С течением времени цвета только тускнеют

Баки Барнсу тридцать два, и он со Стивом Роджерсом. Постоянно. Пугающая смесь из всех его желаний и опасений. Теперь он свободен. Но его тянет вниз сила его чувств, даже из комнаты просто так уже не выйти, всё время приходится усиленно не замечать безотрывный взгляд синих глаз. Раньше он думал, что будет этим упиваться, однако реальность оказалась иной. Его будто бы разглядывают под микроскопом: то Стив за ним присматривает, то Т'Чалла или даже Сэм — хотя вот уж кто согласен, что не надо с ним, как с маленьким. С этой троицей ему, пожалуй, повезло. Поначалу его охватил было ужас, когда они прибыли в Ваканду с первыми лучами солнца. — Рассвет, — выдохнул Т'Чалла, который на родине словно бы стал спокойнее, а вот Баки дёрнулся. «Рассвет». «Чёрт», — подумал он тогда. Настоял на заморозке, которую ему предложили как альтернативу. Хотя все они высказались против. — Пожалуйста, Бак, не надо, — попросил его Стив. — Зачем так уж бурно-то реагировать, — сказал Сэм. — Вам ничто не угрожает, — заверил Т'Чалла, единственный с убедительными аргументами, которые и впрямь могли ему помочь. — В криозаморозке нет никакой нужды. Здесь вас не достанут, но даже если вдруг кто и проберётся, будьте спокойны, мы с ними разберёмся. А если вы сами… потеряете над собой контроль, вас тоже с лёгкостью нейтрализуют. — Вдруг я кому-нибудь снова наврежу, — ответил Баки, на что получил мягкую улыбку. — Не навредите. Хотя останавливать я вас не буду. Если это дарует вам покой, пусть так и будет. Но всё же скажу, что сейчас оставаться в сознании в Ваканде для вас безопаснее всего. Тут вы мирным жителям вряд ли причините зло, если это главное, что вас волнует. Решимость Баки слегка поколебалась. Можно остаться в сознании, если хочется. А можно и заморозиться. Но один только взгляд на полное надежды лицо Стива, на страх в морщинках у него на лбу и решимость в сжатых губах — губах, вспоминаемых тысячи раз — и решение пришло в мгновение ока. Достоинства сделать выбор самостоятельно Стив не лишил бы его ни за что, но предпочтение-то у него было. — Ладно, — сказал Баки ради Стива. — Никакой заморозки. Им отвели три комнаты, но вскоре стало хватать и двух, когда Стив услышал ночью его крики и забрался к нему в постель. Так Баки вернулся к сладким мучениям: вот он рядом, только руку протяни и коснёшься, он и касается, вот только по-настоящему, с полным пониманием ему не отвечают. Так он и мучается каждую ночь с тех пор, как они сюда прилетели. Как и тогда, в восемнадцать лет, он лежит возле Стива и размышляет, не зашить ли себе рот, а то вдруг ещё разболтает во сне свою тайну. Тайну, которая чуть было его не прикончила, но руки по-прежнему так и тянулись коснуться, а сердце так и прыгало в груди. Тайну — колотую рану в животе, пусть даже название ей Баки узнал далеко не сразу. Что если секрет, то мешавший заснуть, то сплетавший ему сны из шёлка, отороченного серебром — что если секрет этот вырвется из него ночью, оставит обнажённым и уязвимым перед тем самым человеком, от которого он пытается так много скрыть. Какая же это будет трагедия (хотя и приправленная иронией) проговориться вот так. Как похоже на него. Ведь чего-чего, а трагедий в жизни Баки было предостаточно. Так что он помалкивает. Он же больше не изнывающий от любви подросток — промолчи он тогда целый день, Стив бы забеспокоился. Нет, он же бывший Солдат, чью привычку держать рот на замке уже слишком поздно менять, и Стив это видит. Видит, когда общение становится Баки невмоготу, и медленно отступает, оставляет в покое, успокаивающе хлопнув по плечу. И, честно говоря, иногда так оно и есть. Иногда воспоминания и впрямь душат чувством вины. А порой и нет. Порой становится невмоготу из-за Стива, ведь тот так близко, постоянно. Но не так, как хочется. Нести эту ношу страстного желания теперь не хватает сил, и это пугает. Он боится, что Стив узнает. Изводит себя этими