С течением времени цвета только тускнеют

«Я люблю тебя». Хочется признаться в этом наконец, прошептать во тьму. Но язык сухой и тяжёлый, как наждачка, — быть может, слова не слетают с губ от установок Гидры, а может, такая вот у него душа — заячья. Баки Барнс — трус, хранивший свои секреты в запертом на тридцать засовов сердце — в сердце, истерзанном эгоистичной любовью. «Я люблю тебя», — думает он, но слова не складываются. Вместо них с губ срывается: — Спокойной ночи. Стив продолжает спать, так ничего и не узнав. *** Баки Барнсу шесть, и он встречает Стива Роджерса в первый раз. Встречает так, как будет встречать потом почти всегда: взрывоподобно и внезапно. Устоять против проверок на прочность Джеймс никогда не мог, и когда он видит, как трое избивают какого-то мальца, который спешит подняться после каждого удара, не вмешаться попросту невозможно. Он размашисто подходит, весь такой крутой и сильный, и сбивает с ног самого крупного неожиданным ударом в нос. Надолго после такого задиры не остаются. — Я бы и сам справился, — говорит малец, и Джеймса так и подмывает рассмеяться над этим тощим пацаном, который отчего-то считает, что ему по силам отбиться от трёх школьных хулиганов без посторонней помощи. Но он не смеётся. Есть в нём нечто эдакое, в этом пацане с соломенными волосами и красными, как вишни, губами, влажными от крови. В этом смельчаке, который в одиночку полез на трёх драчунов крупнее себя. В этом задохлике, чья одежда висит на нём мешком, и чьи хрупкие запястья кажутся почти слишком тонкими для стиснутых в неприкрытом гневе кулаков. И Джеймсу вовсе не хочется смеяться. Это нечто, чем бы оно ни было, притягивает его. Прямо за струны сердца. Начинает покалывать пальцы рук, а пальцы ног подворачиваются в ботинках, истёртых гравием и асфальтом. Кротким нравом Джеймс, однако, никогда не отличался. И досада от неблагодарности мальца оказывается сильнее, чем любое призрачное уважение или любопытство. — Тебе бы спасибо сказать! — восклицает он. У этого недомерка зеркала, что ли, нет? Неужто он и правда думал, что выстоит? — Я уже почти их дожал, — настаивает тот, и вот теперь Джеймс смеётся. «Милый парнишка», — мелькает в голове. Так мило с его стороны считать, что он и впрямь способен накостылять трём самым крупным первоклашкам. Смешить недоросток явно никого не собирался, но Джеймс смеётся всё равно, и малец обжигает его гневным взглядом, сдвинув брови и надув губы. Джеймсу нравится этот парнишка. — Джеймс Бьюкенен Барнс, — представляется он и протягивает ладонь. — Мне уже шесть, — с гордостью объявляет он. Малец морщит нос, глядя на ладонь, будто та его как-то оскорбила. Он вскидывает голову и сверлит Джеймса сердитым взглядом; в голубых глазах огнём полыхает вызов, окровавленные губы сжаты в суровую линию. — Это ещё зачем? — Надо пожать, — поясняет Джеймс и выжидательно шевелит пальцами, рассеянно отмечая про себя зелёные крапинки в голубых глазах и травинки, застрявшие в золотых волосах. Сердце вдруг подскакивает к горлу. — Значит, мы друзья. — Издеваешься? — с подозрением щурит глаза малец. — С чего бы? — Мне-то откуда знать, — признаёт своё поражение малец, и у него розовеют уши. — Быть моим другом не хотелось ещё никому. Джеймса затапливает некое чувство, смесь возмущения и замешательства. Малец-то забавный. Смелый. Милый. Почему бы с ним не дружить? Джеймс только укрепляется в своём решении и подчёркнуто шевелит пальцами ещё раз, глядя парнишке в лицо, которое совсем скоро испещрят синяки. Джеймс будет ему другом. — Ну а я хочу, — уверяет он. — А. — Малец, похоже, вздыхает с облегчением, напряжение выходит из него, отчего он кажется ещё меньше, чем раньше. Чуть нахмурившись, он нерешительно смотрит на ладонь Джеймса, но потом с гордостью выпрямляется и набирает воздуха в грудь. — Стив Роджерс, — раскрывает он наконец своё имя и вкладывает в ладонь Джеймса