С течением времени цвета только тускнеют

Баки Барнсу двадцать два, и ему нужен Стив Роджерс. Он на войне. Не на той, которая разразилась в Европе, — Баки воюет против себя самого. Оттолкнуть Стива будет так легко. Легче лёгкого, на самом-то деле. Стив всё примет за чистую монету, он же вбил себе в голову дурацкую мысль, что недостоин Баки. И оттолкнуть Стива нужно. Тот причинил ему столько боли, столько страданий. Вызвал столько порочных мыслей. Но потом… С кем же он будет проводить дождливые деньки, валяться на полу и слушать, как дождь барабанит по стеклу? Кто составит ему компанию летом на пожарной лестнице, чтобы вместе смотреть на ничего не подозревающих прохожих? Кто позаботится о Стиве, когда тот заболеет или влипнет в драку, и кого же Баки будет тогда любить, потому что самого себя он любить не станет, это уж точно, никогда. Стив Роджерс. Выжечь бы это имя на изнанке век, высечь бы на своей могильной плите. Пусть все узнают, когда Баки не станет. «Я любил его, — будет гласить эпитафия, — до последнего вздоха». Хочется оттолкнуть Стива, правда, но не выходит. Тот ему нужен. Нужен как воздух. Стоит один день не увидеть красные губы и синие глаза, и Баки места себе не находит. — Да брось, Баки, я нормально себя чувствую, — заверяет Стив в декабре 39-го, когда медленно выздоравливает от пневмонии и ещё не совсем твёрдо держится на ногах. — Что ты со мной, как с маленьким. — Не хочу, чтобы ты опять заболел, — настаивает Баки, забирая тарелки у Стива из рук. — Ну уж от тарелок-то я не заболею, — рявкает тот, и Баки вздрагивает, роняет посуду на стол. Он знает, как сильно Стив не любит, когда с ним цацкаются, но удержаться от этого может далеко не всегда. — Прости меня, Стиви. Я просто… — Он вздыхает, проводит рукой по засаленным волосам. Он не мылся уже несколько дней, так сильно боялся оставить Стива одного, от беспокойства почти уже лез на стены. Примерным католиком он не был никогда, но один раз даже пригласил священника. «Помогите», — взмолился он тогда, опустившись на колени и молитвенно сложив ладони, и напугал церковника одной глубиной своих душевных мук. — Ты же знаешь, как я за тебя переживаю, — шепчет он, сознавая, что Стив почти ничего не помнит. Но он должен знать, должен понять. — Да не надо переживать. Со мной всё хорошо, — раздражённо пытается успокоить Стив, но Баки не проведёшь. — Да какое там хорошо! Ещё вчера ведь валялся с пневмонией. А теперь сядь и заткнись. Позволь позаботиться о тебе, — приказывает он и тянется к Стиву, но тот его отпихивает. — Опять ты за своё, да? Чёртов Баки Барнс, вечно печётся о Стиве Роджерсе. — Удивлённый его горячностью, Баки делает шаг назад. — Ну а я-то на что гожусь тогда? Ты и правда считаешь, что я не могу сам за собой приглядеть? — Нет! Да нет же, ничего такого я не считаю, и ты это знаешь! Я же тебя люблю, — говорит он, и ничего такого тут нет, они это друг другу уже говорили, хотя, быть может, в голосе Баки отчётливо слышны его истинные чувства. И он всегда старается их затушевать дружеским подтруниванием, но не в этот раз… — Ты мой лучший друг. Я хочу о тебе позаботиться. — Да почему? — восклицает Стив и весь дрожит. Дрожит, как лист на ветру, того и гляди заплачет, и от его слёз Баки всегда расклеивается и сам. — Стиви, Стиви, эй, — тихо говорит он и, подойдя к Стиву вплотную, берёт в ладонь его лицо, гладкое и раскрасневшееся от болезни. — Что «почему»? Почему хочу позаботиться? — Стив кивает и резко отстраняется, сбегает от нежности его прикосновения. — Я… Просто не знаю, что со мной будет без тебя, — признаётся Баки, и у самого глаза тоже на мокром месте — чёрт, вот она, одна из причин, почему он всегда ненавидит те дни, когда Стив болеет. — Ты… Я же с ума сойду. Так что ты давай, выручай меня. Восстанавливайся. — Да меня это бесит просто, — от бессилия зло говорит Стив, а потом отстраняется и обхватывает себя руками, отчего кажется даже ещё меньше. — Бесит всё время чувствовать слабость. Хочу… Хочу добиться большего. «Добиться