погружая его в бесконечную темноту. Быть может на другой стороне они с Дарком насладятся безмятежностью, почувствуют прохладный и влажный воздух возле спокойного озера, сидя на короткой колючей траве и встречая новый день держа друг друга за руки, сплетаясь пальцами практически невесомо.