свою. Маленькую и костлявую, тонкую, как у девчонки, но огрубевшую от шрамов и скользкую от крови. Стив Роджерс. У Джеймса ёкает сердце, зажигая в нём — от макушки и до самых пят — непоколебимую решимость. «Стив Роджерс — мой друг», — думает он и широко улыбается мелкому пацанёнку, отпуская его руку. До конца он этого ещё не понимает, но этот обет он планирует соблюдать ещё очень долгое время. Возможно, всегда. Он пробует имя на языке. У него вкус победы. Вкус жизни. Вкус родного дома. *** Баки Барнсу десять, и он любит Стива Роджерса. Не так, как маму, или Бекку, или маму Стива, нет. Друга он любит, как любимую игрушку, или рогатку, которую малышом таскал с собой повсюду, или ту пару ботинок, которую заносил до дыр. Стив принадлежит ему. Он его лучший друг. Его Стив. Она слегка пугает, эта волна собственнической преданности, которая накрывает от одного только беглого взгляда, от всполохов золотого и розового, которые удаётся уловить боковым зрением, но Баки не даёт себе об этом задуматься. Он же ребёнок, в конце концов. И любит Стива так, как могут любить только дети. Беззаветно, без усилий и совершенно безоглядно. Эту правду ему ещё предстоит принять. — Ну же, Стиви, — ноет он, и от палящих лучей солнца, которые проникают сквозь окно, по спине у него стекают бусины пота. — Поправляйся скорее! В школе без тебя так скучно! Давай, возвращайся быстрее в строй! — Постараюсь, — со слабой улыбкой обещает Стив, пытаясь уже в нынешнем состоянии выполнить обещанное, и Баки смягчается. — Да ладно, нормально всё. Не напрягайся. Так и хочется спрыгнуть с подоконника и забраться к Стиву в кровать, где тот лежит, маленький и бледный в послеполуденном солнечном свете, но Баки сдерживает этот порыв. Раньше в этом не было ничего такого, однако теперь всё по-другому. «Мальчикам спать вместе не следует, — сказала мама. — Неправильно это». Так что он упирается пятками в пол и не двигается с места, поджариваясь на солнце, но держась от Стива как можно дальше. — Спасибо, Бак, — доносится шёпот — родной голос Стива выговаривает его прозвище, и у Баки внутри всё поджимается — а отчего, он и сам пока не до конца понимает. С их первой встречи не прошло и двух месяцев, как Джеймс стал Баки. Тогда он казался себе таким взрослым, когда к нему обращались полным именем, но недавно лишившийся зубов Стив исказил его второе имя, и Джеймс Бьюкенен Барнс превратился в Джеймса Баки Барнса, а потом просто в Баки. Как ни удивительно, прозвище прижилось. И всё же именно Стив назвал его так первым. Баки этого не забудет. — Ты только поправляйся, — тихо говорит он и видит в награду, как Стив улыбается. Болезненную бледность на мгновение прогоняет улыбка вечно розовых губ, от которой щёки становятся полнее лишь на самую малость. Сердце у Баки так и катится кувырком — почти так же, как в третьем классе, когда Мэри-Эллен улыбалась ему на школьном дворе — и он подавляет подступающие к горлу чувства, которые грозят его задушить. Рядом со Стивом так часто бывает, Баки уже привык — привык к ощущению, что его вот-вот стошнит, или же он споткнётся и упадёт, или ещё как-нибудь учудит. Что это значит, он не знает. Ничего хорошего, это уж точно. — Ну ладно, твоя мама велела долго не засиживаться. Тебе, мол, отдохнуть надо, и всё такое, — мямлит он, только чтобы заполнить тишину и не начать опять нервничать, и впрямь надеясь на благовидный предлог сбежать от неловкости. Его бесит, когда он со Стивом такой — дёрганый и с туманом в голове, не в своей тарелке рядом с лучшим другом, с кем, вообще-то, должно быть легко и свободно. — Ну да, велела. Но ты останься ещё на немножко, — просит Стив, и Баки на распутье. Он так-то бы и не прочь уйти, потому что смотреть на Стиви в таком состоянии всегда мучительно, и особенно сейчас, когда Баки и сам в таком смятении. Возможно, Стив его заразил, и теперь он тоже заболевает. — Ну