большего». До Баки вдруг доходит. И он изо всех сил старается не взорваться. — В этом всё дело, да? — тихо спрашивает он, стиснув кулаки, и ногти впиваются ему в ладони. Повисает долгая тишина, и Баки начинает закипать. — В войне? Добровольцем пойти хочешь? — Стив не отвечает, только виновато опускает глаза. — Ну? — грозно допытывается Баки. — Да, Баки. Хочу. Прости… — Господи, Стив! Даже тут ещё ничего не закончилось! А ты уже думаешь, не податься ли на фронт? Как тебе эта дурь даже в голову-то пришла? Жить на белом свете, что ли, расхотелось? — Ну перестань, Бак… — Мозгами бы пораскинул! Ты вообще представляешь, что со мной станет, потеряй я тебя, а ведь так и будет, вступи ты в эту грёбаную армию. Ну? — Нет, — резко бросает Стив. — Это меня убьёт. Я… Наверное, и жить-то дальше не смогу, — говорит Баки, но гнева в голосе почти не осталось, только это новое осознание. — Точно, не смогу, — шепчет он, и видеть лицо Стива, исказившееся замешательством и жалостью, так невыносимо, что Баки резко отворачивается и бросается за пальто. — Пойду погуляю, — говорит он и слышит только обрывок ответа, заглушённый хлопнувшей дверью. Он и правда идёт гулять в ту ночь, напивается и трахает очередную тощую блондинку, держит её за хрупкие запястья и оставляет царапины на бёдрах. И молча роняет слёзы ей на плечо — слава богу, сейчас они останутся незамеченными — и от всей души надеется, что её имя рифмуется с именем Стива. Как и всегда, Баки вновь представляет, что с ним сейчас он, его маленький храбрец, мечтающий стать солдатом. Но лицо Стива так и стоит перед глазами, а запах его так и держится в ноздрях, и кончает он быстро, как в тринадцать лет, когда дрочил, уткнувшись лицом в футболку, забытую лучшим другом, и терзался виной от мысли о том, как придётся смотреть ему снова в глаза. Побродив по обезлюдевшим улицам и надышавшись ночным воздухом, возвращается он поздно — пахнущий сексом и тоской, со следами от слёз на щеках и спутанными от пота волосами. — Ты как? — спрашивает Стив, когда он тихонько крадётся в спальню. — Не спишь, — озвучивает очевидное Баки и, не удосужившись стянуть грязную одежду, забирается в постель. — Не сплю, — говорит Стив. — Ты в порядке? — Нет, — признаётся Баки, и голос его срывается. Как же он ненавидит алкоголь иногда. Тот выставляет сокровенное напоказ. Делает плаксивым. — Не бросай меня. — Баки. — Стив раскрывает объятия и Баки падает ему на грудь, даёт волю бурным, судорожным рыданиям, как и всегда, когда на душе у него скребут кошки. — Прости, — шепчет Стив ему на ухо. — Я люблю тебя, — говорит он, и Стив, стараясь его успокоить, и не догадывается, что Баки имеет в виду ту самую, большую и страшную любовь, которую только в фильмах и видел и про которую только в романах и читал, ту беззаветную преданность, которая так неотделима от всего его существа, что кажется Баки второй натурой. Стив не знает, как непохож он на остальных. Как красив. Как важен. И он хочет пожертвовать всем этим ради такой пустяковины, как война. Стив Роджерс куда важнее любой войны. *** Баки Барнсу двадцать шесть, и Стив Роджерс ему не принадлежит. Конечно, тот и раньше ему не принадлежал, вот только теперь и вовсе нет шансов. Баки это осознаёт, стоит только взглянуть на неё. На агента Картер, как выясняется позже. Стив очарован, и Баки теряет всякую надежду. Разумеется, неопытным Стива назвать нельзя. На двойных свиданиях Баки вечно несправедливо сводил его с девицами хуже некуда, а потом терзался, когда друга не замечали. Но ведь Баки давно уже знает про себя, что он эгоистичный ублюдок, которому невыносима одна мысль о том, что Стив коснётся кого-то другого. А тот ещё повадился сам находить себе девчонок, которые проявляли к нему интерес, и когда они с Баки съехались после смерти матери Стива, пришлось выслушивать про рыжих красоток и миниатюрных брюнеток, упиваясь вязкой ревностью. Но ни одну Стив ещё не любил. Он ходил с каждой на пару свиданий и решал, женится на ней в итоге или