𝚁𝚒𝚝𝚞𝚊𝚕

             Вечернее солнце мегаполиса опалило черную форму с белой колораткой на шее. Хлопнув дверью служебного авто, мужчина прошелся вдоль каменной дорожки, открывая железные ворота с тугим скрипом петель. Он привык получать заказы извне: по быстрым сообщениям, коротким звонкам. Сегодняшний случай, несомненно, удивил пастора, ибо сам епископ назначил личную встречу. Разговор явно намечался серьезный. Не было ни единой зацепки, что послужило причиной столь резкого вызова. Работа проходила быстро, успешно, как и всегда: без запинок и ошибок, которые с легкостью могли стать фатальными. Это издержки профессии, и такие случаи, к сожалению, были не редкость. С его коллегами часто происходили подобные казусы. Но не с ним. Зарекомендовав себя как лучшего специалиста в данной сфере, Учиха Итачи с легкостью поручали самые важные и конфиденциальные задания. Его не тревожили без надобности и не давали работу, с которой может справиться даже ребенок. Нет. В его деле числились только особые случаи: главы, министры, политики, влиятельные люди — все, кто мог повлиять на мировой порядок. Опять же, все должно было пройти гладко; впрочем, так и происходило. Итачи заходит в большую церковь, проходит мимо витражных окон с изображением святых. Глубоко вдыхает стойкий, приятный запах ладана с медовыми нотками. Останавливается на секунду, пытаясь запечатлеть и сохранить благодать, что царит внутри помещения. Чистое сияние настоящего спокойствия. Внутри церкви он всегда чувствовал себя воодушевленным и расслабленным. Горячий воск медленно плакал по свечам, собираясь в капельки над копотью. Сердце переполнялось теплотой, словно место забирало все невзгоды, тревожные мысли и дарило в ответ приятное успокоение. Итачи чувствовал себя новорожденным младенцем на руках у матери. Пастор проходит мимо мраморного креста и склоняет голову, закрывает глаза, мысленно поблагодарив отца небесного. Итачи всегда проводил этот ритуал, сколько себя помнит. Душа благоухает, а тело расслабляется в приятной истоме. Он все еще хранит воспоминания о том, как стал служителем церкви, придя в Дом Божий. Отдав свою волю в обмен на веру и надежду. Итачи отдал всю свою жизнь служению и не пожалел об этом ни разу. Будучи полностью вовлеченным, он быстро поднялся по карьерной лестнице и стал в свои двадцать шесть лет уважаемым пастором, к которому приходят за советом и исповедью. Впрочем, это были не основные его обязанности. Главная работа священнослужителя заключалась в том, что он, как истинный просветленный, отбросивший мерзкие пороки, стал изгонять виновников этих самых пороков в пекло преисподней. «Враки и бред для любителей пощекотать нервы чертовщиной», — подумают те, кто ни разу не сталкивался с подобным явлением. Итачи так же скептически относился к данному заявлению, пока не столкнулся лично с тем, что объяснить не в силах. Он все еще хранил воспоминания о своем первом обряде. Такое не забывается. В то время Итачи еще был юным подмастерьем, но, завидев демона лицом к лицу, понял, что хотел связать свою жизнь с экзорцизмом. С борьбой с теми, кто путает светлые мысли и обрекает на грешную жизнь, полную порочных деяний. Итачи уверенно шагает по длинному коридору, вступая на красный палас, сжимает в руке кожаный чемоданчик и останавливается у двери в два с половиной метра. Стучит несколько раз и, услышав голос, что приглашает его войти, повинуется. Епископ сидит за столом из красного дерева, разбирая бумаги. На носу — круглые очки с толстой оправой. Он щурит старческие, голубые глаза, проходя кончиком сморщенного пальца по строкам. Облизывает пересохшие губы и поднимает глаза на вошедшего. Его натура весьма сдержанна. Епископ не любит долгих слов и пустых разговоров. Приглашает кивком головы подойти, обойдясь без формальностей и приветствия.       — Вы хотели меня видеть? — С нажимом в голосе произносит Итачи. Подходит к столу и старается говорить громче, чтобы не повторяться, ибо епископ в силу своих лет может не услышать с первого раза. Черные глаза скользят по предметам в помещении, но не задерживаются. Итачи быстро отводит взгляд в сторону, стараясь выглядеть сдержанней. Затяжное молчание вызывает легкую, блуждающую нервозность. Итачи не понимает, что могло не устроить начальство, мысленно проходится по последнему ритуалу в поисках ошибок. Ничего такого, за что можно было бы ухватиться. Епископ морщит одутловатый нос, и с его губ доносится едва слышимый хрип.       — Да-да, хотел, — говорит старец совсем тихо, не отрываясь от важных бумаг. Итачи ненароком думает, что что-то не так в его отчете, но эта мысль тут же отскакивает. После выполненных заданий приходится писать небольшое эссе на тему выполненной работы. В его случае это не требуется, но он все же не пренебрегает правилами, заполняя бумаги, коротая время в отелях перед отлетом в другую страну. Так получилось, что места его заданий обозначены не только в городе, в котором он осел, ну и так же в ряде других стран. Приходит короткое смс по телефону с названием страны, именем заказчика, адресом и суммы, что он получит после завершения обряда. Дальше — сам. Но Итачи привык, в конце концов — это его работа. Обычно, семья заказчика платит баснословные деньги, но, опять же, много подводных камней. Приходится присутствовать лично, чтобы убедится, что в человеке действительно сидит подселенец, а не очередное обострение больного шизофренией. Увы, и такие случаи не редкость.       — В ходе обучения, я выявил весьма талантливую личность, который зарекомендовал себя с положительной стороны, — говорит епископ, прочищая сухое горло, откладывая бумаги в сторону, поправляя очки. — Он будет вашим подмастерья.       — Что? Без лишних вопросов, выяснений и уговоров, епископ, как всегда, краток. Глаза Итачи расширились. Он четко обозначил, что работает один, особенно после того случая, когда его «напарник» едва не переступил черту от живых к мертвым. Тащить за собой бесполезный груз — та еще задачка. Но то — напарник, человек, что хоть что-то понимает в экзорцизме, кто знает все тонкости и может постоять за себя. Другое дело — ученик, которого придется обучать с самого начала, показывать азы, давать наставления и, как маленького ребенка, держать за ручку и водить за собой.       — Я не… — Хотел было возразить Итачи, но епископ быстро оборвал его на полуслове, громко хмыкнув под нос с нажимом в голосе, от явного раздражения.       — У него любопытная фамилия, — старик вновь берет лист бумаги и преподносит к лицу, щуря маленькие, голубые глаза. — Когда я увидел ее в первый раз, точно был уверен, что уже слышал ее. Епископ коротко хохотнул.       — Думаю, вы станете отличным наставником. В дверь громко постучали три раза и епископ, подняв седую голову с проплешиной, приказал войти.       — О, мы о вас как раз и говорим. Проходите. Предметы в комнате внезапно обрели интерес в глазах Итачи. Во рту мгновенно пересохло, пальцы на руках дрогнули, сильнее сжимая кожаную ручку сумки. Он слышит, как течет собственная кровь, застывая в холодных венах. Мутными глазами Итачи останавливается на массивном кресте над головой епископа, прошептав губами одну из священных молитв. Сердце испуганно забилось чаще при одном лишь упоминании. Итачи закрыл глаза, плотно сомкнув губы, задерживая дыхание.       — Здравствуйте, Учиха Саске. Деревянный пол уходит из-под ног, мышцы крепнут, в лице сохраняется безмятежное спокойствие, а внутри разгорается настоящий сокрушительный пожар, пожирающий все живое. Кожа холодеет, покрываясь мертвой бледностью с выступающими нитями вен. Душа разрывается на части, сопровождая каждый лоскуток царапающей болью. Каждая частичка в теле оживает, сердце раскрывается цветком душистой магнолии. Казалось, все идет по всем законам подлости. Итачи делает глубокий вдох, и пытается не обращать внимания на заинтересованность в его персоне юного подмастерья. Саске стоит совсем рядом, задевая Итачи плечом. Будучи двадцатилетним парнем, он проигрывает в росте на две головы. Блестящие черные глаза горят от переизбытка радости при виде столь дорогого человека. Он поджимает губы в складочку, чтобы остановить вырывающийся наружу писк от эмоций; старается выглядеть как можно сдержанней, но у него совершенно не выходит.       — Так-с… — Протягивает епископ, вновь принимаясь разглядывать бумаги. Саске кусает себя за нижнюю губу, слегка поворачивает и поднимает голову, двумя пальцами прикасаясь к холодной ладони Итачи, что резко убирает руку, отмахнувшись.       — Ваше первое поручение…       — Я не согласен! — Вдруг подает голос Итачи, вплотную подходя к большому столу епископа, положив руки на стол. — Мне не нужен ученик! Я прекрасно справляюсь! Он будет только мешать! Вырывается из горла полукрик, что разносится по кабинету, отскакивая от стен стойким, пронзительным эхом. Итачи, кажется, сам от себя не ожидал подобной реакции. Плечи Саске опускаются, а глаза распахиваются в немом удивлении. Он так долго грезил о встрече, плохо спал и переживал все утро, думая, как же Итачи отреагирует на его появление. Саске в замешательстве, потому что это немного не то, что он ожидал услышать… Епископ и бровью не ведёт на подобные высказывания.       — Это не обсуждается. Раздраженное дыхание Итачи сорвалось с губ, он сделал шаг назад, сжав в ладони нательный крест с черными бусинами. Его слова и вправду не имеют силы, ибо если епископ решил, то так тому и быть, само возражение звучало смехотворно. Итачи чувствует себя глупым, убирает взгляд в пол, пристыженный своей же несдержанностью. Итачи не нужен напарник, тем более ученик, особенно в лице младшего брата, который затеял все специально. Саске с самого детства из кожи вон лез, подражая во всем старшему брату. Даже в вере. Как только Саске узнал от матери, что Итачи занял место пастора, то сразу понял, что хотел заниматься тем же самым: посвятить свою жизнь Богу, как это сделал его любимый брат. Решение было принято почти спонтанно, и Саске, собрав все необходимое, последовал за ним на другой конец планеты.       — Ваше первое совместное задание весьма непростое, — протягивает епископ, сомкнув руки в замок. — Три опытных экзорциста не смогли с ним справиться. Нужно сделать все в лучшем виде и так, чтобы заказчик не пострадал. Он — очень важный человек. Итачи, кажется, его даже не слушает, убегая в собственные мысли. Коротко кивает головой. На своем опыте он не встречал еще бесов, с которыми он не в силах был бы справиться. Может, потребуется немного больше времени, чем он предполагал изначально, но все же финал всегда был одинаков. На счету Итачи ни одного смертельного исхода и множество спасенных душ и жизней.       — Обучи Саске всему, что знаешь сам, — с улыбкой на лице, похрипывая, произносит епископ, поправляя очки. — Ступайте. Все тело мгновенно наполняется ледяным холодом, руки трясутся, горло стягивает колющая металлическая лоза. Пастор не произносит ни слова, оборачивается и выходит с гордо поднятой головой, удаляясь как можно скорее. Саске едва поспевает, что-то неразборчиво бормоча. Итачи морщит лицо от бессмыслицы, слушая, как оглушительно отдаются в помещении церкви их быстрые шаги. Нелепица какая-то… Зачем Итачи нужен ученик? Он неплохо справляется и не планирует отправляться на тот свет. Видимо, у его руководства давно были заготовлены планы на его счет. Итачи отвергал всех напарников по веским причинам. Их уровня было недостаточно, чтобы справляться с ситуацией, которая иногда идет не по сценарию и выходит из-под контроля. Он четко обозначил, что работает один. Особенно после случая, когда пастор почти пустил своему же новоявленному «напарнику» пулю в лоб за то, что тот принял сладкие речи подселенца, что обещал ему золотые горы и красивых женщин. Падший. Некомпетентный и неуравновешенный, стал прямой добычей, впустив в свое тело голодного беса. Но, благо, обошлось без жертв. Пылкие речи манят, затягивают и окутывают лживыми обещаниями, даря в ответ всю роскошь, которую так отчаянно просит человеческая душа. Что и говорить, у каждого человека внутри сидит свой потаенный грех. Кто-то жаждет наживы, кто-то погряз в гордыне, изнывая от зависти к чужим успехам. Кто-то лелеет собственную плоть, отдав сознание на растерзание запрещенного удовольствия. Итачи же это ничуть не трогало. Пастор слышал много красочных и лукавых предложений в искаженных бесами лицах, что манят пальчиком принять дары в обмен на вечное забвение. Все это — мерзкое, никак не могло склонить его к согласию добровольно отказаться от веры и забыться во грехе. Руководство учло и этот факт. Кандидаты в напарники были отброшены. Зачем участие посторонних, когда у священника есть прямое родство с самым лучшим учеником, что отлично показал свои знания и может в дальнейшем похвастаться теми же успехами, что и пастор?       — Садись. Коротко говорит Итачи и обходит черный «Cadillac Escalade», пересаживаясь за руль. Вечереет. Оранжевое небо отражается на глянцевой поверхности капота, блестит в окнах небоскребов большого мегаполиса. Сиэтл. Не то уютное место, к которому привык Итачи, и не тот спокойный и уединенный город в Италии. Но ему не привыкать… Работа, так или иначе, обязывает кататься по миру, благо, что пастор не задерживается долго. Раз или два за месяц, и можно вновь окунуться в привычную атмосферу уюта небольшого городка с населением не более десяти тысяч человек, с любимым местом покоя в виде белой кирпичной церкви. Саске садится на первое сидение, пристегивает ремень. Черные глаза рассматривают блеск роскошного авто с деревянной панелью. Итачи заводит машину, коротко вздыхая, раздражаясь, что в таком навороченном автомобиле не работает банальное радио. Плечи Саске слегка подрагивают, он убирает руки между бедер, пытаясь скрыть поразительное смущение и одновременное очарование происходящим. Момент, поистине запоминающийся, словно вырезанный кадр из фильма. Все кажется таким нереальным, что вся возмущенность реакцией брата разом вылетела из головы. Хотелось так много спросить, так много рассказать, но слова, как на зло, затаились в глубине. Он смотрит на старшего брата и бьется в надежде, что Итачи заговорит первым. Но вопреки всему, пастор просто молчит. Все до невозможности давит и стягивает. Под одеждой становится невероятно душно. Сердце не может уловить привычный ритм. Пастор смотрит на дорогу и старается максимально выжать всю скорость, дабы доехать до места как можно скорее. Не в его правилах заниматься экзорцизмом под вечер, но Итачи понимает, что просто не может иначе. Короткая брошенная смс-ка о адресе и вот он уже делает резкий поворот вправо. Машину заносит, шины трутся о асфальтированную поверхность. Мимо проносятся броские вывески и манящие глаз неоновые надписи. Все внутри накаляется, зудит, царапает под гнетом напряженной тишины.       — А, нии-сан… Начинает Саске робко, повернувшись к старшему брату.       — Не называй меня так! — Хмурится Итачи. — Сейчас я не твой брат… Голос подрагивает, кисти сводит, пальцы крепче сжимают руль. Лицо искажается в сухом раздражении, когда светофор нарочито специально держит красный. Душно, не уютно, странно. Тупое искаженное состояние плавится и сжимает белый воротничок. Пастор смотрит в зеркало заднего вида, гипнотизируя себя своим же взглядом, мысленно настраивая на спокойствие. Юный подмастерье решает сбавить эту странную, зыбкую атмосферу специфического холода, но не знает с чего начать. Так много хочется сказать, спросить, но слова таят на языке. Щекочет под ребрами, приятная улыбка долгожданной радости не сходит с лица. Саске украдкой смотрит на напряженного брата и решает не испытывать судьбу, донимая разговорами. Поворачивает сумку к себе и достает с глубины большое и красное яблоко.       — Хочешь? Итачи ничего не отвечает, игнорирует присутствие, смотрит прямо на сигнал светофора, который даже не думает меняться и пропускать. Сжимает руль крепче, оттягивает зубами нижнюю губу и медленно поворачивает голову в сторону Саске, который с почти детским восторгом рассматривает в приоткрытое окно бетонные высотки большого мегаполиса. Черный взгляд скользит по изменившимся за это время чертам лица младшего брата. Саске вырос, возмужал, приобрел статную аристократичность. Его кожа мягкая, нежная, белоснежная, как молочная пенка. Итачи сглатывает тяжелую слюну, взглядом касается колоратки, спускается к черным пуговицам выглаженной формы, останавливаясь на кисти, прижатой между худых бедер. Ресницы подрагивают, в сердце шумит раскалённая кровь.       — Зачем тебе это? — Сурово протягивает пастор, отворачиваясь. Вся эта ситуация просто немыслима. Он шесть лет не давал о себе знать, пытался быть как можно дальше от семьи, присылая раз в год открытку с пожеланиями и поздравлениями с Рождеством. Коротко черканув, что у него все хорошо и не стоит волноваться, добавляя пару строк в конце, что он бы очень хотел увидеться, но плотный график не позволяет. Зачем-то заикнулся матери по телефону о том, что ведет службу. Винит себя, подсознательно зная, что младший брат последует его примеру.       — Я хочу быть как ты… — Неуверенно шепчет Саске, словно сам сомневается в своих же собственных словах.       — Нет, — Итачи громко, скептически усмехается. — Тебе просто нужен был повод убежать из дома. Саске думал об этом и, по правде говоря, он действительно сбежал. После ухода старшего брата в доме поселилось странное чувство пустоты и одиночества. Все случилось спонтанно, слишком резко. Итачи не предупреждал о переезде и не устраивал прощаний. Собрал вещи и уехал, пока младший брат находился в школе. Саске все еще тревожит, что старший брат после отъезда перестал поддерживать какую-либо связь. Не писал, не приезжал, бросал трубку после разговора с матерью, которая звала младшего брата поговорить. Саске все еще невероятно гложет обида. Он смотрит на Итачи, и все, казалось бы, печальные чувства остаются позади. Теперь, когда он рядом, это не имеет значения.       — Ты не понимаешь, во что ввязываешься! — Коротко констатирует Итачи.       — Мне все равно, — широко улыбается Саске собственным словам, прикрывая глаза. — Главное, что я могу быть с тобой рядом. Итачи резко вздрагивает, ноющая заноза кольнула под сердцем. Губы поджимаются в тонкую полоску. Пастор выжимает скорость, когда светофор дает разрешение зеленым светом.       — Куда мы так спешим? Разве нам не нужно время, чтобы подготовиться? — Спрашивает Саске, откусывая кусок сочного яблока.       — Чем быстрее мы приедем, тем быстрее закончим. Пастор покажет маленькому и глупому брату, что тот совершил страшную ошибку, когда выбрал священную деятельность. Саске должен увидеть все своими глазами, признать, что облажался. Он должен вернуться в родной город, осесть, завести семью с кучей детишек. Найти нормальную работу, обзавестись хобби, купить дом и никогда больше не зарекаться о желании служить Богу.