мыслями. Совсем как раньше, если не больше. Баки любит так искренне и глубоко, что руки Стива покроют мозоли от тяжести этой ноши. Он не должен узнать, никогда. — Здесь тебе прятаться не нужно, — говорит ему Т'Чалла однажды после примерки нового протеза. И недели не прошло со дня приезда, как они с Пантерой перешли на ты. К смятению Баки, это дружеское общение ему по душе. — Тут мы отрезаны от остального мира. — Ты про что? — спрашивает Баки. — В Ваканде дискриминации нет, — поясняет Т'Чалла. — Гомофобов тут не терпят. Ты и твой капитан можете открыто выражать свои чувства. — Стиви не такой, — тут же находится Баки с ответом — быстрее, чем ожидалось. Пожалуй, даже после стольких лет Солдатом отметать подобные догадки он так и не разучился. Т'Чалла понимающе кивает, внимательно на него глядя. — А ты — да, — предполагает он, и Баки не поднимает взгляда от своих ног — стыд не даёт ему встретиться с Т'Чаллой глазами. — В этом нет ничего такого, — заверяет тот. — Ничего плохого уж точно. «Ничего такого». Вот бы кто сказал это Баки тогда, в четырнадцать лет, когда стыд и порок истязали его до тошноты, пробуждая внутри злобу за чувство такое спокойное, как любовь. После стольких раз, когда он нёс смерть, отнимал у человека жизнь и смотрел, как та обрывается прямо перед ним, и Бог, и прегрешения свою значимость утратили. Вот он где, настоящий-то грех. А не любовь. Столько времени он растратил впустую, когда ел себя поедом за желание к Стиву, и, возможно, вся эта ненависть к себе и предвещала того монстра, в которого он потом превратился. А может быть, и нет. Так или иначе, с тех пор, как он тогда не устоял против проверки на прочность и помог запальчивому мальцу, ничего лучше (и хуже) с ним ещё не случалось. Стив Роджерс чуть было не свёл его в могилу и вернул обратно, причинил ему так много ни с чем не сравнимой боли за все эти девять десятилетий или около того, что они кружили вокруг друг друга — две звезды, обречённые столкнуться. Баки не изменил бы ни единой секунды. *** Баки Барнсу тридцать два, и он страстно желает Стива Роджерса. Желает во всех возможных смыслах. Такое чувство, что он снова проходит через половое созревание, пытаясь нащупать твёрдую почву после стольких лет скитаний по болотам. Появляется шанс на восстановление, как и на искупление, сколько бы кто ни спорил, что в том у него нет никакой нужды. Всё возвращается на круги своя, и плотские его желания наконец-то настигают желания сердца. Хотя теперь всё по-другому. Когда он прижал ладонь к паху впервые за долгое время, в памяти всплыли все прежние фантазии, но пришлось напрячься, чтобы заменить в своих мыслях тощие ноги, обнимающие его за талию, на мускулистые икры и мощные бёдра, а костлявые пальцы и тонкие руки на рельефные бицепсы и крепкие кулаки. Так-то картинка получилась неплохая, просто другая. Труднее приноровиться. Но Баки к переменам не привыкать. Как и всегда, он себя отвлекает. Раньше он, бывало, губы кусал до крови и зарывался в комиксы. Теперь же он погружается в интернет и узнаëт всё, что случилось (или вызвал он сам) за последние семьдесят лет. Как ни странно, тут, в Ваканде, где он отрезан от мира, особого интереса события прошлого у него не вызывают. Его больше интересует древняя история: к своему удивлению, он вдруг проникается симпатией к древним грекам, соотносит себя с Икаром с его беспредельной любовью к солнцу — любовью, которая сияла так ярко, что граничила с одержимостью, а ещё он отлично понимает чувства Ахилла с его единственным уязвимым местом. Баки с жадностью поглощает эти пламенные истории о победе, выживании, гордыне — саги, почти что такие же эпичные, как и то, что они пережили со Стивом. Но с реальностью не сравнится ничто, и благоговение от чтения этих мифов только усиливается, когда Стив, такой мягкий, настоящий, из плоти и крови, ложится с ним рядом в постель. Так близко. Баки так долго его уже любит. Чувство это теперь неразрывно