нет. Если нет, он при первой же возможности сворачивал всё общение, не желая подавать ложную надежду. Баки годами мирился с этим дурацким кодексом, но сейчас был бы рад вернуться в те счастливые деньки скоротечных интрижек. Ведь, что самое ужасное, ненавидеть её нельзя. «Эта Картер просто огонь», — говорит ему по возвращении один из бойцов, и, глядя на неё сейчас, Баки вынужден согласиться. Она ослепительна: губы гораздо краснее, чем у Стива, густые тёмные волосы, волнами обрамляющие миловидное лицо. Так и хочется ей врезать. Хочется и всё тут, хотя это неправильно, ведь она красивая девушка, которая ничем подобное не заслужила. Если Стив на ней женится, придётся терпеть её каждый день до конца жизни. Ненавидеть никак нельзя. Сам он женится на похожей на Стива девушке, которая ничего такого не заподозрит, или даже на Сью-Энн, если та никого себе не найдёт, и, поселившись рядом с этими двумя, Баки так всю жизнь и протоскует по Стиву. Нерадужная перспектива, мягко говоря. Потом становится ещё хуже — эта парочка флиртует у него на глазах. Картер словно бы даже хвастается. «Он мой, — будто говорит она, — мой, а не твой, твоим он не был никогда и не будет». Стив не замечает, только смотрит нежно на неё в ответ и разве что лужицей не растекается. «Подходящего партнёра», — отвечает она на попытку её отвлечь, и Баки, маясь от тоски и влюблённости, сильной до одури, говорит Стиву всё равно: — Я иду за бруклинским мальчишкой, которому вечно не хватало мозгов не ввязываться в драку. «До конца», — думает он, но вслух не произносит. Это подтверждение, понимает он. Он видел написанный в лице Стиви страх. «Я тебе ещё нужен?» — «Ты остался самим собой». Баки ничуть не кривил душой. Он знал: это Стив. Как не узнать эти глаза, волосы, красивые до невозможности губы. Его запах, скрытый под слоем пота и пепла — запах родного дома. То, как сам воздух меняется вокруг него, будто бы говоря: это и правда он, ненаглядный твой вернулся к тебе. Баки его узнал. И всегда узнает. Узнает везде, половинку своей души: на поле боя, в грязной бруклинской квартирке или же в будущем семьдесят лет спустя, и никакая гора мышц или свежеприобретённая популярность этого не изменят. В ту ночь они спят в одной палатке и засыпают в обнимку, как и каждую ночь с тех пор, как умерла мама Стива, и они наскребли достаточно денег на совместную квартирку. Привыкая к новым размерам Стива, именно с этим Баки примиряется особенно тяжело (даже годы спустя он будет так думать): теперь в его объятиях уже не малютка Стив, а настоящий детина, и заснуть не так-то легко. А когда он всё-таки засыпает, его преследуют кошмары. Она загоняет его в угол наутро после беспокойной ночи, полной кошмаров, в которых над ним тошнотворно и зловеще ворковал человек в очках. Она просит отойти с ней «на минутку» и ведёт его к близлежащей палатке, где неловко мнётся пару секунд, а потом всё же решительно заговаривает. — Вы его любите? — отрывисто и резко, как ей и свойственно, спрашивает она. — Капитана Роджерса. Вы в него влюблены? — Понятия не имею, о чём вы, — говорит Баки ложь, которую оттачивал перед зеркалом в ванной с двенадцати лет, на что слышит вздох. — Я же не слепая, сержант Барнс. Наверняка вы многим головы задурили, но могу вас заверить — как по мне, ваши чувства бросаются в глаза. Так что спрошу ещё раз: вы в него влюблены? — А вы? Картер фыркает и отводит взгляд. — Мужчины, — усмехается она, качая головой. — Честно? Нет. Я пока ещё плохо его знаю. — Но могли бы полюбить, — договаривает Баки, и внутри всё горит от ревности и гнева. Любить Стива дозволено только ему. И ему одному. Он и любил — с шести лет, когда пропал, увидев милого парнишку, которого нужно было спасать. А она его заслужила? — Могли бы. Когда-нибудь. — Да, — отчего-то виновато признаёт она. — Но не… Я, вообще-то, знала его и раньше. Ещё до сыворотки. И даже тогда я… Баки хмыкает и внимательно смотрит на неё. Он бы не вынес, женись Стив на пустышке, запавшей на него из-за внешности