***

Черный «Cadillac Escalade» подъезжает в назначенное место, когда солнце опускается за горизонт, а на небе прослеживаются первые сумерки. Машина паркуется параллельно длинному металлическому забору с железными наконечниками и системой охраны по всему периметру трехэтажного особняка. Как и содержала информация, дом принадлежал не иначе как вышепоставленному чиновнику или человеку с Уолл-Стрит. Для пастора такие места были привычными, поэтому своими поразительными масштабами, как и красотой фасада, удивления не вызывали. Ученик же рассматривал каждый уголок как достопримечательную диковинку.       — Ты должен меня слушать, — сурово произносит Итачи, обрывая восхищение Саске. Младший Учиха хлопает глазами, прерываясь от неприкрытого восторга. Слова пастора заставляют сконцентрироваться на задании. Он оборачивается, замечая, как сильные руки брата пробивает мелкая дрожь.       — Я сделаю все, что ты скажешь, — с гордым энтузиазмом отвечает Саске, улыбаясь от предвкушения. Он никогда не представлял, как пройдет его первый экзорцизм, все это в новинку, но чувство, что старший брат будет помогать — воодушевляет. Итачи глубоко выдыхает, качая головой. Ему все это не нравится. Он мог бы попросить Саске остаться в машине, позже солгав епископу, что они вместе добросовестно выполнили задание. Да только с рвением младшего брата пощекотать себе нервы и проверить на прочность — это невозможно. Итачи ничего не остается, кроме как согласиться. Пройдя вдоль благоухающего сада, усыпанного белыми розами, они останавливаются у железной двери-арки. Итачи нажимает несколько раз на звонок, прежде чем получает приглашение войти от женщины средних лет. Ее черные одеяния похожи на траурные, эта мысль заставляет старшего Учиху дернуть бровью. Не рановато ли играть поминальную церемонию? Стойкое отчаянье плещется в голубых, заплаканных глазах женщины, чье имя Итачи и не собирался спрашивать. Сама его форма гласила о том, что они прибыли сугубо по личной просьбе, и в долгих разговорах, как и приветствиях — нет нужды. Кто-то с уверенностью мог возразить, подмечая, что люди, имеющие сколоченное состояние, могут оказаться неплохими знакомыми со связями. Итачи же и дела до этого не было. Пастор действует расчетливо, по списку: пропускает Саске вперед и поднимается следом на второй этаж. Коротко уверяет хозяйку дома не мешать и остаться внизу. Она не бьётся в истерике, но придерживает кружевной платок у самых губ. Медленные шаги Саске сопровождаются тяжелым дыханием старшего брата, который не может совладать со своими мыслями: путается, осекается, болезненно кусая себя за нижнюю губу. Прикрывает глаза, придерживаясь за железные перила, что ведут заманчивым узором стеблей и бутонов. Черные глаза Саске искрятся от роскоши, рот приоткрывается от восхищения: он рассматривает дорогие полотна картин, прикидывая в голове их подлинность. Хочет что-то спросить, но мысль мгновенно покидает его с громким, животным криком за стеной, заставляя отступить назад и впечататься в старшего брата. Итачи резко отходит в сторону, смахивая невидимую пыль с идеально выглаженной формы. За дверью, в самом конце коридора, слышится буйство отчаянья, разнообразный контраст звуков, что меняет тональность. Кажется, сама дверь пошатывается от громкости, готовая вот-вот разлететься на тысячи остриев и заноз. Итачи прислушивается, понимая, что епископ не врал. Все, что происходит за дверью, определенно не уровень новичка. Обычно бесы ведут себя иначе: скачут как умалишенные, хихикают и слабо огрызаются, паясничают и не делают ничего, что могло бы навредить. Это — разминка. Ранг повыше — те, кто могут представлять реальную опасность: царапины, ссадины, а слова — не просто проверка, а реальная угроза. Одно неверное движение, забывчивость, и вот — ты уже покойник. С последними подобными представителями Итачи встречался всего дважды, и один из последних визитов этих тварей почти закончился фатально для его напарника. Это мелочи. Главное — сохранять хладнокровие и не быть уязвимым, не вести диалоги и не искушаться громкими обещаниями. Итачи это знает, а еще знает, что ко всему нужно быть готовым. Он смотрит на Саске, который дрожит и старается утаить, что звуки, издаваемые за дверью, невероятно пугают.       — Иди в машину! — Командует Итачи, думая, что выбрал правильный тон. Саске сейчас как нельзя внушаем. — Это может быть опасно.       — Если я не сделаю этого, тогда все было зря, — тяжело сглатывает подмастерья, собираясь с мыслями, успокаивая себя. Приподнимает голову чтобы встретиться с мрачным, холодным взглядом родного брата. — Тем более, я уверен, что ты сможешь меня защитить. Еще не выветрившаяся детская непосредственность требует идти на риски. Саске робко улыбается, играя на базовых чувствах, пытаясь получить хоть небольшую горсть эмоций от брата. Отчего-то вспоминает, как Итачи получил перелом руки, снимая его с плакучей ивы на заднем дворе. Итачи был счастлив, даже когда вправляли кость и накладывали гипс. Рад, что Саске не пострадал. От прежнего выражения старшего брата осталась лишь сухая, серая сдержанность. Саске почти не помнит, когда старший брат улыбался, был мил и разговорчив. Всё поглотила напряженная тишина. Узкий коридор заполняется гнетущей паузой, подвесные лампы мерцают тусклым светом. Саске жаждет получить поддержку, опытное наставление, слов одобрения, но не находит ничего в пустых глазницах. Пастор морщится в неодобрении, хмурит тонкие брови и берется за металлическую ручку, приоткрывая дверь. Если младший брат решил поиграть в героя, так тому и быть. Ледяной, пропитанный ужасом воздух забирается в легкие, застывает иголками инея и внушает неотъемлемый, всепоглощающий ужас. Когда видишь покойника первый раз, навсегда запоминаешь его застывшее выражение и сладковатый запах тухлого мяса. Спёртый ужас проникает в сознание, остаётся навсегда, подлавливает во снах пустой мимикой. Сейчас перед ними не покойник — а живой нечеловек, что одним своим видом оставляет отпечаток. Саске пытается не глазеть, выглядеть сдержаннее, принимая происходящее как данность. Держит мысль отступить, но любопытство пересиливает это чувство. Два фарфоровых глаза с упоением следят за каждым неловким движением, наблюдают, как дикое животное за решетчатым барьером клетки. Он, кажется, не был к этому готов.       — Задерни шторы и зажги свечи, — коротко бросает Итачи, действуя строго по пунктам. Данный вид подселенца совершенно не пугает, но он отмечает, что тело уже в процессе трансформации. Вокруг большой двуспальной кровати солью начерчен круг, что сдерживает обладателя темных сил в заключении. Мера весьма действенна, хоть и недолговечна. И все же, пастор не видит угрозы, подходит ближе к кровати, пытаясь понять степень заражения. Существо, отдаленно похожее на человека, приподнимается с постели. Неестественность движений выдает: мертвая бледность худого скелета очерчивается вздутыми синими копнами прожилок и вен. Длинные, измазанные словно жирным салом волосы, шевелятся на голове, ожившими кнутами меняя положение. Два пустых, огромных зрачка заливают веки. На впалом, вытянутом лице расплывается широкая, кривая улыбка с острием тонких как у рыб зубьев.       — Я ждал, отче, — процеживает шершавый, хриплый голос. — Я ждал именно вас. Саске не может пошевелиться, впадая в ступор, стоит у темно-бордовых штор с диким ужасом, наблюдая, как существо червем извивается на кровати, хрустит костями, источая тошнотворный запах, мелко хихикает и тянет длинные руки к потолку. Итачи же это ничуть не трогает, он не собирается долго задерживаться: ставит рабочий чемоданчик в углу комнаты и достает все необходимое. Смотря за уверенными движениями старшего брата, Саске коротко кивает, подходит к тумбочке и зажигает две церковные свечи. Итачи встает у кровати не пересекая круг соли и открывает молитвенник, Саске повторяет за ним, взяв в руки книгу, оставшись стоять у прикроватной тумбы со стороны.       — Дева Чистая, сохрани меня от скверных помыслов и похоти, укроти во мне огонь страстей, да не оскверни душу и тело грехом. — Проговаривает бес чужим, нечеловеческим голосом. — Ваша любимая молитва. Вы прочли ее пятнадцать раз за сегодня. Итачи невольно дергается от услышанного. Все же он оказался прав: перед ним не обычный бес, что не может найти сосуд, и не обычная неупокоенная душа, которую все еще что-то тревожит и держит. Пастор старается не обращать внимания. Целует крестик на шее и открывает молитвенник, глубоко выдыхая, собираясь с мыслями. Никаких личностей, его давно не существует, есть только вера и такие гадкие отродья, которых необходимо изгнать. Бес троекратно заливается, хрипит и шипуче шепчет.       — Подались в экзорцисты… — Существо приоткрывает рот, медленно облизывая сухие губы кончиком белого языка. — Помогаете заблудшим душам. Но своих демонов изгнать не в силах… Итачи сухо сглатывает, сердце пропускает пару тяжелых ударов о грудную клетку, выравнивается на подходящем в молитве слове «вера». Успокаивает. Его не задеть лукавыми забавами. Он не должен сбиваться с произношения, ведь хохочущий бес только этого и добивается.       — Лелеете собственное тело, топя в красном вине. Испробовав на вкус все человеческие соблазны, зная цену грамма дряни и тонкость иглы, — протяжный голос марионетки выводит со сладостью, переходит на вкрадчивый шепот. — Не помните даже имен мальчиков, что вы распяли в постелях, а ведь они были так похожи на объект ваших самых сокровенных желаний… Саске не поспевает, зачем-то внимательно слушает. Его щеки загораются щекоткой бурого румянца.       — Пытаетесь прикрыться верой, хотя не знаете, верите ли вообще! Полагали, что только она сможет вас спасти! Уберечь от запретных мыслей и желаний. Носите револьвер с единственной пулей в барабане, только вот, не для пораженного человека, которого уже не вернуть к прежней жизни… — Демон тихо смеется, с хрустом запрокинув голову на бок. Щурит бездонные глаза и лукаво улыбается одной стороной. — А для себя… Итачи продолжает мессу, пытаясь не реагировать, абстрагироваться и не слушать демона, который с каждым предложением делает все больней, подбираясь к главному. Итачи внешне спокоен, но его сердце истошно бьется, а со лба стекает холодная капелька.       — Вот уже шесть лет, как вы играете со смертью в «русскую рулетку». И каждый раз жалеете, что проигрываете, — демон ядовито щурит глаза, усмехаясь. — Даже сегодня, по дороге сюда, вы не думали ни о чём, кроме: «как восхитительно рука будет чувствовать себя на коленках юного подмастерья, откусывающего запретный плод». Голос зовет из глубины, ядовито выводит каждое слово шаркающим шипением. Священник сжал деревянный крестик в руке. Веки дрогнули, но он продолжил читать молитву. Стены замерли, металлический воздух накалился, скрипнула кровать. Дьявол повернул глаза на шокированного помощника, хитро улыбнувшись.       — О-о чем он говорит… — Прошептал Саске. Черные волоски на загривке оживились, руки с маленькой книжечкой задрожали. Итачи не ответил, прочищая горло, дав понять, что нельзя отвлекаться. Демон только этого и ждёт — вовлечения, заинтересованности.       — Я вижу все…. Читаю самые грязные мысли. Чувствую плотские желания и питаю запах вожделения. — Демон лукаво улыбается, обнажая клыки. — Ваше сердце так же черно, как и цвет ваших волос. С хрипотой произносит голос в чужом теле. Итачи продолжает читать молитвенник, не отвлекаясь на дьявольскую речь. Его слова становятся тверже, громче.       — Скажите, отче, чью фотографию вы храните за толстой обложкой священной книжонки? Бес хитро улыбается, чувствуя, как священник напрягся, как дрогнул голос. Итачи пытается выровняться, сконцентрироваться, не слушать и не вникать. Руки холодеют, мурашки проходят вдоль кистей.       — Людские пороки такие сладостные, но ваш — один из самых откровенных, подлых и низких… Змей заливается пронзающим хохотом. С глазами навыкате он падает на кровать, нежась в хрустящих, накрахмаленных простынях, и, подскакивая, истошно вопит:       — Даже Каин не возжелал Авеля! Кровь отчаянно стынет в венах, теряется пространство, комната перед глазами сужается. Дыхание замедляется, полость рта сохнет от услышанного. Юный подмастерье сбивается, дрожащими пальцами сжимая страницы.       — Знаете все стихи наизусть. Прочитали весь Завет лишь для того, чтобы заглушить соблазны о младшем брате! Лицемер! Голова с черными, спутанными на макушке, длинными волосами поднимается лицом к потолку. С приоткрытого рта течет тягучая пена. Открывается длинная шея с выпирающими сухожилиями. Саске вздрагивает сильнее, отшатывается на месте, пугаясь больше не человеческого образа, а слов. Он смотрит на Итачи и не понимает, как тот может оставаться таким хладнокровным.       — Лицемер! Грешник! — Истошно кричит бес. Звонкое эхо отскакивает от стен вибрацией. — Ублажаешь себя под сладострастные мысли, где фигурирует твоя кровь!       — Это ложь! Демон плавно поворачивает голову в сторону Саске, облизываясь слюнявым длинным языком.       — Не отвлекайся… — хриплым голосом приказывает пастор. Саске трясет от непонимания и злости, он смотрит на демона, вызывая у него лишь громкую ухмылку. — Он этого и добивается. Существо переводит острый взгляд на подмастерье, который едва сдерживает себя, чтобы не наброситься и проиграть в очевидно неравном бою. Бес проходит пустыми глазами по дрожащему от гнева силуэту.       — Саске… — ласково произносит он, пробуя имя на вкус. — Твое имя Саске… Черные глаза широко раскрываются, немой трепет остается на губах. Гнев сменяется непониманием. Саске хочет возразить, среагировать, сказать, что фокус зашел слишком далеко; он ожидал чего угодно, но только не произношения своего имени. Демон довольно улыбается, вибрируют огромные зрачки.       — Это имя слишком часто всплывает в голове твоего старшего брата. Крутиться в мыслях и замирает на устах в немом подступе оргазма. Саске не может пошевелиться, с ужасом смотрит на брата. Их взгляды соприкасаются всего на несколько секунд, но и этого достаточно, чтобы склизкий морозец прошелся по рукам, приподнимая тончайшие волоски.       — Такой светлый мальчик… — Подселенец оглядывает Саске, широко улыбаясь, замечая, как густо краснеет лицо юного подмастерья при свете зажженных свечей, что танцуют желтым пламенем. — Не познавший телесного удовольствия, сладости чужих губ. Почти не прикасается к себе. Пораженный одиночеством, печально вздыхая о своем брате, который уехал и не давал о себе знать… Изворотливый бес хрустит суставами, на коленях подползает к краю кровати, привстает и нависает черной тенью над силуэтом Саске. Ученик испуган, но пытается не реагировать, как его брат, не обращать внимание на печальную правду. На его глазах выступают хрустальные слезы. Он понятия не имеет, откуда демон может знать такие подробности.       — Я не удивлен, святой отец, что вы выбрали этого мальчика в качестве личного искушения… — Одержимый кусает острыми зубами губы до кровавых подтеков, мягко присаживаясь на постель. Похотливый взгляд оценивающе проходится по дрожащей фигуре подмастерья. — Такой глупый, слепой котенок. — Он закатывает глаза, глубоко вдыхая. — Я отсюда чувствую запах нетронутой кожи. Ни одной порочной мысли в голове, ни одного греха за спиной. Чистая душа, которую так и хочется испортить. Саске теряется, невиданный ранее страх скользит по позвоночнику. Он сглатывает тягучий комок слюны и не может перестать смотреть в черноту пустых глазниц.       — Попытайся абстрагироваться… — Надавливая на каждое слово, шепчет пастор, осознавая, что еще немного, и его подмастерье просто сломается. Довольный демон тоже это знает, чувствует. Подносит пальцы ко рту и лижет их, пытаясь быть более развратным.       — Вы говорите себе то же самое, когда пытаетесь успокоиться… Итачи закипает, вены набухают на руках, он сжимает молитвенник в ладонях и продолжает нарочито громко читать.       — Я вижу все ваши порочные мысли, то, как вы отгоняли греховные желания. Как украдкой смотрели на младшего братика, трогали лицо, пока он сладко спал. Брали его любимую футболку, чтобы надеть на грязных шлюх, которых потом трахали в дешевых отелях, требуя называть вас «нии-сан»! Блудный бес с наклоном поворачивает голову в сторону священника. Итачи не обращает внимания, пытается не слушать громкие слова, что бьют в самое сердце, туда, в черную огромную пропасть. Признается, что раньше демоны не пытались его задеть: играли, жестикулировали и злились, но никогда не подбирались так глубоко. Все это в прошлом, и больше не имеет значения. Сейчас уже ничто не важно, но, отчего-то, больно все равно.       — Не вступай в связь с кровью своей, ибо это бесчестит. — Шершаво посмеивается демон накручивая длинную прядку волос на палец, цитируя Левит. — Не ложись с мужчиной, как с женщиной, — мерзость это. Саске морщит лицо, его глаза наполняются влагой, он глубоко дышит в приступе паники. Смотрит на пастора и ненароком вспоминает их семейную, уютную жизнь. Он не верит мерзким словам, отказывается, но продолжает слушать.       — Зачем ты говоришь весь этот невыносимый бред! Мой брат — уважаемый пастор! Он бы никогда… Истерично взрывается подмастерье, хватаясь за волосы.       — Угомонись и продолжай читать за мной следом! — Раздраженно шипит Итачи через зубы. Пастор не знает точно, кто больше неудобен ему в данный момент: демон, что извергает все потаенные секреты, или младший брат, что откровенно мешает проводить обряд. Итачи знал изначально, что это была одна из самых ужасных идей. Он уже сотню раз пожалел, что согласился взять себе в ученики не абы кого, а именно Саске. Демон вновь заливается глумливым хохотом. Падает обратно на кровать, черные волосы рассыпаются по маленькой подушке.       — Пораженный людской красотой, похотливо желая кровного брата настолько, что едва не нарушил одну из самых страшных заповедей! — Чистый крик окрашивает комнату, деревянная кровать стучит железными ножками об пол. Смесь самых громких звуков сопровождается звериным ревом подселенца. — Не убий! Не убий! Не убий! Кричит рваный голос и окна распахиваются загоняя в комнату бушующий и ледяной ветер.       — Хотел убить отца и мать свою, чтобы остаться с братиком! Обдумывал обставить все как несчастный случай, чтобы быть с ним только вдвоем! Горло душит и с самого нутра эхом проносится размеренный крик желчи. Итачи достает бутылек святой воды и окропляет постель, пытаясь переключить внимание на себя. Саске юн, глуп, легко может поддаться на ядовитые речи прихвостня. Не выдержит и собьется с пути. Итачи поможет ему в его первом экзорцизме, в конце концов он проходил вещи и хуже, чем обольщение безымянного. Демон истошно воет, левитируя над постелью. Саске совершенно потрясен, шокировано смотрит на то, как нечисть парит в воздухе, больше растерянный громкими словами искусителя. Итачи надавливает на горло, одними глазами требует закрыть окна и зажечь погасшие свечи. Саске выполняет все молча, закрывая ставни трясущимися руками. Холодное тело падает на белую постель с глухим ударом под скрип створок. Все затихает, время останавливает свой ход. Зажжённые слезы пламени, пританцовывают в полумраке. Воздух наполняется запахом гниющей, водянисты тины. Пастор чувствует как силы покидают его, но знает, что еще не конец. Обманный маневр, чтобы ослабить бдительность. Хитро, на этот трюк попадались многие священники, но только не Итачи, его не провести. Он переворачивает страницу на заключительные писания, что завершат обряд. Кивает головой в сторону, без слов советуя младшему брату, собраться духом. Саске слушается, молча подходит к кровати. Его пробивает озноб, ряса влажная от пота. Ужас прокатывается в каждом сантиметре юного тела. Он смотрит на брата, в скупой надежде отыскать эмоцию, за которую можно ухватиться, открыть второе дыхание и сбросить с себя сомнения. Пастор не смотрит в его сторону, сопротивляется заглянуть в глаза и расслабить в этой неловкой паузе перед третьим актом. Он должен что-то сказать, успокоить, но мысли отказываются подчиняться. Голос Итачи становится грубее, вычитывая с нажатием каждую строчку.       — Именем отца, сына и святого духа… Демон шипит сжав челюсть, извивается и бросается к спинке кровати, схватившись за дерево когтями, оставляя глубокие полосы.       — Господь… О, всевышний, помоги заблудшей душе вернуться в тело… В тихом помещении слышится гортанный крик сорванного хохота, сквозь сжатые зубы. Демон приподнимает голову, широко улыбаясь, раскрыв во все веки черные глаза, капая нефтяными слезами. Итачи не останавливается, продолжая читать молитву наизусть, следит за движениями и хмурит брови в отвращении. Подмечает, что это не простой демон и не заблудший дух. Это кто-то сильный, вероятно один из сильнейших и коварных прислужников, но не может сказать кто именно. Громкий крик туманом проходит по стенам, размазывается, проникает внутрь и отдается ультразвуком в ушах. Тело глухо падает на кровать. Руки расправляются, ноги скрещиваются вместе. Итачи не знает, что подселенец собирается предпринять, все это невероятно настораживает. Пастор проливает остатки святой воды на кровать, но демон никак не реагирует на шипящие испарения на коже. Одержимый подбирается ближе на худых коленях.       — Вы жалок, отче, — голос меняется на твердый, человеческий. Пропадает застывшая хрипотца, образуя почти вальяжный, вежливый тон. — Не смогли признаться и трусливо бросили родного брата, сбежав. Вы ведь… всегда убегаете. Саске опускает голову вниз, двигая глазами по половицам. Он отчетливо помнит, как Итачи пришел последний раз в его комнату. В самый холодный день декабря. За окном медленно опускался пушистый снег, острый морозец рисовал узоры на стекле. Саске решал математику сидя за столом. В маленькой колонке радио тихо играла рождественская песенка из балета «Щелкунчик». Ворот серого, вязанного мамой свитера, неприятно колол шею. Раздался тяжелый скрип двери, и Саске обернулся через плечо. Его комната, окутанная приятной атмосферой уединения, казалось, замерла от внезапного присутствия.       — Привет.       — Привет… — Голос Итачи был бесцветным, одновременно обеспокоенным и хмурым. Его пальцы мелко подрагивали, сжимая рукав черного лонгслива.       — Я ждал тебя, — встрепенулся младший Учиха, встав со стула. — Утром ты сказал, что хочешь поговорить. Младший Учиха помнит затяжную, слишком долгую образовавшуюся паузу. Маленькую, беглую неловкость в глазах. Губы Итачи приоткрылись со звуком и тут же сомкнулись в тонкую, поджатую полосу. Черные зрачки, налитые глянцевым блеском, едва уловимо двигались. Тяжелое дыхание замедлялось. Время теряло свою значимость.       — О чем? — прошептал Саске, прерывая тишину. Итачи, словно отошел от сна, дернувшись, сделал шаг назад.       — Не важно… — Он берется за ручку двери, выходя из комнаты. — Извини, что побеспокоил. Саске не знает, что старший брат хотел тогда сказать. Раньше он не замечал подобного поведения от Итачи. После этого несостоявшегося разговора он уехал, и до сегодняшнего дня они не обмолвились ни словом. Старший брат игнорировал звонки, оставлял сообщения прочитанными. И все, о чем мог думать Саске — это что же такого он совершил, что родной брат не желает с ним разговаривать? Ученик смотрит на пастора и может точно сказать, что Итачи подумал о том же самом.       — Отче очарован вами, — усмехается бес, переводя внимание на Саске, что стоит и шмыгает носом. Он пытается читать молитвенник, сквозь потоки мягких всхлипов. Нечестивый демон, словно читает мысли и отвечает на них вслух. — Все в вас привлекает его порочное существование. Он не может назвать вас по имени, по самому ценному, что есть у человека. — Демон делает короткую, ощутимую паузу. — Потому что оно будоражит. Теплые губы дрожат в приступе, Саске не может совладать с собой, слушает против воли и отказывается верить.       — Вы даже представить не можете, какими грязными помыслами одержим разум вашего старшего брата. Тот, кто должен нести свет, жить ради веры и Бога, проходить через исповеди, а ночью, словно за ширмой, прикрываясь алкогольным опьянением, раскрывает свое истинное лицо. Предается постыдным фантазиям, рисуя в воображении ваш образ. И никакие молитвы, никакие искупления не могут изгнать эту пораженную скверну. Горячие дорожки скатываются с розовых щек; подмастерье запинается, вбирает воздух, которого физически не достает. Хочет что-то возразить, отыскать помощи, любого знака, намека, что все это не более чем ложь. Смотрит на брата с надеждой и встречается с пустыми, стеклянными глазами.       — Вы оскорблены предательством самого близкого человека? — Демон наклоняет голову до громкого хруста. — Эти мысли будут жить в вас, заползать в сознание, оставлять тень сомнений. Отравлять даже самые чистые мгновения. Лицо Саске искажается от неудержимой ярости, он бросается на кровать, стирая черту соли на полу.       — Стой! Итачи резко отталкивает Саске в сторону. Демон хватает пастора за руку, дергает на себя, заставляя посмотреть в глаза. Бездонные глазницы затягивают в безграничный космос, показывая всю глубину. Итачи не может пошевелиться, не может дышать. Все молитвы комкаются, сознание приглушается, он забывает свою личность, имя, не понимает, кто он и где находится. Неестественно длинные пальцы сжимают предплечье, оставляя след темного синяка. Демон шепчет одними губами, изложив все телепатически. Отступает с томной улыбкой и медленно опускается на кровать, ложится и закрывает глаза. В тишине комнаты проступает умиротворенный покой. Саске, оцепеневший от страха, подходит ближе, прикасается к ледяной руке пастора. Зовет несколько раз, прежде чем Итачи его услышал.       — Все хорошо? — Обеспокоенно шепчет ученик. Зыбкое чувство вины бьется на подкорке. Как он мог настолько опрометчиво поступить? Своей дурацкой выходкой испортить все и подвергнуть старшего брата опасности.       — Да, — Итачи кивает головой, собравшись. Отряхивает черную униформу, прочищая горло. — Все кончилось. Он ушел. Пастор подходит к спящему, снимает деревянный крестик с тела и надевает его на человека. Дьявольская оболочка отступает, черные волосы медленно врастают обратно в голову, теряя длину. Щеки розовеют, кожа из серого, почти мертвого цвета, становится бежево-теплой. Нос уменьшается, губы наливаются кровью. Все тело меняет свою форму — из грубого, тощего, с выпирающими костями, до мягкого.       — А что он хотел? — Спрашивает Саске, но пастор не отвечает, читает заключительные молитвы и крестится. Тугая неловкость проявляется на лице подмастерья, который выходит следом за братом, покидая комнату. Итачи прощается с хозяйкой, дав несколько советов, говоря о том, что скоро ее супруг пойдет на поправку.

