С течением времени цвета только тускнеют

Одному богу известно, сколько Солдату лет, и Стива Роджерса он не знает. Ноет всё тело. Снаружи и изнутри. Он только и знает, что одну лишь боль. (Неправда.) Так он отвечает, когда его спрашивают. Но иногда он всё-таки вспоминает. Эпизоды из прошлого всегда разрозненные и потускневшие, но они есть. Терзают его. Ну не забавно ли? Преследователя преследуют собственные воспоминания. В памяти всплывают несущие смерть свои руки, скользкие от крови и замершие от холода на спусковом крючке. (Рисунки угольным карандашом, знойные деньки, губы, влажные от крови.) Воспоминания тоже приносят боль. Все до единого. Но, как обычно, их забирают. И от этого больно. Боль концентрируется в основном в голове. Но порой он чувствует покалывание в пальцах, отчего дёргается рука — так и норовит зарыться в золотые волосы, которых нет с ней рядом, или сомкнуться на чьей-то ладони, которой нет и в помине. Солдат вспоминает. До поры до времени. (Золотой, красный, синий — цвета, которых он ищет на каждом задании, хотя сны ему снятся черно-белые, а отчего так, неизвестно, но узнать хочется.) Желания ему чужды. Он их не испытывает. Он следует приказам или подвергается наказанию. Оно означает боль, а та означает ещё большую потерю. Со временем кое-какие воспоминания возвращаются, но после каждой пытки в кресле образ сбитых костяшек и запястий, которые можно обхватить одной рукой, тускнеет в памяти. Кто знает, отчего он их так лелеет, эти образы у себя в голове. Но они отличаются от побоев и убийств, отличаются от боли. Желания-то ему, может быть, и чужды, но он вспоминает. Чёрную дыру у себя внутри, похожую на нестерпимую жажду. Сродни ощущению, когда кровь струится у него между пальцев, и нет её бесконечным потокам ни конца ни края. Жажда пьянит и вызывает боль. А потом исчезает. Ему не хочется… (забывать. Ни на секунду. Фиолетовые круги вокруг любимых синих глаз, которые сияют так ярко, что ослепляют, любимые губы, такие красивые и красные от крови — Стиви, Стиви, родной.) …не хочется снова чувствовать. Желаний он не имеет. Как и любых других чувств. Воспоминаний нет тоже. Зато есть лица. Но только ли у него в голове? Он учится различать. Лица бледные, отстранённые, напряжённые — они настоящие. Издеваются над ним, превращают в своё орудие. «Солдат, — говорят они, и он внимательно слушает. — Готов исполнить приказ?» — спрашивают у него, и он даёт утвердительный ответ. Лица перекошенные, пепельно-серые, застывшие от ужаса — тоже настоящие. Часто сопровождаются криками и выстрелами. «Пожалуйста, — умоляют они, — не убивай меня». Возможно, в другой жизни, в другом мире он бы прислушался. Подчинился бы. Будь он человеком, а не монстром. Он выполняет задание, и они умолкают. А вот лица светлые, с улыбками на губах — они ненастоящие. Они приходят к нему в сновидениях. Черно-белые сны его пронизаны усталостью, но и переполнены разными лицами. Они улыбаются, смеются, смотрят на него, но без враждебности или злобы, без страха. Без пустоты в глазах. «Баки», — говорят они со смехом и радостью, и Солдат не знает, чего они хотят. (Есть одно лицо, которое всегда возвращается — только оно одно. Лицо с острыми углами и нежной кожей. И иногда, только лишь изредка Солдат вспоминает, каково это — любить. Любить красивые улыбки и длинные ресницы, и эти цвета — о, эти цвета. Цвета любви, свободы, страстного желания.) Слова, которые надо знать: «Желание. Ржавый. Семнадцать. Рассвет. Печь. Девять. Добросердечный. Возвращение на родину. Один. Товарный вагон». А вот слова, знать которые не следует: «Баки. Стиви. Лето. Губы. Золотой. Мечта. Монстр. Бог. Боль. Воспоминание». «Любовь». Он солдат, Зимний Солдат, и любить ему не суждено. А суждено только убивать и страдать от холода. От холода зимы. Чувствовать его оголённой кожей и промерзать до костей. Поэтому, наверное, ему снится лето. Поэтому, наверное, ему снится любовь. «Докладывай о задании, солдат». *** Одному богу известно, сколько Солдату лет, и он владеет Стивом Роджерсом. Стив Роджерс — его идея фикс. Воспоминание? Едва ли. Кто знает, имя ли это вообще, язык сам складывает слова, а уши слышат эти слоги. Стив Роджерс принадлежит ему. Втайне, потому что слова страшно произнести вслух: вдруг его снова посадят в кресло, вдруг его снова начнут пытать. Но Солдат ещё никогда и ничем не владел, разве что только собственным телом, а ещё оружием и своими жертвами. Это сбивает с толку. (Да не принадлежал он ему никогда, люди Солдату не принадлежат. Они процветают и растут, пока он увядает и умирает в тени их света.) «Что же они значат, эти слова?» — хочет он спросить. Но не решается. Только не в кресло, пожалуйста, только не в кресло. Но эти слова привели к другим: «лето, губы, золотой», и те повлекли за собой новые образы и шёпот, от которого заболела голова и сжалось сердце, а почему, до сих пор неизвестно. Чётки, мёртвой петлёй обвивающие ему пальцы, и шёпот: «Прости меня, отец, ибо я любил». Кровь и пот на светлой коже, смазанные одним плавным прикосновением, и шёпот: «Господи, мне страшно, забери меня раньше него». Взлохмаченные волосы, веснушчатые щёки и шёпот: «Я грешен, я хочу». С каждым днём