пожалуйста, — надув губы, упрашивает Стив. Баки откашливается. — Ну конечно, останусь, — соглашается он и сдаётся, слезает с подоконника и подходит к кровати. Как отказать Стиву хоть в чём-то — Баки и осознать ничего не успевает, как тело двигается само. — Останусь, несмотря ни на что. Ты же знаешь. — Несмотря ни на что? — полушутя, полусерьёзно спрашивает Стив. Эта его неуверенность ранит Баки уколом раздражения, рождает вспышку ярости от желания защитить — и кто только заставил Стиви сомневаться в себе так? — Ага. Я с тобой до конца, приятель. Откуда взялись эти слова, неизвестно. Может, из потаённого места внутри, некой чёрной дыры, где он бережно хранит свою любовь к Стиву, которую бы контролировать, а не смотреть, как она разрастается, превращаясь в нечто такое, что и чувствовать-то, возможно, не стоит. Но сейчас, когда Стив, такой маленький и хрупкий, лежит в кольце его рук, всё это не важно. Неровный стук сердца у него под ладонью, то и дело прерывающийся, но не стихающий насовсем, заглушает все прочие мысли. Стив жив. И больше ничто не имеет значения, только они двое. «Это неправильно, — бьётся в голове мысль, — грешно». Баки Барнс совершает грех, хотя и не совсем понимает, какой. Ему хочется спросить у Бога: отчего же грешить так приятно? *** Баки Барнсу четырнадцать, и он влюблён в Стива Роджерса. Однажды он вдруг прозревает и всё. Ни с того, ни с сего. Он в тот день ещё затащил Стива на «Циклон», и поначалу другу всё нравилось, с красивых губ не сходила улыбка, а в золоте волос и синеве глаз отражалось солнце. И Баки взглянул на него тогда. И понял. Его грех — это Стив Роджерс. Грех большой, уродливый, пугающий. Малыш Стив, который рассмешит, когда на Баки наорёт мать, и нарисует ему картинки, стоит только попросить, и подержит Баки за руку под одеялом, когда тот останется на ночь. До идеала ему, уж конечно, далеко — драки эти дурацкие затевает, пока Баки с ума от беспокойства сходит, да и вообще из-за горячего нрава вечно лезет на рожон, но такого — чтобы Баки осквернил и проклял его своей любовью — он не заслуживает. Любить его не хочется. Так, как любят дети, у него уже не получается. Теперь он любит не безоглядно, а, скорее, с осторожностью. Он целует девочек на школьном дворе и врёт Стиву и всем, кто может слышать, что их плавные изгибы и длинные волосы его привлекают, но когда он ласкает себя ночью (ещё один грех, напоминает ему совесть), то думает только о Стиве, его острых углах, и светлой коже, и таких красивых губах, влажных от крови. Любить его не хочется, и всё-таки Баки любит. На уроке витает в облаках с мечтательной улыбкой, не отрывая взгляда от волос у Стива на макушке и представляя, как зарывается в них пальцами. Мрачнеет, когда Стив запинается, разговаривая с девчонками, и опускает взгляд на свои изношенные ботинки, сгорая от ревности. Запинается и сам, когда остаётся со Стивом наедине, и по коже бегают мурашки, а щёки горят от волнения. Стив не знает. И узнать не должен. Не должен узнать, как Баки отслеживает взглядом каждое его движение, как думает о нём беспрестанно наяву, а порой и в сновидениях — тех, от которых просыпается липкий и расстроенный, страстно желая, чтобы сны сбылись. Стив не должен узнать, как думает о нём Баки — думает об изгибе спины, когда Стив потягивается, или его пальцах вокруг карандаша, или о том, как он выглядит под одеждой, — все эти мысли должны остаться тайной. Как и то, что он однажды избил Эдди Морриса едва ли не до смерти только за то, что тот отпихнул Стива на школьном дворе и поставил ему фингал. Как и то, что с каждым новым поцелуем он ненавидит и презирает Дотти Адлер всё сильнее — за то, что волосы и глаза у неё слишком тёмные, губы чересчур бледные, а пальцы недостаточно тощие. Что у него ноет сердце, стоит Стиву положить подушку на пол, а не устроиться рядом с ним в постели, что Баки жаждет вернуть