***

Выйдя за пределы особняка их встречает ночное небо с россыпью ярких звезд. Итачи смотрит на часы, поджимая губы. Ритуал затянулся, стрелки показывают половину второго ночи. Он надеялся успеть на рейс, скорее закончить все дела и сегодня же отправиться домой в Италию. Все планы пошли псу под хвост и единственное, что остается — это выбрать ночлег. Они молча садятся в машину и неторопливо едут. Оглушительная тишина салона только сильнее усугубляет положение. Итачи останавливается на светофоре, который как назло мигает красным. Он улавливает каждый звук, шелест, то, как Саске пытается скрыть натянутое волнение. Дрожит и старается не двигаться, не сводя пустого взгляда с дороги. Пастор стучит по рулю от нервозности.       — Ты голоден? — Итачи напускает радушия, пытаясь ослабить гнетущую атмосферу. — Мы можем заехать перекусить. Услышав голос старшего брата, Саске рефлекторно качает головой, покрываясь известковой бледностью.       — Это был демон похоти, — устало произносит Итачи. — Будь на твоем месте кто-нибудь другой, он сказал бы то же самое. Саске дергается от слов. Он не знает, может ли верить старшему брату, или же сказанное было простым предлогом для утешения. Все произошедшее странно, дико и, по правде, не такого он ожидал от своего первого обряда. Ученик готов был увидеть, услышать что угодно, но только не подобные вещи. Он реагирует так, словно, столкнувшись впервые с нечистой силой, больше испугался не ее наличия в человеческом мире, а слов, что грязно бросались с поганых уст. Итачи убеждает, что все хорошо, но Саске все еще не может расслабиться, прийти в себя и заговорить. Впрочем, сам пастор больше не пытается вести диалог, проезжая дальше. Впереди церковь, в которой он принял задание. Итачи не уверен, что в такое время она открыта и ждет посетителей, поэтому поворачивает налево, остановившись у круглосуточного магазинчика. Выходит из машины и быстро возвращается с бумажным пакетом. День сегодня просто отвратительный, и самое ужасное — это и дальше делать вид, будто ничего не произошло. Саске молчит всю дорогу, не может ни проронить ни слова, даже когда машина подъезжает к ярко-неоновой вывеске с надписью «Мотель». Итачи спокойно выходит, взяв с собой купленный пакет и рабочий чемоданчик. Ученик следует за ним шаркающим шагом, опуская голову, стараясь не впускать в голову ужасные мысли. Пастор подходит на ресепшен, где его встречает дама средних лет.       — Два номера, будьте добры.       — Сожалею, но остался единственный свободный номер, — говорит она. Итачи с раздражением выдыхает. Этот день определенно не мог быть лучше. Но выхода нет, он изрядно вымотался за сутки: практически не спал, перелет в другую страну, встреча с Саске, еще и ритуал, что почти пошел по одному месту. А теперь еще и один номер. Ехать и проверять другие места со свободными комнатами — не было никакого желания.       — Диван есть?       — Да, сэр. Диван, кровать, мини-кухня, душ, телевизор.       — Достаточно.       — Может, еще посмотрим? — Бубнит Саске под нос, встречая раздражительный взгляд старшего брата. Пастор недовольно поджимает губы, роется в кармане и протягивает младшему брату ключи.       — Спи в машине. Мне все равно. Итачи расплачивается картой, берет ключи от комнаты «404» и поднимается на открытый второй этаж. Теплая ночь приятно холодит кожу, мерцающая неоновым светом вывеска отражается в глазах. Гудят фонарные столбы, завороженные танцем пушистых мотыльков. Мотель — не самое приятное место для сна, учитывая, какой контингент можно встретить и для каких утех снимают подобные комнаты. Итачи не привыкать, он бы и сам не прочь поспать в машине, да только ему еще отчет писать. Пастору не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, что младший брат отказался от предложения. Саске неторопливо идет следом, принимая все как должное, не возражая; в конце концов, он обещал слушаться. Ему все еще стыдно, что он поддался на провокацию и едва все не загубил. Кто знает, чем подобный всплеск адреналина мог закончиться. Итачи открывает дверь нужной комнаты и заходит внутрь. Стандартный номер, без каких-либо вычурных изысков: небольшая комната с двуспальной кроватью, столиком, двумя хлипкими на вид стульями с железными ножками, диваном и телевизором. Синие обои в пёстрый цветочек, местами протёртый линолеум. Из окна ярко бросается свет малинового неона, падая на темное покрывало, прямо на прожженную сигаретой дырочку. Старший Учиха глубоко вздыхает, пройдя внутрь, ставит чемоданчик у дивана. Достает из бумажного пакета бутылку красного вина и ставит на стол.       — Я-я не пью… — резко отзывается Саске.       — Я тебе и не предлагал.       — А разве нам можно? — Юный подмастерье держится в стороне, словно боится подойти ближе. Осадочный страх все еще глубоко сидит и заставляет сомневаться.       — Если немного, то можно.       — Разве бутылка — это не много? — Приподнимает Саске левую бровь.       — Для меня не много! — Итачи закатывает глаза на подобное, почти детское поведение. Он совершенно не хочет обсуждать эту тему. Бутылка вина еще никому не вредила; пастор не против завершать так день, особенно такой напряженный как сегодня. Впрочем, он всегда засыпал именно так.       — У тебя есть во что переодеться? Саске садится на жесткую кровать, положив руки между бедер. Он не знал как закончится экзорцизм, тем более не был готов к ночи в придорожном мотеле.       — Нет… Пастор наливает красное вино в стакан и делает пару увесистых глотков, поймав хрупкий взгляд младшего брата на себе. Он догадывается, о чем думает Саске, и это делает ситуацию невыносимой. Фиолетовое облако недопонимания бродит по комнате, но Итачи не собирается объясняться. Он сказал достаточно. Итачи берет из рабочего чемоданчика черную футболку, протягивая. У него всегда на подобный случай имеются запасные вещи. Дорога бывает долгой, и иметь при себе базовый комплект — необходимость.       — Держи. В глазах Саске выражается непонимание, он протягивает руку, но не осмеливается взять. Все еще помнит слова демона о том, в каких целях старший брат использовал его одежду. Итачи смело может прочитать мысли Саске, и это выводит из себя. Он с остервенением бросает футболку на кровать, садится за стол, прихватив с собой листы бумаги и черную ручку.       — Я буду писать отчет о проделанной работе, сходи в ванну чтобы не мешать. Пастор решает не использовать технику, он заедет утром, дабы передать отчет лично в руки епископу. Саске мнется несколько секунд, но соглашается. Кивает головой и уходит, взяв с собой футболку. Тяжелый вздох облетает комнату, тело расслабляется, и вместо застывшей грубости лицо Итачи меняется до гладких черт. Плечи расслабленно приспускаются. Мысли слишком сильно давят, оглушают. Собственный голос в голове требует повиноваться, прислушаться к шуму воды за стеной. Воображение чередуется образами, дав четкую картинку. Напряжение растет с каждой секундой. Итачи берет стакан, делая несколько больших глотков. Противная кислинка оседает на языке, а голову приятно кружит. Нужно собраться, не дать мыслям перейти черту. Он шепчет выученные наизусть молитвы, закрывая глаза до жжения, сжимая ручку до хруста. Пройденный этап — как повторение. Он пишет небольшой отчет на страницу, где не упоминает подробности дьявольского разговора, основывается на фактах, не перегружая текст лишней информацией. Ставит большую подпись в аккурат, когда младший брат выходит из душа. Лицо Саске краснеет от горячего пара, короткие, мокрые волосы липнут к щекам. Маленькие капли падают на холодный пол. Футболка велика на два размера, прикрывая бедра. Он вытирается полотенцем и подходит к столу, наклоняя голову.       — Я могу взглянуть? — Спрашивает ученик и, не дожидаясь ответа, берет листок бумаги. Итачи резко встает, стараясь не акцентировать внимание на открытых ногах младшего брата. Отходит в сторону и достает идентичную футболку из чемоданчика. Глаза Саске распахиваются, рот приоткрывается от удивления.       — Что это значит? — Он перечитывает текст несколько раз.       — Это значит, что я отказываюсь брать тебя в ученики, — Итачи пожимает плечами, осознавая, что разговора не избежать. — Ты едва все не испортил. Ты некомпетентен, и завтра отправляешься обратно. Либо доучиваешься, меняешь направление, либо тебе назначают другого наставника. Итачи подходит к столу и берет из рук ничего не понимающего Саске, мокрое полотенце, догадываясь, что оно в единственном экземпляре. Глаза подмастерья наливаюсь обидой и непониманием. Как же так? Он столько всего сделал, столько трудился и достиг, чтобы служить рядом с братом. А теперь, после всего — Итачи просто так от него отказывается? Все играет на повторе, старший брат снова его бросает.       — Но я хотел…       — Иди спать! Прежде чем Саске успевает что-то произнести в ответ, Итачи уходит в ванную, запирая за собой двери. Стоит несколько минут у деревянной поверхности, облокотившись спиной. Оцепеневший на мгновение, жадно вдыхая палитру родного, почти забытого запаха. Буйство эмоций захватывает раскатом, перенасыщает и тлеет соблазном. Приятный аромат кожи уводит в воспоминания, в прошлое, с которым он не может смириться и которое не может забыть. Итачи дышит полной грудью, чувствуя, как сильно колет в сердце одна мысль: что завтра он уедет и уже никогда не увидит Саске. Черные глаза наполняются влагой, горячие слезы стекают по худому лицу, капая с подбородка. Ладонь зажимает рот, подавляя всхлипы. Это не должно быть важным, Итачи сам избрал этот путь. Все в прошлом, там, осталось позади. Не должно волновать и отзываться в груди жгучей болью. Один маленький жест, поворот головы, робкая, стеснительная улыбка заставляет его невольно забыться. Отречься от пройденных под причастием лет. Забыть, как хрустят суставы, болят колени после нескольких часов, проведенных под ликами святых. Выученные священные слова отскакивают от зубов, а внутренний покой все никак не обретет гармонию. И как бы он не отрицал, ни уходил в религию — забыть невозможно. И все слова дьявола искусителя, только подчеркнули его больную сущность. Обнажили мысли, что танцевали в голове. Обрастали желаниями и ужасными помыслами. Один неровный взгляд юного брата, заводит в эйфорию глубже пережитой героиновой зависимости. И подавить невозможно, и сбежать не выходит. Итачи тихо плачет от терзаний. Душа болит, раскалывается на тысячи осколков. Боль так мучительна, что отдается в груди и давит на сердце. Он не имеет права испытывать подобные чувства, думать запретные мысли, но не может противостоять, срастаясь в один большой кокон сотканного грехопадения. Так нельзя, все, о чем он думает, — равносильно предательству. Пастор стирает горячие дорожки с лица, стараясь выровнять спутанное дыхание. Проводит ладонью по мутному зеркалу, ловя в отражении золотой крестик, который успокаивает и приводит в душевное равновесие.       — Он просто мой брат… — шепчет Итачи одними губами, убеждая себя. — Ничего больше… Итачи встает под душ, стараясь загнать свои мысли обратно. Холодная вода успокаивает, кожа покрывается ледяными мурашками, сердце возобновляет спокойный ритм. Закончив, Итачи переодевается в футболку и выходит из ванной. Его глаза расширяются в ужасе, а с губ слетает тяжелый вздох. Все его вещи из чемоданчика разбросаны по кровати.       — Ты солгал мне! — Кричит Саске, сжимая Библию старшего брата.       — Ты копался в моих вещах?! — Итачи быстрым шагом подходит к кровати, пытаясь выхватить книгу.       — Ты сказал, что его слова ничего не значат! — Саске делает шаг назад, спиной впечатываясь в стену. Щеки горят от смущения, тело потряхивает от переизбытка эмоций. Он находится на грани и не понимает сам себя. — Но посмотри! Все, что он говорил, сбывается! Ты пьешь вино… Ты… Ты…       — Замолчи! Голос Саске срывается на громкий хрип.       — Ты хранишь мое фото в Библии! Итачи замирает, не позволяя эмоциям обрести власть. Глупо что-либо отрицать, как и пытаться как-либо оправдаться. Пастор угрюмо ухмыляется, разглядывая фотографию в руках младшего брата, невольно вспоминая, когда сделал ее. Ничего пошлого и откровенного, просто небольшое полароидное фото где младший брат сидит на стуле. Прошло уже шесть лет, а Итачи не может уснуть, если не взглянет, не пожелает спокойной ночи, пройдясь пальцами по шершавым краям фотографии. Он смотрит в глаза младшего брата и видит в них лишь скрытый ужас и необъятный страх. Именно этот подтекст пастор всегда боялся разглядеть внутри. Итачи отходит в сторону, понимая, что одним своим присутствием пугает ученика, который видит в нем монстра. Он отодвигает стул и садится, выливая до краев багряное вино в стакан.       — Скажи мне, Итачи! — Кричит Саске в приступе истерики. Его сердце скачет, стучит как ненормальное, переполненное всеми чувствами, которые только можно уловить. Глаза щиплет от прилива противной влаги, медленно подступающей к уголкам.       — Что тебе сказать? — Спокойно отвечает пастор, делая залпом несколько больших глотков, пытаясь сбежать от давящей реальности. Давно перестав отрицать, что страсть к крепкому вину, уже легка на ступени зависимости. Что ни один прожитый день не заканчивается в чистом разуме. Мысли не ясные, но так проще. Проще не помнить, хоть и не выходит забыться совсем. — Мои слова смысла не имеют, ты уже разочарован, потому что я не следую твоим представлениям. Вероятно, ты сейчас очень зол, за то, что твои ожидания не оправдались. Итачи обходит стороной острые углы, однако подбирает нужные слова. Саске действительно выглядит огорченным, и после всего пережитого, под новыми впечатлениями и другой стороной мира, ему необходимы подробности.       — Это не то, что я хочу услышать! — Задыхается Саске, не зная, точно, какую реакцию подобрать. Хочется плакать, разрыдаться, как на своей первой исповеди. Сдерживаться от детского поведения и одновременно разнести номер, вымещая весь гнев. Он хватается за волосы, наблюдая ледяное спокойствие на лице брата. Если раньше Саске думал, что Итачи сохраняет таким образом контроль, то теперь он уверен, что это просто притворство. Подмастерье медленно успокаивается, глубоко дышит и смотрит на мерцающий цоколь на огромной вывеске за окном. В комнате образуется давящая, скользкая тишина, превращаясь в болезненную, натянутую атмосферу. Саске медленно оборачивается, обходит комнату и садится напротив. Итачи застигнут врасплох, теряется и впадает в легкий ступор. Вроде — простая просьба, что заставляет старшего Учиху убрать глаза в сторону. Реакция — это все что требуется Саске. Можно обмануть кого угодно, как угодно, отточив жесты, позы и мимику до совершенства. Да вот только глаза — не обманешь. Пастор чувствует как одно слово ставит его голову на гильотину. Одно неверное движение — и ты покойник. Впрочем, Итачи не знает, что такое жизнь и какова она на вкус. Забытые годы в пороках, в постелях сомнительных личностей. Веселье, проведенное в громкой музыке, вульгарном смехе и наркотическом бреду. Татуировки без стерильных игл, люди без лиц, но цепляющие знакомыми чертами. Все это — напускное, тошнотворное на вкус, лишь потому что — не помогло должным образом освободиться. Карусель без выбора. Но, все же одно развлечение из прошлой жизни пастор сохранил.       — Слова демона — это… — Саске делает длинную паузу. Его глаза наливаются мутным отчаяньем. Голос дрожит, спускается до хрипа, не слушается. — Правда? Итачи мог бы проиграть сотни вариаций чтобы подвести к главному, едва не обмолвившись единственный раз, когда стало совсем тошно: от себя, от ведущей тайны, что наматывала проволочную петлю вокруг шеи. Сердце в тот момент, сжималось так же. Итачи встает и выключает основной свет, оставляя лишь тени яркого неона бросаться в окно. Садится на край кровати в темную сторону и достает из двойного дна чемоданчика револьвер.       — Я скажу, если выиграю. Глаза младшего Учихи расширяются. Колени дрожат, но он перебарывает собственное бессилие. Подходит ближе не в силах отвести взгляд. Пастор открывает барабан, проверяя пистолет на наличие одного патрона. Прокручивает и прижимает дуло к подбородку.       — Нии-сан, ты чего… Большой палец спускает предохранитель, слыша слабый щелчок. Дыхание поджимает, останавливается в легких. За столько лет, Итачи не слышал этот звук ни разу. Пастор тяжело сглатывает, понимая, что сейчас совершит один из самых страшных грехов на глазах у младшего брата, что испытывает застывший ужас, трясется и не может ничего сказать, побледнев. Так много мыслей, и все как одна пляшут вокруг одного человека. Жизнь скачет черно-белым фильтром в поисках разноцветного, хоть малейшего воспоминания о счастливом фрагменте. Как комично, испытать все человеческие удовольствия, познать запретную эйфорию, но так и ничего не запомнить. Словно не ты жил, а кто-то за тебя отыгрывал. Ледяные пальцы медленно нажимают на курок, служа очередной попыткой уйти от ответа. Лицо Итачи обрамлено спокойствием, он впервые позволяет себе посмотреть на брата, не скрываясь, показывая всю глубину своих чувств, раскрывая душу.       — Я люблю тебя… — тихо шепчет Итачи, нажимая на спусковой крючок. В комнате раздается выстрел, с потолка медленно падает крошка штукатурки. Саске прижимается к старшему брату, дышит с животным испугом, успев отдернуть руку в самый последний момент. Револьвер выстреливает в потолок, гильза остается в поперечной балке, так и не достигнув своего истинного предназначения.       — Зачем ты это сделал? — Хрипит пастор, печально усмехаясь. Черные глаза наполняются знакомым сожалением. — Это был мой единственный патрон…       — Дурак! — Плачет Саске, прижимаясь к широкой груди. — Какой же ты дурак! Смутная, дымчатая печаль плавится в сердце. Итачи сделал хорошую ставку на смерть, предполагая, что хотя бы таким образом ему удастся сбежать. Мысли об оборвать жизнь преследовали слишком давно, игра стала таким же привычным ритуалом, как изгнание бесов. Где-то в глубине он всегда хотел умереть, попасть под раздачу темных сил, погибнув таким образом на службе. Но всегда что-то мешало, а стечение обстоятельств привело к рискованной забаве. Одного раза за вечер — достаточно. Прекрасное завершение вечера, после того, как воспоминания вновь вскружили голову алкогольным послевкусием и прошлись по больному месту. Его смерть — единственный шанс избежать признания, была предотвращена тем, ради кого Итачи и жаждал смерти. Саске прижимается, обхватывает руками так сильно, что хочет срастись. Ребра хрустят под властью чужих объятий. Итачи усмехается по-доброму, думая: «может его брату действительно подходит роль священнослужителя?» Во всяком случае, лучше чем ему. Итачи тяжело улыбается, понимая, что выполнил свою часть соглашения. Веки медленно опускаются, нос захватывает каждую ноту телесного запаха. Голова кружится, пальцы рук немеют, подступ приятной эйфории глубже наркотических веществ.       — Теперь, идея поехать за мной, не такая уж и хорошая, верно? — И весь сохраняемый годами контроль сбоит при слышимости учащенного сердцебиения. Хочется обнять, прикоснуться руками, дотронуться до ткани, что уже пропитала в себя страх родного человека. — Поэтому, завтра ты уйдешь… И эта колеблющаяся надежда, что все еще можно сохранить, слабая как пульс. Колотиться с единственной просьбой — не принимать ожесточенную правду, не поражать сердце кровожадной ненавистью. Забыть. Оставить. Уйти и никогда не возвращаться.       — Нет! — Кричит Саске, поднимая голову. — Не уеду! — Подмастерья приподнимается, заглядывая в глаза, показывая всю свою надежду и решимость. — Я не оставлю тебя… И все слова остывают в ничтожных сантиметрах.       — Я… — Шепотом произносит Саске, приподнимаясь. — Я не верил! Не верил, что демоны реальны. Сутками учился, только чтобы стать лучшим. Я приехал только ради того, чтобы быть с тобой, и… — Мягкие, солоноватые от слез губы медленно касаются приоткрытого рта. — Я хочу быть с тобой! Первое причащение — принятие всего. Избавление от прошлого, от себя. Отказ во славу Высшего. Сладость чужих губ опьяняет, рассыпается на нежные лепестки самых алых роз. И одних неуверенных, но таких долгожданных слов достаточно, чтобы потерять голову, укутаться в безумие, впиться властным поцелуем, обхватить руками до хруста костей. Заплутать в забвении, прижать к себе и чувствовать, как неумелый братец пытается отвечать. Итачи печально, вымученно улыбается, останавливая поток солоноватой жидкости. От грусти, или долгожданного проблеска в своей бренной жизни. Дрожащие пальцы прокатываются по талии. Голова кружится от приятного соблазна подчиниться. Белые крылья рвут кожу, прорываясь на спине игольчатыми перышками. Сладкие губы оставляют трепетный поцелуй на шее.       — Ты же понимаешь, какой я мерзавец… — Сохраняемый годами контроль дает осечку, пальцы поглаживают ребра, приподнимая черную ткань футболки. — Что я одержим… Голос не слушается, заводит за грани, переплетается с тянущим вздохом в родные губы, что дают негласный ответ. Полное подчинение, контракт на свое тело и душу, который будет действителен даже после смерти. Саске тихо всхлипывает, дрожит, как пушистый ягненок, отбрасывает свою жизнь, передав себя в руки старшего брата. Потому что больше ничего не имеет смысла.       — Д-да… — На сломленном, переродившимся выдохе произносит он. — Я люблю тебя. Признания скатываются разогретым железом по сердцу, разносятся по венам наркотическим следом. Золотой крестик с немым упреком жжет белоснежную кожу шеи. Неистовые поцелуи загораются на коже, нежные руки трут бархатную кожу. Подушечки пальцев гладко проходят по спине, снимают черную футболку отбрасывая на пол. Саске тихо стонет, чувствуя губы брата везде. Щеки загораются, со приоткрытого рта слетает мелодичный стон. Первый, затяжной, тянущий до высокой нотки. Сухие, синие простыни накрахмалены до морозного хруста. Лиловые, неоновые тени пробираются в окно, ложатся на грудь, отпечатываются в черных, расширенных зрачках юного подмастерья. Одежда сброшена, обнаженные тела соприкасаются в нежном слиянии двух порочных созданий. Итачи заглядывает в глаза, оставляя влажный поцелуй на животе. Саске приподнимается на локтях, смахивает влажную челку, испытывая, пожалуй, самую яркую палитру эмоций: от шепчущего страха, стеснительной неловкости до полного позволения. Назад дороги уже не будет. Итачи медленно наблюдает, ждет ответа, разрешения прикоснуться языком там, где никто никогда не касался. Саске тихо задыхается, понимая, что никому, кроме брата, не позволил бы дотрагиваться до себя. Младший Учиха коротко кивает головой, соглашаясь. Поджимает губы и запрокидывает голову с глубоким стоном, вцепившись длинными пальчиками в покрывало. По крупицам собирая сладострастное, порочное удовольствие от прикосновений влажного языка, что медленно ведет по головке члена. Скатываясь кончиком по длине, затрагивая тонкие ниточки вен. Наслаждение, не подаренное никем, вырывается громким стоном. Губы обхватывают напряженный член, причмокивая с наслаждением и терпким вкусом, вбивая в рот как можно больше. Казалось, во всем этом эротичном моменте нет никакой неправильности. Итачи медленно работает головой, останавливает поток слюны, задерживая ее во рту не позволяя стечь по острому подбородку. Юный подмастерья громко, несдержанно стонет, прикрывая глаза, хватая приоткрытыми губами воздух. Мышцы тяжелеют, наслаждение чернит разум, плавится на подкорке и заводит в лихорадочное безумие. Твердая головка члена упирается в горло при каждом движении головы. Язык скользит по плоти, заводя в безграничное наслаждение. Итачи расслабляет горло, одним скользким движением вбирая член целиком, касаясь губами гладко выбритого паха. Саске распахивает глаза, широко открывая рот. Невероятная узость слюнявой гортани сжимает член целиком, затрагивает блаженством каждую ниточку нервного окончания. Он не может поверить, что все происходит взаправду. Итачи приспосабливается к длине и осторожно, мелкими толчками аккуратно качает головой, помогая себе пальцами. Сосущие звуки заполняют комнату сопровождаясь гортанными хрипами. Тело ученика нагревается, разум плывет за гранью реальности. Еще немножко… И Итачи понимает без слов, останавливается, приподнимаясь с широкой улыбкой, впиваясь в пересохшие губы благодарным поцелуем, впитывая удрученный вздох. Смотрит в глаза с трепетом и надеждой, ловя завораживающие звезды черного блеска. Чувствует легкую дрожь от прикосновений пальцев к розовому бутону нежной дырочки. Забирая все противоречия, успокаивая припухшими от поцелуев губами, обещая невозможное. Подарить всю свою любовь и заботу, забирая советь без остатка.       — Я хочу быть с тобой, — шепчет Итачи, разъединяя губы. В уголках глаз собираются слезы чувствительности. — Хочу всю жизнь быть только с тобой. Я всегда мечтал о тебе не как о брате. Хотел признаться… Но так боялся, что ты возненавидишь меня… Хрустальная, горячая, как лед, слеза падает на острую ключицу подмастерья. Итачи открыт, откровенен, даже когда его пальцы медленно проникают, лаская внутренности. Осторожно двигаются и разжимаются, мягко врезаясь в сладкое место, вызывая ответную, судорожную дрожь по телу младшего брата.       — Я не смог бы возненавидеть тебя… Глаза Саске закатываются, рот хватает кислород, отдавая взамен тихий стон наслаждения. Коленки дрожат, бедра поддаются вязкому искушению. Ступни скользят по шуршащему пододеяльнику, ноги широко разводятся в стороны. Сердце колотится, не слушается, в ушах грохочет гром, ангелы играют на арфах, плачут сахарными слезами и горько шепчут остановиться. Пока не поздно. Пока есть еще возможность повернуть. Сойти с греховной тропинки, рассыпанной битым стеклом. Пастор наклоняется ближе, убирая влажные прядки с лица. Смотрит в глаза и медленно вынимает пальцы из мягкого кольца. Глубоко дышит и поджимает губы, словно хочет спросить: — уверен? Саске понимает без слов, тяжело сглатывает слюну и робко кивает головой. Он согласен. На все. Всегда. Только с Итачи он пойдет до самого конца. А остальное… останется в прошлом. В одинокой яме без дна. Изящные руки ложатся на плечи, проводят ласковые линии вдоль поясницы. Затрагивают острые позвонки и впиваются короткими ногтями в крылья. Первый толчок. Тянущий, медлительно-болезненный, выбивающий весь воздух из легких. С глаз слетают обжигающие слезы, рот приоткрывается на скрипучем выдохе. Ногти царапают спину, стараясь перенести резкую боль.       — Станет легче, — с трепетным обещанием шепчет Итачи, забирая слетающие с припухших губ хрипы. Качает бедрами, ласково придерживая за дрожащие ноги. Задает медленный, самый невыносимый темп. Сжимает зубы от выдержки, проникая мерными толчками. Внутренний контроль сбоит, но пастор усердно держится, смотрит с диким упоением и сожалением одновременно. Лицо младшего брата застыло, тонкие брови сместились к переносице, с приоткрытого рта вырываются тихие, болезненные хрипы. Бархатные стеночки разрывает от наполненности, но он готов терпеть. Это плата, на которую Саске пошел добровольно. Ногти рвут кожу до кровавых подтеков, но он не намерен просить остановиться. Отвечает на жаркий поцелуй, что дарит ему Итачи, словно тот, таким образом, вымаливает свое прощение. С глаз слетают горячие слезы, под первый, почти неожиданный толчок пронзающего удовольствия. Младший Учиха задыхается, роняет протяжный стон, раскрыв глаза, встречая самую очаровательную улыбку старшего брата. Глубоко, судорожно дышит, отзываясь приятным скольжениям внутри. Отворачивается со слезами на глазах, поймав золотой крестик на шее брата. Убегает в противоречия и растворяется в пагубном удовольствии. Кричит от перенасыщения, страстной грубости острых зубов, что впиваются в нежные изгибы шеи. Руки крепко удерживают бедра, оставляя россыпь синяков. Маленькое подтверждение, что Саске принадлежит ему. Ему и никому больше. И с каждым отчаянным, нуждающимся криком, шаткое воздержание Итачи рушится. Он больше не сдерживается, не в силах контролировать своего внутреннего демона, врывается глубоко внутрь грубыми толчками. Блаженство уносит за грани реальности, растворяет в соблазне и кричит, сливаясь с громкими, насыщенными стонами младшего брата. Саске хватается за длинные волосы, царапая ногтями кожу головы. Член качается при каждом глубоком толчке, липкая паутинка пачкает живот. Удовольствие заразительно плещется в глазах. Запах старшего брата ударяет по ноздрям, заставляя задыхаться. Член ударяет в сладкое место с каждым отчаянным толчком, поражая простату. Черные глаза застилает белая пелена удовольствия. Итачи наваливается сверху, сжимает со всех сторон, обнимает до хруста, пальцы впиваются в бедра, кулаком захватывая измазанный в естественной смазке член. Саске тихо скулит, слезы чувствительности пачкают лицо.       — Ты мой… — низкий, гортанный стон вырывается из груди. — Ты только мой. И от этого заветного признания, тело младшего брата выгибается, дрожит и замирает. Крупные капли спермы брызгают на худой живот. Оргазм накрывает бесцветной дымкой. Тянущий стон разносится по комнате. Итачи запрокидывая голову, сжимая до боли глаза. Удовольствие проходит по нервным окончаниям, скапливается горьким комком наслаждения в тугой узел. Все на секунду останавливается, сердце прекращает удары и Итачи с громким стоном и именем младшего брата на губах, выстреливает белесой спермой внутрь, чувствуя как тело Саске содрогается, принимая все без остатка. В комнате воцаряется густая, расслабляющая тишина. Итачи приподнимается, выскальзывает, оставляя внутренности младшего брата опустошенными. Ложится рядом и переводит дыхание. Разум чист и свободен как у новорожденного. Сердце медленно переходит в состояние покоя. Пастор закрывает глаза, наслаждаясь умиротворением, поглаживая младшего брата по волосам, чувствуя как теплые слезы скатываются по коже. Сожаление, которое не искупить никакими словами. Прощение, которое невозможно вымолвить. Итачи слушает тихие всхлипы в плечо, и все, что он может сделать — это крепко прижать Саске к себе.       — Я не уйду. — тихо, с ласковым обещанием произносит он. — Я не оставлю тебя.