и денег. Если эта Картер знала его до сыворотки и захотела уже тогда, значит, она понимает больше многих. Понимает, каково это — желать Стива Роджерса. — Тогда… всё не так уж и плохо. Наверное. — Вы его любите? — спрашивает она снова, на этот раз уже мягче. Добрее. — Я никому не скажу. Мне просто хочется знать наверняка. — Я не могу… — Мне вы можете рассказать. Признание душит его. Никто никогда даже не догадывался. Ну, кроме Сью-Энн, но с ней он не виделся уже очень давно. Возможно, и Бекка подозревала — так странно смотрела на них со Стивом на воскресных обедах. Но Баки никогда не признавался вслух. Только переживал, что секрет раскрыли, или, сжираемый пороком изнутри, становился соучастником чужого открытия. — Да, я… люблю его, — с трудом выговаривает он, и сердце его снова разбивается вдребезги. Ему по-прежнему больно, хотя к боли этой Баки не привыкать. — Люблю лет с двенадцати. А может, и дольше. Но я не хочу, чтобы он знал. — Я не скажу, — обещает она, и Баки ей верит. — Вы не виноваты, сержант Барнс. В любви нет ничего дурного. — Боюсь, с вами многие не согласились бы, — говорит он. Мнение пары человек не может снять с него вину. — Но вы не переживайте. Стиви ответных чувств не питает. Ему нравятся девушки. Очень красивые и очень умные. Вы ему идеально подходите. Я мешать не стану. — Очень великодушно с вашей стороны. Спасибо. Хотя я бы не сильно переживала: много времени на роман мы здесь вряд ли найдём. Война, как-никак. — Баки согласно кивает и смотрит, как она поворачивается к выходу. — Мне, пожалуй, пора на встречу с мистером Старком. — Да-да, конечно. Вы только… пообещайте мне кое-что, ладно? На случай, если я погибну. — Она открывает было рот, но он качает головой. — Всякое же может произойти. Я Стива одного не брошу. Так что могу и помереть. Чему быть, того не миновать, и всё такое. Просто… Скажите ему, ладно? Скажите, я верил, что он того стоил. Её лицо смягчается сочувствием. — Конечно, — говорит она. — А ваши… чувства? Хотите, чтобы он о них узнал? «Да», — мелькает мысль. — Нет, — отвечает он. — Нет, спасибо. — Она с пониманием кивает и раздражающе грациозно выходит из палатки. Он ведь и правда может помереть. И тогда Стив неизбежно обвинит себя. Это несомненно. А уж если он узнает, что Баки хотел его всё это время, то всё станет ещё хуже — Стив начнёт корить себя за то, что не убедил его забыть о своих чувствах и вернуться домой, пока была возможность. Стиву и правда стоило бы узнать. Но нельзя. Ни в будущем, ни тем более сейчас. Потому что теперь Стив Капитан Америка. Осознание резкое, как удар в живот. Все эти годы Баки только и ждал, чтобы Стива заметили, разглядели в нём героя (его героя). И только при сверкающем щите и в окружении хористок в коротких юбчонках все обратили на него внимание — ну не трагедия ли? Отчего же он не был избалован вниманием с чернильными пятнами на пальцах и в мешковатой одежде? Баки любил его и тогда и любит сейчас, несмотря ни на что, ведь это же Стив. И он, конечно, хорош собой (и в прошлом был тоже), но Баки любит его не за это. А за горький смех и характерный выговор. За постоянно разбитые костяшки и влажные от крови губы и за причины, которые к ним подтолкнули. Баки любил его, невзирая на все невзгоды, знойными летними деньками и студёными зимними вечерами, бегая по бруклинским улочкам и лениво валяясь на кушетке, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, и будет любить, пока смерть не разлучит их. Что вполне может произойти не иначе как из-за неё: из-за его любви к Стиву. Будь дело только в образе героя, Баки смирился бы. Капитана Америку он смог бы разделить с миром. Стив Роджерс, однако, совсем другая история. Его делить не хочется: ни с этой Картер, которая оказалась не так уж и плоха, ни с Воющими Коммандос — ни с кем. А ведь пора бы уже осознать: хотя он принадлежит Стиву с тех пор, как тот пятилетним пожал ему руку, на взаимность рассчитывать не приходится. Как делиться тем, кто тебе никогда и не принадлежал?