давно утраченное неведение, хочет снова любить Стива безо всех этих угрызений. Тот не должен узнать. И никто не должен. — Что с тобой, Бак? — спрашивает Стив с пола, оторвавшись на секунду от наброска в своём старом и потрёпанном блокноте. — Да так, ничего. В мыслях затерялся просто. «Затерялся в тебе». Господи, ну и мысли у него иногда — прям как у героя любовного романа. Хорошо хоть вслух это не ляпнул. Стив смеётся, и его отрывистый смешок — это самый прекрасный звук во всей вселенной. — Что-то новенькое, — говорит он. — Тебе ведь обычно есть что сказать. — Рот свой захлопни, Роджерс, — предостерегает он, на что Стив отвечает ещё одним смешком, и у Баки теплеет в груди. — И я тебя люблю, Барнс, — поддразнивает Стив — знал бы он, бедолага, что с Баки творится от этих слов. Он отворачивается от Стива и его усмешки, стараясь не думать об извращённом водовороте желания в животе. — Ну да, ну да, как же, — мямлит он, надеясь, что голос его не выдаёт. — Рисуй давай дальше. — Да ну, что-то не получается, — говорит Стив и запрыгивает на кушетку рядом с Баки, прижимаясь к нему всем телом от плеча до бедра. — Подвинься-ка. — Да пожалуйста, — не возражает он, стараясь, чтобы голос не выдал разлада у него внутри. Голова идёт кругом, когда Стиви так близко, и Баки чувствует запах стирального порошка от тонкой футболки и шампуня от золотых волос, видит следы карандаша на кончиках пальцев и впитывает жар его тела. Он пьян от одного только существования Стива Роджерса, болен от желания и любви, одурманен длинными пальцами и красивыми волосами. Он влюблён. До ужаса. И это извращение. Он извращенец — и Стива недостоин, недостоин того, чтобы его любить. Как и сидеть с ним рядом, маринуясь в грехе и вожделении, пока тот, и не догадываясь о его чувствах, болтает о пустяках: девчонках, школе, домашке. Баки так часто выбирает молчание и секретность, что нет-нет да и подумает о том, чтобы сделать всё иначе, нет-нет да и даст волю воображению. Можно ведь просто взять и сказать. Вот так запросто. Сказать: «Запал я на тебя, Стиви, втрескался по уши», и тому станет противно, хотя виду он, такой порядочный, не подаст, а просто позволит ронять слёзы себе на грудь, как делает всякий раз, когда Баки грустно. «Ничего, Бак, — скажет он, — ты просто покайся в своих грехах на исповеди», и Баки так и поступит, пойдёт на это ради Стива, вот только все его покаяния не изменят ровным счётом ничего, он как любил до одури, так и будет любить дальше, только теперь уже Стив будет знать. Уж лучше пусть Баки держит рот на замке и ловит каждое слово Стива, делая вид, что не глазеет на его двигающиеся губы. Он остаётся сломленным грешником, сгорающим от желания, сломленным бруклинским мальчишкой с разбитым сердцем, загоняющим себя в могилу своей любовью. Она-то его и убьёт. Это уж точно. Всепоглощающая влюблённость в Стива Роджерса его и прикончит, это как пить дать, а уж сразит ли Баки Господь или его поглотит тоска, дело десятое. Но потом, что бы он предпочёл увидеть в свои предсмертные мгновения? Пустую белую скрижаль, а затем полыхающий адский огонь? Или Стива с мягким взглядом ласковых глаз и улыбкой на ярко-красных губах? Любить Стива Роджерса так же почётно, как и грешно, и Баки охотно несёт эту честь. *** Баки Барнсу восемнадцать, и он хочет Стива Роджерса. Хочет с такой силой, что и сам иногда пугается. Ему бы свыкнуться с этим: с любовью, желанием, грехом, ведь он живёт с ними столько лет — целых шесть утекло с тех пор, как они прокатились на тех чёртовых горках, и Баки по уши влюбился в лучшего друга. Ему бы привыкнуть, но не выходит. Как тут привыкнешь, когда Стив смотрит на девчонок, которые смотрят на Баки, который смотрит на Стива. Этот порочный круг ему, похоже, не разорвать, разве только он скажет Стиву, что неровно к нему дышит, но это признание повлечёт за собой отказ, неловкость, скрытую