***

Утро встретило тающим восходом, розовыми переливами облаков с позолоченной огранкой. Постельное бельё, пропитанное влагой, отдает запах произошедшего. Недопитая бутылка красного вина стоит на столе, рядом с разбросанными вещами на полу валяется пустой револьвер. Итачи проснулся раньше, несколько минут приходя в себя. Было вполне обычным делом просыпаться с головной болью, он даже не уверен, что все произошедшее было не просто плодом алкогольной фантазии. Пастор не может перестать улыбаться, совсем осторожно поглаживая пальцами щеку младшего брата. Любуется взъерошенными черными волосами, склеенными слезами ресницами, маленькими веснушками на открытом плече. Невольно хмурится от фиолетового бисера засосов, оставленного в самую потрясающую ночь. Пастор еще никогда не был так счастлив…       — Я люблю тебя, — тихо шепчет Итачи, оставляя нежный поцелуй на щеке. — Я так сильно тебя люблю…       — Я тоже тебя люблю, — робко улыбается Саске, открывая глаза. Не сосчитать секунд пройденного времени. Они пролежали в постели почти весь день. Разговаривали впервые так открыто, хихикали, любовались друг другом, целовались, занимались любовью и просто молчали глядя в глаза. Слова стали излишними, а переполненные чувства двух сердец бились в унисон.       — Что это? — Указательным пальцем Саске задевает точки на сгибе локтя старшего брата. Он заметил еще вчера, но при дневном свете он может отчетливо разглядеть и понять, что ночью ему не просто показалось. На руке брата замерла серия старых, глубоких шрамов от уколов. Выступающие кратеры покрылись огрубевшей кожей вокруг, порванные вены слились в бесконечный космический синяк.       — Ничего. Не важно. — Итачи резко прижимает ладонь к коже, закрывает участок и приподнимается с постели. Ему не хочется поднимать тему своего прошлого, а может он просто боится разочаровать Саске настолько, что тот захочет откреститься и уйти. — Не спрашивай больше, хорошо? Саске действительно не знает, что оставляет такие раны.       — Ты принимаешь какие-то лекарства? Осознание собственной сказанной глупости приходит с взглядом Итачи, наполненным удивлением. Пастор не хочет вспоминать об этом, потому что слишком невыносим пережитый период, но еще хуже — его реабилитация. Закрытое помещение на цокольном этаже церкви, двое служителей и громкая, тяжелая цепь на ноге. Металлическая кровать, обильное питье святой водой и полная изоляция на три месяца. Итачи протяжно выдыхает, понимая, что младший брат еще долго будет докучать вопросами. Он решает ответить прямо:       — Я кололся раньше. Много. Долго. Теперь нет. Все. Закрыли тему.       — Но… — Саске хлопает глазами, бегло оглядывая помещение в непонимании. Правда Итачи — как удар под дых. — Зачем?       — Чтобы забыться, — Итачи пожимает плечами. — Не думать.       — О чем? Пастор тихо, по-доброму усмехается, оборачиваясь через плечо.       — О тебе. Саске задыхается от слов, по телу пробегают щекочущие мурашки. Он никогда не думал, что его брат мог увлекаться подобными вещами. В его представлении Итачи всегда был чем-то недосягаемым, чистым, почти ангельским. А теперь, смотря на глубокие от игл раны, Саске понимает, что его брат — обычный, смертный человек. Он никогда не мог и представить, какие чувства испытывает Итачи по отношению к нему. И весь этот бушующий, сложный контраст заставляет сердце биться чаще.       — Я нашел утешение в вере, — меланхолично процеживает пастор. — Бог меня принял, помог справится с трудностями и навязчивыми мыслями.       — Но ты все равно думаешь, — Саске садится рядом, положив подбородок на плечо брата. — Обо мне думаешь. Пьешь вино и играешь со смертью, и ведь не забавы ради. Итачи понимает к чему его брат ведет, но совершенно не хочет поддерживать данную тему.       — Иногда и нам нужно как-то развлекаться, — он тихо хихикает, толкая Саске на постель. Но младший Учиха не поддается, понимает, что Итачи пытается перевести разговор. Глаза наливаются обреченным блеском, припухшие от поцелуев губы размыкаются.       — А Бог примет наши отношения? И кажется, пасть ниже — уже невозможно. Итачи исповедовался столько раз и каждый раз ловил себя на мысли, что достиг самого глубокого дна. Что хуже наркотической зависимости, ядовитых пороков и прожигание жизни? Может быть только то, что он собственноручно совратил кровь, рожденную от собственной матери?

«Грешник» — отдается тянущим звоном в голове, обрываясь колоколом.

Итачи тяжело сглатывает, положив руку на сердце, задевая пальцами нательный крестик. Он так много читал трактатов о любви, и в самый подходящий момент не может вспомнить ни одного. Итачи решает ответить честно:       — Я не знаю, Саске… Младший Учиха морщится, дует губы приподнимаясь с постели. Обхватывает брата руками, прижимаясь лицом в широкую спину.       — Ну и пусть… — Он оставляет короткий поцелуй на лопатке. — Главное, что мы вместе. Признание Саске было единственным ответом, который пастор так долго искал. И этих маленьких, но таких значимых слов достаточно, чтобы вновь почувствовать вкус жизни. Братья идут вместе в душ, а позже собираются. Итачи пишет короткую смс епископу о статусе проделанной работы, добавляет, что ученик отлично справился и теперь будет под его крылом и руководством. Что не стоит беспокоить их по мелким заказам, потому что они уезжают домой в Италию.

***

Прошло десять лет, а кажется, что целая вечность. Дни проведенные вместе были настолько непередаваемыми, что перекрывали собой порой тяжкие трудности. Первое время было не просто, особенно, когда в городе с маленьким населением выяснили, кто именно является возлюбленным главного пастора. Многие отвернулись, отреклись от церкви, назвав подобные отношения — аморальными деяниями Сатаны. «Облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства». В любви нет границ, как и правила кого любить — не установлены. Это чувство имеющее за собой невероятную силу. Именно об этом всегда твердил Итачи на проповедях. Мастерство экзорцизма пастор не забросил, но стал более выборочно относиться к заказам. Саске всюду следовал, помогал и за годы приобрел огромное количество знаний, позже проводя обряды самостоятельно. Новым увлечением Саске стало собирать запоминающие предметы с рабочих путешествий и ставить на полку в гостиной. За десять лет он успел увидеть пол мира: забраться на Эйфелеву башню, увидеть развалины Колизея, запечатлеть на снимке северное сияние. Испытать и другие радости вместе с Итачи. Угрюмость старшего Учихи спала насовсем, а пристрастие к алкоголю осталось в тот самом отеле, на дне последней выпитой бутылки вина. Все, о чем он когда-то мечтал в алкогольном дурмане — дешевый суррогат того, что происходит сейчас. С прежним, неизменным за годы интересом, старший Учиха смотрит на Саске теми же влюбленными глазами. Улыбается кончиками губ, облокотившись на кирпичную стену в Рио Де Жанейро, качая головой, наблюдая с усмешкой, как Саске пытается торговаться с человеком, который не знает английский язык. Выглядит забавно и Итачи испытывает почти детское умиление от этой сцены. Вечер карнавала поистине будоражит вывесками разноцветных флагов, россыпью гирлянд и громкой живой музыкой. По улочкам гуляют толпы людей в разноцветных костюмах с бусами на шее. Чарующая атмосфера праздника доносится с каждого окна. Легкий, приятный ветерок дотрагивается до кожи. Фиолетовый закат расправляется над горизонтом.

«Грешник…» — пробегает резкий, как лезвие по стеклу, незнакомый голос в голове.

Музыка вокруг затихает, и в ту же секунду Учиху Итачи скручивает от режущей боли в грудной клетке. Тонкий хрип вырывается изо рта, в глазах рябит белыми мушками. Он оборачивается, хватается за стену для опоры и кашляет густыми сгустками крови на кирпичную дорожку. Капли собираются в пятно алой, желейной субстанции. Дыхание учащается, острая боль становится все отчетливей с каждым вздохом. Итачи приподнимает голову и замирает, смотря прямо на статую Христа. Слова повторяется в голове как шум барабана. Бетонные глаза смотрят с презрением в самую душу.

«Грешник!»