связано с ним. Как рефлекс. И Баки сохранит его в сердце до конца, как бы он его ни встретил: овеянный славой или с одним только всхлипом на губах. Ни то, ни другое его не прельщает. Хотелось бы встретить конец с улыбкой. Он пытается это всё записать, но и ручка плохо лежит в руке, и бумага какая-то не такая, и слова всё никак не идут. — Ну как дела? — спрашивает Сэм, пробираясь к нему сзади через подлесок. — Ужасно, — хмуро откликается Баки. — Всё никак не получается… — Вытолкнуть слова из себя? — подхватывает Сэм и вздыхает, когда Баки согласно кивает. Он садится с ним рядом, спиной к толстому дереву, и по-дружески пихает его в плечо. — Ничего. Мы все через это прошли. Я много работал с посттравматиками, и вот что скажу: защитные механизмы обычно отказывают из-за чрезмерного рвения. Заставлять себя нельзя. Придётся подождать, пока слова не придут сами. — Ну так они не идут! — с обидой и раздражением возмущается Баки. — Баки, эй, — говорит Сэм и вскидывает ладонь, чтобы его успокоить. — Не переживай. Просто… попробуй что-нибудь другое. Ты же пишешь, да? Так запиши все свои воспоминания, чтобы не забыть. Может, в какой-нибудь другой форме? Письмом, например. — Самому себе? — Кому захочется. С кем ты чувствуешь себя в безопасности. Напиши, как хочешь, я тебе только предложил. Ты же меняешься. Постоянно. Твои защитные механизмы тоже не могут оставаться прежними. Не злись на себя. Ты же просто человек. «Когда-то я был машиной», — думает он, и его вновь сметают воспоминания о пустоте и собственных руках, сжимающих пистолет. Он кивает Сэму, благодарит его и смотрит, как тот уходит, чтобы «научить Т'Чаллу варить горячий шоколад». Баки улыбается ему в спину и склоняется над листком бумаги, наморщив лоб и чувствуя, как по венам растекается вдохновение. «Дорогой Стив Роджерс», — пишет он и забывает про всё на свете. И ручка удобно лежит в руке, и бумага правильная, и слова идут. Стремятся к Стиву. Как и весь Баки. Даже эта изуродованная сторона, с ПТСР, и ночными кошмарами, и сотнями самых разнообразных триггеров. Он всё никак не возьмёт в толк, почему его не отвергают, когда он такой. Но дарëному коню он в зубы не смотрит, как и всегда, и что есть сил цепляется за свои воспоминания о Стиве. Он ненавидит. И любит. И пишет об этом — непрерывный поток мыслей о себе и Стиви соответственно. Пишет, пока не отваливаются руки (к чему ему не привыкать) и не кончаются чернила, а потом смотрит на бесконечные каракули из «я люблю тебя и ненавижу себя» и «с самого начала, родной мой» и плачет. Оплакивает двух бруклинских мальчишек, потерявшихся в беспощадных руках времени. Какой же путь они прошли. Как же далеко они зашли. Баки скучает по утраченной простоте. Когда просто любил, хотел, грешил. Скучает по лету и зиме, болезни и здравии. По жизни — обычному, приземлённому существованию. Не без дерьма — и частенько. Но Баки знал себя и своё место. Знал, что он дурак, влюблённый в Стива Роджерса, готовый отдать своё сердце по первому требованию, надеясь, что лучший друг всё же очнётся и заметит изнемогающего от любви идиота рядом. Но Стив все годы дружбы с ним будто бы продремал. Баки упирается затылком о дерево и плачет навзрыд, чувствуя, как сжимается сердце, а тело кажется слишком большим для его костей, слишком большим для того испуганного пацанёнка, который всё хотел и хотел, пока не стало больно. Такого ада он не заслужил. Возможно, это чистилище. Охваченный ностальгией, Баки стирает с лица следы отчаяния и расправляет листок со своей писаниной, вкладывает его в блокнот и прячет в листве. Сюда никто не приходит, так что его не найдут. Это место принадлежит ему одному, место, где можно лить слёзы, вспоминать, писать. Тут ему спокойно. Тут эпизоды из прошлого легче всплывают в памяти. Слова помогают обрести твёрдую почву под ногами. Позже он снова думает о них, когда сидит на кровати рядом со Стивом, глядя, как огрубелые руки запечатлевают красивый