ненависть. Так что он продолжает носить её весь день, эту маску одних платонических чувств, но с приходом ночи от неё остаются лишь лоскуты, когда он, изнывая от любви и желания, проскальзывает к Стиву в постель. С обманчивой беззаботностью. Срабатывает каждый раз и легко скрывает вызванную одиночеством порочную жажду у него внутри, которая просыпается, как только Стив начинает посапывать. «Баки Барнс голубой», — думает он и всё равно гуляет с девушками. С теми, которые совсем невысокого роста и очень хорошенькие, со светлыми волосами и голубыми глазами. Забирается им под юбки и забывается у них между ног, непрерывно думая о том, как бы вычерчивал языком узоры у лучшего друга на груди. С девушками вечно что-то не то: либо волосы слишком уж шелковистые, либо глаза чересчур светлые, либо оттенок помады не тот. Так что он идёт на компромиссы. Лжёт Стиву, что может позволить только одну кровать, чтобы трахать своих тощих блондинок, глотая стоны, а спать приходить под бок к лучшему другу; рассказывает парням на работе о своей острой на язык красавице с её вишнёво-красными губами; говорит матери, что нужен Стиву (нет, правда, тот ещё не отправился после утраты, я ему нужен, я ему нужен (он нужен мне), чтобы можно было жить с ним вместе, не вызывая подозрений. Мечтает о Стиве утром, днём, ночью; когда гуляет с девушками, на работе, в одиночестве; за завтраком, обедом, ужином; хочет, хочет, хочет, как заведённый. Хочет так сильно, что ноют руки, когда они вдвоём. Когда Стив так близко, но к нему всё же не прикоснёшься. Вот только коснуться-то можно, разве нет? Можно приобнять его одной рукой, или провести ладонью по руке, или прижаться к его бёдрам своими, и Стив ничего такого и не подумает. Баки так и поступает: подбирает и эти крохи. Напоминает себе, как ему повезло, что он вообще видит Стива так близко, не говоря уже о мельчайших, но самых красивых деталях: сбитые костяшки, острые локти, обкусанные ногти. Они этого не замечают. Девицы, с которыми Баки его сводит, а после свидания горячо заверяет, что такой грубости за ними раньше не водилось (наглая ложь). Или даже порядочные, которых Стив встречает сам и прячет от Баки. Им не дано просыпаться посреди ночи от острых локтей и любить вопреки этому. Его бесит, когда друг, пахнущий алкоголем и цветочным парфюмом, поздно возвращается домой, еле волоча ноги. Сперва это будит в нём зверя, и он огрызается до самого отхода ко сну. В постели он дожидается, когда Стив заснёт, а после плачет, пока и сам не забудется сном, просыпаясь потом в луже из слёз и с заново разбитым сердцем. Он презирает этих безликих девиц, а те поддразнивают его в кошмарах своими накрашенными губами и тщательно уложенными волосами, хвастаясь тем, что их держит за гладкие, безупречные руки не кто иной, как его Стиви. Это так очевидно? Наверняка. Но ведь если бы про него узнали, то выгнали бы на улицу, избили, отреклись и стали бы сторониться. Красавчик Баки Барнс, смельчак Баки Барнс: он у нас не по девочкам. Знали бы они. — Ну что, как считаешь? Она та самая? — спрашивает Стив, когда Баки сходил уже на восьмое свидание со Сью-Энн — девчонкой, которая недавно переехала на их улицу. Так долго он не встречался ещё ни с кем. И вовсе не из-за пола или прекрасного характера, а исключительно из-за светлых волос, голубых глаз, красных губ, детского личика и миниатюрной фигуры. Из всех, с кем он встречался, она похожа на Стива больше всего. — Не знаю. Наверное, всё же нет, — отвечает он и слышит с кухни досадливый вздох. — Значит, ты подаёшь ей ложную надежду! — отчитывает его Стив, заходя в спальню и на ходу сбрасывая одежду. Баки старается не смотреть — как обычно, не сводит глаз с собственных коленей, скрытых одеялом, бросая быстрые взгляды из-под ресниц и кусая губы, когда видит открывающуюся светлую кожу и выступающие косточки. — Если она не та самая, зачем ты с ней