Тонкая струйка крови скатывается с уголка губ, и пастор быстро стирает ее ладонью, быстро оборачиваясь назад, делая вид, что ничего не произошло. Все это чрезвычайно странно, но он не задерживает внимание. В конце концов, ничего страшного не случилось. Итачи списывает все на долгий перелет, усталость и…       — У вас онкологическое заболевание последней стадии, — говорит врач, рассматривая снимки. — Мне очень жаль…       — Как… — Слова застревают в горле, превращаясь в кашу. Как это могло произойти? Он чувствовал себя хорошо все время: никаких намеков, следов, что-либо в его организме происходит не так. Пастор посещал врачей, сдавал все анализы. — Это какая-то ошибка…       — К сожалению, никакой ошибки. — Тяжело выдыхает врач. Подобные вещи всегда трудно озвучивать. — Болезнь развивалась медленно, я предполагаю, что метастазы пошли примерно девять — десять лет назад. Какое-то время вы были в ремиссии, скорее всего из-за внутреннего подъема, но теперь… — Мужчина поправляет рукав халата, делая короткую паузу. — Боюсь, болезнь снова прогрессирует. Мысли Итачи путались, не могли сложиться в единое предложение. Шок медленно отпускал, к логическому осознанию. Все, о чем он мог думать — это только как рассказать брату. Для Саске — это будет настоящий удар.       — Как-то можно… — Старший Учиха заикается, переводит дыхание и смотрит в потолок, сдерживая приступ отчаянья.       — Есть много групп поддержки, они помогут справиться морально. Мы выпишем вам все необходимые медикаменты, чтобы вы смогли продержаться дольше. Все внутри останавливается, мир сужается до маленького пятнышка на стене.       — Сколько мне осталось?       — Чуть меньше месяца. Итачи не помнил, как вернулся домой. Как открыл дверь и вошел в светлую гостиную с видом на сад. Окна были распахнуты, летний ветерок медленно покачивал длинные, прозрачные шторы. Саске стоял у полочки с сувенирами, наклонял голову и поджимал губы, недовольно рассматривая пустые места. Касался пальцем стеклянной поверхности, стирая маленькие пылинки.       — Привет, — радушно улыбнулся младший Учиха и подошел ближе, целуя в щеку. — Я вот тут подумал, что мы ни разу не были в Дании, и фигурка русалочки будет отлично смотреться в середине третьей полки! — Хихикает Саске. — Где ты был? Ушел, мне ничего не сказал. Пастор старается держаться, улыбается через силу и делает самый непринужденный вид. Не знает с чего начать, всю дорогу он думал о том, что не желает расстраивать Саске, оставить разговор на лучший момент. Но ведь Саске, просто так не проведешь…       — Что-то случилось? Скрывать правду — значит обманывать самого родного человека. Итачи произнес совсем тихо, стянутым, хриплым как у старика голосом. Отчаянный крик Саске еще долго преследовал во снах. Поток душераздирающих слез, что градом лились с сияющих глаз. Красное лицо, приступ истерики, сорванный голос и свое имя, которое неустанно слетало с губ младшего брата. Было так больно, что моральная боль перетекала в физическую, резала внутренности, колола сердце и отдавалась воткнутым ножом в каждой кости. В ту ночь Итачи впервые за много лет позволил себе вернуться к старой привычке: купил дорогое вино, зажег гирлянду в саду, устроил романтичную атмосферу, чтобы хоть как-то сгладить напряжение и вывести Саске из состояния загнанного ступора. Получилось весьма недурно; они сидели на мягкой кушетке с горой подушек под синим пледом со звездами, стараясь не думать о тяжелом, предстоящем бремени, разговаривали как после первой ночи проведенной вместе. Улыбались и пили вино до самого рассвета.       — Я не позволю тебе уйти, — последнее, что произнес Саске перед тем как уснуть в слезах на плече старшего брата. Итачи действительно принимал все за ошибку. Первое время все было как прежде, но с каждым днем ситуация ухудшалась. Слабость настигала молниеносно, сбивала с ног. Ему приходилось держать опору, что бы не упасть. Обмороки стали частым, неподходящими и внезапным явлением. Зрение ухудшалось, предметы плыли перед глазами. Он исхудал, матовая кожа покрылась известковой бледностью с нитками синих, торчащих вен. Под глазами выступили черные синяки, линии стресса стали глубже и выраженей. Пришлось отказаться от службы, и место пастора в церкви полностью перешло на плечи Саске. Он больше не был юным, неопытным учеником. Напротив, с большим количеством знаний, младший Учиха отлично справлялся. Он проводил больше времени в церкви, чем нужно; не прекращал молиться за здравие, даже когда старший брат покинул спальню и перебрался на чердак. Это была вынужденная мера, Итачи не принимал возражений, закрывал дверь на щеколду, когда приступы становились просто невыносимыми. Таблетки перестали помогать, режущий кашель царапал гортань. Он просыпался на измазанном в крови постельном белье, что издавало отвратительный запах гнили. Дни превратились в одну сплошную агонию и борьбу. Итачи не хотел показываться Саске в таком ужасном виде, но понимал, что каждый день может быть последним. Кажется, любое живое существо чувствует приближение своей смерти, и человек не исключение. Саске молился, раздирал колени в мясо и отчаянно рыдал перед ликами святых. И с каждым днем, как Итачи становилось хуже, Саске медленно терял веру.       — Все будет хорошо, — Старший Учиха тихо шипит от боли, чувствуя, словно все его кости дробят молотком, а внутренние органы выжимают как тряпку. Улыбка дается тяжело, полуприкрытые веки наливаются кованным железом. Холодную руку сжимает теплая ладонь младшего брата, что не может поверить в происходящее. Стоит на коленях у постели, всхлипывает носом и даже не пытается остановить поток обжигающих слез.       — Я люблю тебя…       — Ты самое лучшее, что происходило со мной в жизни. — Итачи задыхается, морщит лицо и держится на последнем издыхании. Надо бы подвести итоги, но Итачи не делает этого. Закрывает глаза, благодарит свои последние десять лет жизни. Умирать было не больно. Смерть была похожа на густое молоко в теплой ванной, в которую погружаешься с головой. Как смиренный, томный выдох перед забегом. Короткое, но бодрящее упражнение после сна. Вкушение первого весеннего воздуха. Саске целует запястье, закрывает глаза и громко рыдает, не чувствуя пульса. Он встает, вытирает слезы с лица тыльной стороной ладони. Открывает шкафчик и достает заготовленный револьвер брата. Он не долго обдумывал как поступит, полностью разочаровавшись в церкви и Боге. Без любимого брата — в жизни больше нет никакого смысла. К такому выводу Саске пришел еще месяц назад, вероятно ровно в тот момент, как Итачи озвучил ужасную новость. Младший Учиха вынимает золотистую пулю из кармана джинс, вставляет пулю в барабан, крутит и ложится рядом. Целует Итачи в остывшую щеку, спускает предохранитель и нажимает на курок. С первого раза револьвер дает осечку, но четко срабатывает на второй.

***

      — И… Бах! — Кричит демон, истошно смеясь. — Браво, браво, браво! Какая трагедия! Итачи промаргивается несколько плотных раз, оглядываясь по сторонам, хватаясь за грудь, слушая оглушительный вопль учащенного сердцебиения. Саске стоит в стороне, застывший от испуга, сжимая молитвенник в дрожащих руках. Свеча молча пританцовывает на тумбе, извергая черную копоть.        "— Что происходит?" — встревоженно оброняет пастор внутри себя, покрываясь ледяными, стеклянными мурашками, разглядывая спальню, ту самую комнату, в которой проводил первый обряд с младшим братом.       — Как вам представление, весьма эффектно, не правда ли? — Цокает демон, обнажая клыки. — Вам понравилась моя иллюзия? Смотреть, как вы впадаете в прелюбодеяния, было весьма интересно, что уж говорить о концовке… Браво!        "— Как же так… Я ведь все чувствовал!" Время замерло. Губы не шевелятся, собственный монолог утекает в голову подселенца, что читает мысли. Скрюченный демон сидит в застывшей позе общаясь телепатически. Длинная рука беса с острыми когтями жжет кожу, оставляя огрубевший, черный ожог. Нет сил пошевелиться, как и отчистить с себя ужасающий взгляд с бездонных глазниц.       — Вы производите впечатление хладнокровного человека, но сейчас вы настолько напуганы, что готовы зарыдать как дитя. — Стрекочуще гогочет демон, раскрывая рот: — Какого быть воскрешённым покойником? Мысли путаются в липкой паутинке, кровь разноситься по венам. Пастор испуганно смотрит в сторону брата. Саске не двигается, не моргает.       — Для вас прошло десять лет, а в этом мире и секунда не пролетела. Красивая жизнь, та, о которой вы даже не смели мечтать, — рука демона крепче сжимает предплечье, привлекая внимание. — И все прожитые дни только рядом с любимым. Как трогательно. Итачи задыхается от ужаса, от осознания произошедшего. Ничего не было. Все прожитые годы — лишь мечтательное забвение. Его признание, взаимная любовь, счастливые моменты — превращаются в сухой, горький пепел.        " — Вот почему многие напарники поддавались на провокацию. Они тоже видели "счастливые жизни…" Пастор чувствует себя так глупо и унижено, словно все его страхи, детские мечты, грязное белье, постыдные секреты были вскрыты и преданы огласке. Обнажив личину настолько, что кожу с себя хочется содрать. Голос демона становится выразительней и драматичней.       — Небольшая ремарочка, я показал вам ваше будущее. — Он улыбается так, словно восстал другой фигурой, понимающей, но все еще не человеческой. — Красивую, идеальную картинку. Только вот… Какая ирония. — Демон прокатывает влажный, необычайно длинный и острый язык по подбородку. — Мальчишка был в полном вашем распоряжении всю вашу жизнь, а после смерти, он достался мне, совершив один из самых страшных грехов. Вы, сами того не ведая, собственноручно отдали его душу мне. Обрекли свою единственную любовь на вечные страдания. Итачи вспоминает свои последние слова, раскрывая глаза от ужаса, не веря, что Саске пошел на такой отчаянный шаг.       — Но Саске — живой, и я тоже… — Итачи пытается найти частичку логики. Все, что с ним происходило за десять лет — не могло быть просто сном. Он помнит все, чувствовал каждый шаг, вкушал разнообразие запахов, пребывал в ужасной агонии, и блаженствовал от прикосновения любимых рук.       — Маленькое превью, что непременно произойдет. — Демон убирает руку и откидывается на кровать, оставаясь в положении сидя. — Когда все закончиться, вы снимете номер «404» в мотеле, а потом уедите наслаждаться жизнью в Италию! — Демон не воздерживается от приглушенного смеха. — Долго и счастливо, но с уже известной вам концовкой.       — Я смогу все исправить!       — Вы уже больны, святой отец. Годы жизни в беспробудном пьянстве и распутстве не отбелить никаким искуплением. Мальчишка слепо последует за вами, и вы, наслаждаясь каждым восхитительным прелюбодеянием, будете знать куда его приведет эта тропинка. Итачи тяжело сглатывает, испуганно делая шаг назад. Слова замирают на кончике языка.       — Удачи вам, отче, — коротко ухмыляется демон и ложится на кровать. Черные волосы рассыпаются мокрой тиной по подушке. — В самом конце пути я буду вам очень признателен. Демон закрывает глаза и покидает тело. Итачи стоит немой фигурой несколько секунд, возвращаясь в реальность с тревожным прикосновением младшего брата.       — Все хорошо? — подавленным шепотом спрашивает Саске, почти растерявшись от прямого взгляда. Итачи тяжело сглатывает. Ничего не было. Никогда. Все их отношения — не были реальными. Как сон, после которого долго отходишь. И не сможешь уже забыть.       — Да, — Итачи кивает головой, собравшись. Отряхивает черную униформу, прочищая горло. — Все кончилось. Он ушел.       — А что он хотел? Пастор молчит, подводя итоги ритуала, надевая на шею измученного человека серебряный крестик. Рассматривает спящее лицо и поджимает губы в оттененной печали. Он не знает, что демону было нужно: он не переселился, не попытался взять что-то взамен, он словно изначально вселился только ради забавы, без точного мотива. Для поселенцев не просто овладеть чьим-то телом и сознанием, поэтому сама мысль наталкивает на то, что дьявольскому прислужнику нужна была душа. Нет, не несчастного политика, а чистая и невинная. Демон затеял все, словно знал, что именно Итачи будет проводить этот обряд. Итачи прощается с хозяйкой дома и выходит из особняка. Тишина улицы ощущается слишком пронзительно. Часы показывают полвторого ночи. Даже звезды на чистом небе сияют так же. Пастор вкушает ночной воздух полной грудью, мечется внутри себя и избегает волнения. Может и сейчас все просто иллюзия? Просто очередная издевка дурного беса? Он не хочет об этом думать, садится в машину вместе с поникшим братом и едет по пустой дороге. Напряженная тишина становится все ощутимей, светофоры провожают зеленым светом. Пастор не говорит о демоне, не пытается объяснится, словно это ни к чему. Итачи останавливается на перекрестке, примечая магазинчик со спиртным. Повернуть влево значит добраться до ближайшего, уже знакомого ему мотеля с ярко-неоновой вывеской. Поехать прямо — значит приехать к церкви, откуда епископ дал задание. Длинные пальцы подрагивают, светофор меняет сигналы, машина стоит на дороге, несколько раз за минуту срабатывает поворотник. Салон заполняется тяжелым, острым дыханием. Выбор, который предлагает судьба, слишком мучительный. Пастор словно хочет проверить слова демона, но он, словно подсознательно знает, что они правдивы. Повернуть налево и выбрать долгожданную мечту, что ранит стеклом, но греет душу, живет и расцветает под сердцем белоснежной лилией. Итачи невольно вспоминает иллюзию, забвение, в котором каждый день был подарен Богом. Он просыпался рядом с Саске, засыпал в нежных объятиях, дарил самые ласковые поцелуи. Словно только в иллюзии он был по-настоящему счастлив. Все, о чем он мечтал, так близко. И теперь, чтобы она осуществилась, нужно просто нажать на газ и свернуть. Но… Тогда…       — Ты в порядке? — шепотом спрашивает Саске, касаясь холодной руки. Отрезвляет маленьким жестом как пощечиной. Итачи судорожно дышит, пробуждается и выжимает газ, проезжая на красный. Саске откидывает на сидение, машина ревет от скорости, шины трутся о влажный асфальт. Пастор подъезжает к церкви и останавливается. Глаза щиплет, а горло сжимает невидимая хватка. Сердце бешено стучит, но он перебарывает все свои чувства. Итачи выходит из машины и смотрит в пол, закрываясь волосами, пряча потухший взгляд. Мигают оранжевые фонари, ворота все так же противно скрипят. Пастор идет вдоль каменной кладки нерасторопно, слишком медленно, слыша, как за спиной следует младший брат. Дрожащими пальцами берется за металлическую ручку, не решаясь открыть. Где-то внутри мечтая о том, чтобы дверь была закрыта. Они могли бы просидеть в машине. Может, поговорить наконец свободно. Итачи лелеет маленький шанс, просит чуточку времени и понимает, что только оттягивает момент неизбежного. В голове раздается выстрел, внутри пробуждается ярость на самого себя. Он с силой открывает двери, что оказались не запертыми. Гордо, надменно поднимает голову и быстро идет по красному паласу вдоль лавочек для прихожан. Опускает глаза, когда перед лицом появляется мраморный крест. Пряча стыд перед Богом за собственные чувства. Пастор невольно вспоминает свою первую исповедь. Как он в мятой, грязной футболке зашел в церковь, с вытянутым худым лицом и впалыми щеками. Отросшие волосы лезли в глаза, а вены на руках были покрыты изъеденными черными синяками от игл. Он пришел, когда уже ничего не помогало. Говорил долго, много, заикался и плакал так, что наутро тяжело было открыть глаза. Тогда он и решил посвятить себя служению Богу, выбрать путь, который поможет спастись. Время текло незаметно, а внутри будто так ничего и не изменилось. Раскрывшийся рубец кровоточил, гноился и отдавался тупой болью в сердце. Алкоголь стал заменителем грамма дряни, а прекрасный образ не переставал являться в мечтах. И каждый новый день начинался с двухчасовой молитвы, прошения о помощи, а заканчивался всегда одинаково: с одними и теми же мыслями, об одном и том же человеке. Итачи с силой дернул дверь ведущую в коридор к епископу. Закрыто. Обошел с другой стороны и проверил все двери, но и они были заперты. Пастор обреченно вздыхает и смотрит на младшего брата, что кажется не двинулся с места, стоя в середине церкви. Итачи подходит ближе и с каждым громким шагом, его сердце тяжело бьется. Вырывается из груди, когда он ровняется с Саске. Не может произнести ни слова. Маска хладнокровия трескается по швам, сердце топиться в маточной молочке. Казалось, время замедлило свой ход. Остановилось только чтобы позволить насладиться еще немного. Итачи незаметно улыбается собственным мыслям. Он пришел в святое место, чтобы забыть Саске, а теперь он стоит вместе с ним, и понимает, что не забудет уже никогда.       — Садись, — дрожащим шепотом произносит пастор, легко касаясь плеча подмастерья. Саске слушается, садится на одну из скамеек и поднимает голову. — Священнослужитель придет к утру, постарайся поспать…       — Что? — Он встрепенулся. — Ты оставишь меня одного? Саске просил защитить его и Итачи сможет. Он защитит, ценой всего.       — Я передам отчет о проделанной работе епископу, — Пастор прочищает горло от сдавленной хрипотцы. — Как и сообщу об отказе в твоей кандидатуре. Саске теряет дар речи, приоткрывает рот на выдохе. Он понимает ситуация не в его пользу, но работа — не единственное, что удерживает его рядом. Итачи берет кроткую паузу на себя, смотрит последний раз в глаза брата и оборачивается, направляясь быстрым шагом к выходу. Никаких прощаний, потому что они еще хуже немногословности. Церковь провожает бордовым светом витражных окон, отбрасывая темные силуэты теней. Сердце Саске наполняется болью, идентичной той, когда старший брат покинул его первый раз. В тот момент Итачи тоже не попрощался. И он просто не может позволить Итачи уйти в очередной раз.       — Стой! — Кричит подмастерье, поднимаясь с лавочки. Сглатывает тягучую слюну, замечая, что его слова возымели силу. Итачи действительно остановился, но оборачиваться не стал. — Почему ты снова убегаешь? — Саске чувствует, как в уголках глаз скапливается влага, а щеки наливаются густым румянцем. Знает на неком ментальном уровне, что брат не собирается возвращаться. — Снова бросаешь меня… Итачи молчит, слушая собственное сердцебиение в ушах. Рана раскрывается, жжет и давит. Саске набирается храбрости, медленно идет по красному ковру, смотря прямо на неподвижного брата.       — Я проделал весь этот путь для того, чтобы быть рядом с тобой, — Саске говорит сдавленным шепотом, все его приглушенные слова отскакивают от стен, приходясь звонким эхом. Он подходит ближе, положив руку на плечо, заставляя Итачи повернуться. — Пожалуйста, не уходи… Его глаза сияют, когда он видит в выражении пастора нечто новое, доселе невиданное. Мягкие черты переполненные вязкой печалью, пересохшие приоткрытые губы, огромные зрачки с раскрытым мерцающим космосом, нижние веки обрамленные покраснением. Саске не нужно слов, чтобы догадаться о том, что чувствует сейчас его брат. Его голос переходит на вкрадчивый шепот:       — Ты боишься, что я не приму твои чувства… Если слова демона правда… То я не против! Я правда не против быть с тобой… — Саске кладет руки на широкие плечи брата, невольно зацепив взглядом белую колоратку, приподнимается на носочки и размыкает тонкие губы. — Я люблю тебя. Внутри пастора что-то медленно тает, просыпается и наполняется запахом масличной розы. Душа нараспашку, а тяжелый звон цепей слетает с сердца признанием. Он едва заметно улыбается, пораженный собственному бессилию. Пальцы ложатся на черную ткань, ласково сжимая предплечье. Итачи прикрывает глаза, чувствуя трепетное прикосновение на губах. Как в самый первый раз… Нет, намного лучше, потому что сейчас — все реально. Настолько, что хочется провалиться под землю и забыться. Отбросить все ограничения и неистово поцеловать, показать всю свою спрятанную за годы любовь, отдать все сокровенное, но Итачи не может. Останавливается и с силой отталкивает Саске от себя. Если бы он набрался храбрости, признался в тот самый первый раз, декабрьским утром. Ничего бы не было. Теперь он знает, что Саске примет его чувства. Но назад дороги нет, а будущее слишком ужасно, чтобы поддаться.       — Ты — жалкий, некомпетентный, взбалмошный пацан, который не знает, что несёт! — Кричит пастор так, что на лбу вздувается длинная вена. — Поверил, да? Обычному бесу похоти, который мог сказать так о любом пришедшем! Да я тебя на дух не переношу! Всегда терпеть тебя не мог, убежал из дома только, чтобы тебя не видеть! Но ты и тут умудрился меня достать! Саске хлопает глазами, замыкается и делает шаг назад.       — Навешал на меня аморальные ярлыки, только потому, что демону захотелось развлечься! Поверил, что я, служитель церкви и Богу, могу пасть до такой низости как инцест, да еще и с тобой! — Итачи тяжело дышит, скрывая до последнего, даже когда по лицу младшего брата скатываются горячие слезы. — Ты — отвратительный! Ни на что не способный, настырный идиот! Да ты чуть не угробил нас, потому что захотел поиграть в героя! Никогда больше не думай, что сможешь справиться с экзорцизмом! Вали домой, забудь о церкви, семью заведи, детей нарожай и, ради Бога, оставь меня, наконец, в покое! Тяжелое, непосильное одиночество вновь захватывает существование, ложится на плечи подмастерья и придавливает в пол оглушительными словами. Саске не может справиться с поражающими чувствами, падает на колени, закрывает глаза руками и громко плачет, разнося всхлипы по храму. Итачи стоит несколько секунд, борется с желанием подойти ближе, наклониться и попросить прощения, обнять и обещать, что никогда не отпустит. Он думает об этом и переборов самого себя, отворачивается и выходит из церкви. Садится в машину и громко рыдает.