пейзаж. — Ты в порядке? — спрашивает Стив, поднимая взгляд от блокнота. Знает откуда-то, что мыслями Баки сейчас очень далеко. — Угу. — Как и всегда, когда Стив заводит разговор, в груди у Баки заново распускается любовь. Он таращится на свои обкусанные ногти, поддевает пальцем заусенец, смотрит на выступившую каплю крови, а потом размазывает её по жёсткой, заскорузлой коже. — Я всегда тебя выслушаю. Что бы ты ни рассказал. Ты же знаешь, да? — Стив кладёт ладонь ему на плечо и мягко улыбается, воскрешая у Баки в памяти летний зной и глаза, будто созданные из звёздной пыли. — Я же тебя люблю, приятель. Сердце у Баки болезненно ёкает в груди. — И я тебя люблю, — выдыхает он с надрывом, которого выходит как-то уж слишком много, потому что Стив, вернувшийся было к рисунку, снова вскидывает голову, озадаченно нахмурившись. Дружескими подколками. Вот как они всегда друг другу признавались. Баки забыл. — Бак? — пытается Стив вывести его на разговор, наверняка заметив зелёный оттенок, который, несомненно, приобрела его кожа. Он так старался, всю свою грёбаную жизнь, и вот так всё летит псу под хвост? Стив роняет карандаш и разворачивается к нему всем телом. В лице его ясно читается потрясение, но оно быстро сменяется осознанием. — Погоди-ка… ты… — Прости, — вырывается у Баки из горла отчаянное и мучительное рыдание. — Я не хотел. Правда. Я… чёрт… — Что… не хотел? Любить меня? — Влюбляться в тебя, — выдавливает он и сползает с кровати. В лёгких прорастает ужасная боль и душит, пока он пытается вдохнуть. Стиви знает, знает о всех его страшных тайнах. Знает о его желании. — Я не нарочно. Прости, прости, пожалуйста, я пойду, я… — Баки! — таким тоном Стив к нему почти не обращается, и Баки на мгновение приходит в себя. Вид у Стива дикий и испуганный, простыни зажаты в кулаке, костяшки побелели. — Постой. Присядь. Поговори со мной. Не уходи. — О чём тут говорить? — резко отвечает Баки, но больше не суетится, собираясь сбежать. — О том, что ты меня любишь, как выясняется, — отвечает Стив, и в голосе его столько доброты, что у Баки на глаза вновь наворачиваются слёзы, будто он снова одинокий подросток. — Влюблён в меня. Как ни назови. Я же твой лучший друг. Чего ты так боишься? Отказа? Об этом можешь не беспокоиться. — Чего? — переспрашивает Баки, и мозг наконец-то начинает обрабатывать услышанное от Стива. — Я чувствую то же самое, — нервно сглатывая, признаётся тот, и Баки, снедаемый любопытством и предвкушением, снова подходит к кровати. — С двадцати лет, вообще-то. — Тут я тебя обскакал. — Опускаясь опять на кровать, он наклоняется к Стиву — весь дрожа, с пересохшим от волнения горлом. — Помнишь, как я заставил тебя сесть на «Циклон»? У Стива приподнимается уголок губ — он явно вспоминает последний раз, когда Баки ему об этом напомнил. — Ага, и меня стошнило? — В другом времени, в другом месте. В другой жизни. — Вот с тех пор я тебя и люблю. — С «Циклона»? — изумлённо раскрыв рот, повторяет Стив. — Так это ж было… дай-ка вспомнить, в 29-ом? Мне же тогда только одиннадцать было. — А мне двенадцать, — заканчивает Баки. — Хочешь верь, хочешь нет — хоть тебя потом и стошнило, меня это не оттолкнуло. — Стив хмыкает, качает головой и открывает было рот — подразнить, наверное, но Баки перебивает, так сильно ему хочется узнать ответы на свои вопросы. — Пегги Картер, — говорит он, и Стив фыркает. — Ты же её любил. — Любил. А ещё я любил тебя. Внутри растекается удовольствие, отчего его сердце пускается в пляс — в последний раз оно так вело себя, когда ему было двадцать восемь. — А та, другая? — продолжает допытываться он, стараясь не обращать внимания на пьянящий восторг, который пытается завладеть всеми его чувствами. — Ту, что ты засосал прямо у меня на глазах. — А. Эту. — Стив смущённо теребит зубами губу. — Она явно этого хотела. И мне… стало стыдно. Она так много для нас сделала, а отплатить ей было нечем. Мы ей многим были обязаны. И я