встречаешься? — Она… Ну, не знаю. Красивая вроде как. В постели хороша, — говорит он, силясь подыскать её достоинства, но Стив, натягивающий ночную рубашку, сбивает его с мысли. Из всех свиданий с ней Баки помнит только, как дрожали у неё ресницы, почти такие же длинные, как у Стива, и как он держал её за руку, слишком нежную и маленькую. Стив неодобрительно цокает языком, укладываясь рядом с Баки, который напрягает все силы, чтобы не дёрнуться, когда они касаются друг друга бёдрами под тонкой тканью одеяла. — Не говори так, — продолжает Стив его распекать. — Нехорошо это. — Прости. Ты прав. Надо с ней расстаться, так будет честнее. — Правда? — В слове только удивление, настойчивости нет. А жаль, Баки был бы рад её там расслышать, истолковать, как тоску или даже ревность, но в голосе Стива нет ничего необычного, он звучит ровно, как и всегда. — Ага, завтра. Рвать с ней не хочется. Она хорошенькая (и так похожа!), а ещё как будто бы даже не против, что он без конца болтает про Стиви и витает мыслями где-то далеко, представляя, что губы, обхватывающие его член, принадлежат кое-кому другому. Но Стив его попросил, и этого оказалось достаточно. Баки не может отказать ему ни в чём. — Так держать, Бак, — шепчет Стив в темноту спальни, которую прорезает одинокий луч лунного света, и слова звучат совсем рядом с ухом Баки — так, как мечталось тысячу раз, и приходится отодвинуться, чтобы Стив не почувствовал, как у него встаёт. Жаль, что шторы недостаточно плотные, жаль, что он видит, как лунный свет выхватывает из темноты ресницы Стива, отчего кажется, что его глаза созданы из звёзд. — Да ладно, — бормочет он и засыпает, как и каждую ночь своей жизни со Стивом в одной квартире: с полувставшим членом и разбитым сердцем, прижавшись щекой к подушке и уткнувшись лбом Стиви в плечо. Он сообщает Сью-Энн о разрыве на следующий день — исключительно из-за просьбы Стива. Усаживает её на скамейку и смотрит грустным взглядом. — Прости, — говорит он. И не добавляет: «Я влюблён в лучшего друга», но она догадывается и так. — Ты же его любишь, да? — спрашивает она, и сердце у Баки так и подскакивает в груди. — Парня, с которым вместе живёшь? Такого панического ужаса Баки не испытывал ещё никогда. Разве что всякий раз, когда Стив заболевал. Страх душит его сейчас, обездвиживает. Расскажи она всем, Баки житья не будет. Сживут его со свету несомненно, и кто же тогда позаботится о Стиве? Мама, быть может. Бекка. Но они не любят его так, как Баки, не пожертвуют всем, лишь бы Стив был в безопасности. Баки бы ногу себе отпилил ради одной улыбки. — Ты что такое говоришь, я… — Не переживай. У меня брат… такой же. Он… — Голубой, — сплёвывает Баки, вновь охваченный ненавистью к самому себе. — Извращенец. — Я использую слово «гомосексуал», — говорит она, и к горлу Баки подкатывает тошнота. — И не переживай. Особо религиозной я никогда не была. Я тебя не осуждаю. — Но ведь я же… с самого начала… Я думал, что ты разозлишься сильнее. — Да, я слышала, как ты о нём говоришь, — признаёт она. — Но решила не обращать внимания, потому что мне было с кем провести ночь. Но в глубине души я знала. Так что сейчас злости нет. — Ты только… только… не говори никому, ладно? — просит он, потому что ужас никуда не ушёл, цепляется когтями за лёгкие, и сердце, и всё остальное, куда может дотянуться. — Конечно, не скажу, — заверяет она и мягко кладёт на его ладонь свою. — Но ты же не думаешь, что ты теперь плохой? Или там порочный. Баки в этом вовсе не уверен. Но потом на ум ему приходит Стив, с его золотыми волосами и таким же сердцем. С небесно-голубыми глазами и вечно сбитыми костяшками. С лопнувшей кожей на губах, которую Баки видит совсем близко, когда латает друга после драки. С прозрачными ресницами, когда солнце освещает их квартирку. С лопатками, похожими на птичьи крылья. Как может быть грешно любить такую чистоту?