***

Пастор подходит на ресепшен, держа в руках бумажный пакет с бутылкой вина и рабочий чемоданчик. Встречает знакомое лицо, дамы средних лет.       — Номер «404», пожалуйста. Женщина, пройдясь указательным пальцем по списку, растерянно улыбнулась.       — Какое интересное совпадение, именно этот номер остался единственным свободным. Пастора словно не удивляет сказанное, он берет ключ и идет на второй этаж, зная точное расположение комнаты. Открывает дверь и равнодушно оглядывает комнату. Вся обстановка идентично повторяет проделанную дьявольскую иллюзию; комната даже запах источает тот же, только уже без нотки очаровательного присутствия дорогого человека. Итачи выключает весь свет и садится на освещенный от уличной вывески участок кровати. В душе пусто, пространство комнаты поглощает спертая тишина. Вроде все как всегда: отскакивает пластиковая крышечка от бутылки вина, и наплевав на все нормы приличия, Итачи пьет залпом с горла. Безграничное одиночество и усталость после рабочего дня, потерянность и крестик, что холодно прилип к шее. Он сделал все правильно, так, как поступил бы хороший человек. Но отчего внутри такая сдавленная, сырая, бездонная пустота? Даже слез не осталось, только сухое смирение. Итачи открывает Библию и вместо того, чтобы закончить свой день молитвами, он вынимает из задней обложки полароидную фотографию. Рассматривает, словно видит в первый раз, касается большим пальцем лица, с желанием смахнуть горькие слезы, будучи уверенным, что младший брат все еще расстроен.       — Я вновь заставляю тебя плакать… — произносит он шепотом, делая длинный глоток приторного алкоголя. — Прости… Мысли уводят в фантазии, растворяются в ненастоящих воспоминаниях иллюзии. Стрелки на часах показывают половину второго ночи. В это время Итачи уже признался в своих чувствах, познав, каковы на вкус губы у самого сладкого греха. Они могли бы сейчас лежать рядом, признаваться в любви и наслаждаться друг другом, если бы все не обернулось так мрачно. Итачи угрюмо усмехается, ставит пустую бутылку вина на пол и достает револьвер с внутреннего кармана, заканчивая свой будничный день еще одним ритуалом. Коротко смотрит на дверь, открывает барабан не глядя, крутит и вставляет обратно.       — Еще не все потеряно, Саске, — произносит пастор, приставляя револьвер к подбородку. — Я скажу, если выиграю. Он вернется в церковь, признается во всем, извиниться за ужасные, вынужденные слова. Итачи закрывает глаза, спуская курок. Издается щелчок пустой каморы, подарив еще один день на игру. Игру в которую пастор больше не собирается играть. Выиграть — значит сдержать обещание, наплевать на будущее и насладиться десятью годами рядом с любимым человеком. Итачи идет против правил, нажимая второй раз на курок. В комнате раздается выстрел.

***

Итачи открывает глаза, рассматривая удивительно длинный коридор, без начала и конца. На высоком потолке тускло светят круглые лампы, бросая на алые стены темные тени. Нет ни запаха, ни понимания, где он находится. Все чувства словно выкорчевали из тела, а собственная голова легка и удивительно пуста. Итачи не решается сделать шаг, рассматривая без особого интереса ряд черных лакированных дверей без номеров.       — Это персональные комнаты, — отвечает басовый, выразительный голос внезапно появившегося рядом человека. Итачи поворачивает голову, встречая высокого мужчину с волевым подбородком, в строгом костюме и ровной осанкой. — Мы и до вашей дойдем, не волнуйтесь. Итачи не замечает, как передвигается, словно собственные ноги ведут без контроля хозяина. Шаги медленные и размеренные. Будто это коридор плывет, а не он идет своим ходом.       — Мы с вами уже встречались сегодня, — говорит незнакомец, сдержанно улыбаясь кончиками губ. — Прошу прощения за клоунаду, устроенную наверху: все эти фокусы со сменой внешности, прокручивание головы, изрядно надоели, но вы, люди, только таким образом можете обратить на нас внимание. Из века в век все одно и то же, но руководство требует, не серчайте. Итачи молча слушает, прекрасно понимая, что за существо находится рядом с ним. Демон располагает внешностью рядового государственного служащего, нежели адского прислужника. Никаких копыт, вил, рогов и хвостов. Итачи скептически оглядывается, но место не поражает разнообразием. Совершенно не похоже на то, как его привыкли описывать. Нет кругов, огня и чертей, которые так и норовят засунуть тебя в огненный котел. А может, до этого просто не дошло.       — Обычно души встречает перевозчик, но ради такого случая я решил оставить ненадолго свой пост и поприветствовать вас лично, — Демон надменно, показушно улыбается. — Я, признаться, думал, что придется еще лет десять ждать, но вы решили сами упростить мою работу. Итачи тонко ухмыляется своим подозрениям.       — Значит, та иллюзия…       — Чистейшая правда, — демон в усмешке кладет руку на сердце. — Никаких фокусов и мошенничества. Вы действительно смертельно больны. — Он роняет идентичную усмешку. — Были. И закончилось все так, как я показывал. Демон останавливается у темной двери без обозначительных знаков.       — Мы пришли, — Мужчина смотрит с интересом, не скрывая тщеславия. — Вы оказали нам огромную услугу своим самоубийством. Не поймите неправильно, скоро президентские выборы, и нам хотелось бы кое-что подправить. — Его голос становится грубее. — Вы доставляли уйму проблем, отче. Почти каждый наш хороший сотрудник возвращался сюда и жаловался на вас. Говорили, что у вас нет слабостей, что вы бесчувственный и высокомерный. Мне же захотелось лично узнать о вас: какая тайна хранится в вашем сердце. — Демон говорит как бизнесмен с передачи новостей, процеживая без едкой колкости. Проговаривая все четко, по существу. — Потребовалось немало усилий, чтобы доставить мальчишку к вам. Подкиданные брошюры с поступлением. Звонок матери, что интересно переходит на громкую связь именно в момент когда рядом проходит ваш брат. Самые легкие вопросы в тестах, обведенное имя красным маркером в списках на столе у слепого дурака епископа. Но, все завершилось, могу сказать, весьма удачно. Итачи приподнимает брови. Все это время, им не нужен был Саске. Дьяволу нужна была его душа. Бесполезно стоять и рассуждать, каяться в содеянном и сожалеть. Рано или поздно, он все равно оказался бы здесь.       — Что будет с моим братом? Демон в деловом костюме цинично улыбается обнажая ряд белоснежных, фарфоровых зубов.       — Вы находитесь в Аду, и все равно спрашиваете о своем брате? Скажу кратко: он уйдёт с церкви, переедет в другой город, женится на невзрачной девчонке, заведет детей и умрет в глубокой старости в теплой постели. Итачи протяжно выдыхает опуская голову. Слова немного успокоили, дали надежду, что Саске проживет хорошую, полную и насыщенную жизнь. Пусть без него, зато счастливую.       — Вы спасли его душу, а он, даже не вспомнит о вас никогда. Если бы вы не выстрелили то, пройдя весь путь, смогли бы еще раз встретиться с ним после смерти в Раю. Вам было уготовано там отличное местечко, но вы, отче, предпочли заточить себя в самом ужасном месте, чем пройти путь одиночества еще раз. Я ведь говорил ранее — самый страшный грех людской — самоубийство. Демон с наслаждением крадет каждую эмоцию, впитывает сомнение и не может не спросить:       — О, вы наверно глубоко сожалеете, что оставили свою любовь в церкви. Не поехали в мотель и не…       — Я не сожалею, — четко произносит Итачи. — Я все сделал правильно. Прищуриваясь, демон недовольно цокает, надеется, что пастор хотя бы упадет на колени и станет умолять о пощаде, предлагать компромисс. Но Итачи не делает этого, смиренно стоит и ожидает.       — Вы были интересным человеком, отче. — Ядовито ухмыляется и открывает дверь. — Но вам пора. Итачи опускает глаза и заходит в комнату, слыша, как дверь за спиной закрывается. Он прислушивается, ожидая услышать треск летящих искр, почувствовать полчище насекомых под босыми ногами, жар, опаляющий кожу.       — Привет, — звонко отзывается знакомый голос. Итачи медленно открывает глаза, застывая в ужасе. Он в комнате младшего брата, а сам Саске сидит за столом. Серое, пепельное небо отражается сквозь морозное стекло. За окном медленно падают пушистые снежинки. Желтый свет лампы на письменном столе падает единственным светом в темном помещении. Итачи подходит к окну, раскрывая деревянные ставни, спуская прохладный ветер бродить по комнате. Выглядывает в окно и смотрит на старый двор покрытый снегом, с большой, укутанной плакучей ивой.       — Но…       «В благодарность за содеянное, я перенес вас в прошлое. Постепенно, вы забудете, что вы в Аду, как и свою человеческую жизнь. Вы будете перерождаться в этом теле, в этой семье, снова и снова. Я буду наблюдать за вами, и смотреть на выбор, который вы сделаете. Наслаждайтесь, отче, вечным забвением.» Итачи слышит голос демона в голове и не может пошевелится. Саске хмурит брови, встает с кресла и подходит ближе. Чешет кожу от серого, раздражающего свитера.       — Утром ты сказал, что хочешь поговорить. — Робко спрашивает он. — О чем? Уголки губ Итачи приподнимаются в улыбке.       — Я хотел тебе кое-что сказать…

The end.