просто… — Пошёл у неё на поводу. — Ну да. — Стив наклоняет голову набок, смотрит своими красивыми синими глазами. — А как же ты? На тебя же постоянно вешались. Баки резко, пренебрежительно усмехается. — Та вереница девиц, с которыми я ходил на свидания? С красными от помады губами и голубыми глазами? — Стив растерянно моргает, но потом до него, похоже, доходит. — Да, они для меня так много значили, конечно. — Господи, Баки, мог бы просто сказать, — пеняет ему Стив, с жалостью глядя на него. — Все эти годы, значит? — Ага, — признаётся он. — Ты меня с ума сводил раньше. Да и сейчас сводишь. — Ну а ты меня. Какое приятное совпадение, — подтрунивает Стив, весело на него глядя, и нежность так и льётся из него рекой — то же самое чувство, которое рядом с ним испытывает и Баки — так, стоп. — Ты меня любишь, — приходит осознание, и Баки всерьёз об этом задумывается. Вспоминает, как Стив начал вдруг отвечать на его долгие взгляды и прикосновения, начал больше улыбаться и больше рисовать. Баки тогда не придал этому значения. Что, конечно, неправда: он думал об этом постоянно, подмечал все малейшие изменения в поведении Стива — как не замечать, когда он был так на него настроен, впрочем, как и сейчас. Но об истинной подоплёке всех изменений он так и не догадался — смирился, что Стив никогда не полюбит в ответ, и проморгал, когда это произошло. — А ты любишь меня, — заключает Стив. Баки лихорадочно кивает и дёргает его на себя, сталкивается с ним губами, как всегда и мечталось. У него пресекается дыхание, и Стив целует его в ответ, обнимает за талию, будто бы хочет придержать, ведь Баки опасно накренился, вторгся в личное пространство Стива, который и так уже балансирует на краешке кровати — того и гляди, полетят оба на пол. Но как же хочется, до боли просто. Но не в плохом смысле слова. Теперь он знает, что губы у Стива такие же мягкие, как и грезилось, и что если их прикусить, лопается кожа и идёт кровь — совсем как в ту первую встречу. У губ его вкус победы, жизни, родного дома, и Баки снова любит, как надо, как ему всегда и полагалось: беззаветно, без усилий и совершенно безоглядно. Чувствуя, как кружится голова, а сердце расползается по швам, он тянет Стиви к себе, запускает руки в соломенные волосы и всхлипывает ему в губы. Вот оно — его самое заветное желание. Стив Роджерс — мальчишка, который низверг Баки в пучину греха, войны и боли — путеводная звезда, центр вселенной, свет его жизни. Стив Роджерс. Если это чистилище, то Баки не жалуется. Он с радостью останется здесь навсегда, выполняя обеты, данные мальчишке, который затронул струны его сердца. Затронул их благородством души в её чистейшей необработанной форме, созревшей и сохранившейся в пацане, без которого, вполне вероятно, наступил бы конец света. В пацане, который едва ли не жил в глухих переулках с бесконечными синяками под глазами и разбитыми костяшками, яркий маяк надежды, который коснулся всего мира, но первым настиг-таки Баки Барнса. Этот милый парнишка с окровавленными губами. — Я люблю тебя, — выдыхает он сквозь поцелуи и слёзы. — И всегда буду любить. До самого конца. — До самого конца, — отзывается Стив срывающимся голосом, и теперь Баки Барнс может умереть счастливым. Он прожил почти столетие. И каждую минуту любил Стива Роджерса. Ещё до их встречи, даже Солдатом он любил — любил того, кого пока не было рядом, но кто уже шёл за ним — так быстро, как только мог. И вот он здесь. *** Баки Барнсу тридцать два, и Стиву Роджерсу тоже. Забавно, что Стив сравнялся с ним по годам. Баки ведь вечно дразнил его за то, что он младше. Забавно, как долго они прожили. Какой путь прошли. Как далеко зашёл один Баки, а всю его жизнь по-прежнему определяет и формирует любовь к Стиву Роджерсу. Одно сплошное месиво из крови, синяков и желания — вот какая у него вышла жизнь. Иногда комичная, иногда трагичная. И всё-таки, вопреки всему, конец у неё счастливый. Как у любой хорошей истории любви.