лямки его формы затягиваются всё туже, но Солдат едва замечает, еле фиксирует краем сознания. Он уже и не помнит, когда жил без ремней вокруг груди, от которых ему тяжело дышать, а сердцу трудно биться. Но он же вообще мало что помнит. (Помнит ли, как грешил, потел, курил? И прочие приземлённые вещи? Редкие минуты, когда жизнь не сводилась к мальчишке, который не замечал его взглядов? Эти воспоминания никуда не делись. Они существуют. Но ему не принадлежат.) Его колотят. Бьют током. Секут хлыстом. Но в кресло не сажают. «Выполняй приказ, солдат!» — говорят ему, и он подчиняется. Выполняет задания и убивает, делает, как велено, ведь только на это он и годится, в этом его единственное предназначение. Для того его и создали. — За послушание тебя наградят, — говорит главный из них, блондин с холодными глазами. — Отличная работа, солдат. В кресло его не усаживают. Это и есть награда. (Раньше наградой были широкие улыбки и взгляды, прикованные только к нему одному, девушки с правильным цветом волос и губ. А предназначением было защищать и оберегать, а ещё держать свой секрет в тайне.) Во что же он превратился? Кем же он был, что превратился вот в это? И в кого же ещё он теперь превращается? Его бьют за эти вопросы, и Солдат отчаянно хватается за свой якорь. Губы складываются в слова «Стиви» и «Роджерс», и главный в ярости сбивает его с ног обратно в кресло. Оно смыкается вокруг него, подобно цветку в сумерках, — тюремная камера, смертный приговор. «Чему быть, того не миновать», — хрипло говорит он и сам не знает, что имеет в виду. Слова эти из другого века, из другой жизни. Его привязывают, ремешки обхватывают запястья, предплечья, пояс, тянут к знакомой прохладной поверхности камеры из его кошмаров. Он дрожит и заходится криком, когда устройства фиксируются вокруг головы, но главный шикает на него. — Непокорность недопустима. Ослушаешься, будешь наказан, — говорит он, но Солдат не унимается. Главный приближается и тихо шепчет: — Он не придёт за тобой. Никогда. Его секрет раскрыт, и Солдат начинает кричать уже не только от страха в ожидании боли, но и от горечи этой утраты. «Прощай», — думает он. (Вот бы только он смог попрощаться тогда.) Стива Роджерса сменяет адская боль. *** Одному богу известно, сколько Солдату лет, и он знает Стива Роджерса. — Потому что я с тобой до конца, — говорит тот, и Солдат вдруг прозревает. Это же он. Любимые глаза, любимые губы. Это же Стиви. Стиви, которого он любил ещё Баки Барнсом и любил Солдатом, когда даже не знал, кого именно любит, но любил всё равно, вопреки всему. Стиви, которого он латал по два раза в месяц и который смущался, когда Баки вешал его рисунки на стену спальни. Стиви, которого он желал до изнеможения, до исступления, до боли, так сильно, что плевать хотел на то, насколько порочна его душа, когда у него такая привилегия: смотреть на Стива Роджерса и любить. Как же сильно его тогда баловала судьба. — Я с тобой до конца, — слышит он и вспоминает жаркие деньки и отрывистый кашель, сладостно-горькую потерю и грубую ткань под своей ладонью, удушающую ревность и винные пары. — Стив, — выдыхает он, но уже слишком поздно, тот упал — рухнул в пропасть, как и сам Баки когда-то. Без оглядки. Хотя нет, сам-то он пропал образно, а Стив — буквально, Баки просто запутался, в голове у него туман, а всё тело ломит, ломит нещадно. Но Стива он узнал. Стива он знает. Знает, что тот любил зелёный цвет, а ещё писался в постель лет до семи и ходил на исповедь раз в месяц. В кого бы Стив сейчас ни превратился, Баки хочет его узнать. Хочет его любить. Хочет его спасти. Так что он прыгает следом. Прыгает с пылающего геликарриера в воду, ищет Стива безостановочно, пока не находит, что много времени не отнимает, ведь Баки глядел на него безотрывно, хотя что в этом удивительного? Баки смотрел на Стива всю свою жизнь, украдкой и в открытую, при любой возможности, упиваясь всем, что успевал разглядеть, и упорно пряча свой секрет, который так и рвался наружу. Но ведь это же он. Любимые цвета: золотой, красный, синий, то самое лицо с улыбкой на губах со всеми углами и нежной кожей; желание, мечта, тоска, лето и все слова, знать которые нельзя, но Баки знает всё равно; это же Стиви, самый родной. Любовь к которому так и не превзошло ни одно другое чувство. Любовь, которая не исчезла, столько лет прожила скованная сном, спрятанная в сердце в ожидании своего часа. И вот она вновь заявила о себе — встроенный триггер, куда более старый и мощный, чем любой триггер от Гидры. Вода холодная, но Солдату к холоду не привыкать. Стив Роджерс тоже холодный, но Солдат помнит его тепло. Тепло руки, маленькой и костлявой, по-девичьи нежной в его ладони — в ладони мальчишки, который думал, что знает, каково это — любить. Тепло бедра, прижавшееся к нему — к испуганному мальцу на кушетке, просевшей посередине. Тепло объятий вокруг него — вокруг мальчишки, который рыдал и рыдал без остановки, совсем как те вдовы в коридоре — готовился к неизбежной утрате, которая уже надрывала ему сердце. Он отталкивается ногами и плывёт, пока свежий воздух не касается кожи, и дёрнув рукой, вытаскивает на поверхность и Стива. — Ну же, — шепчет он, отплёвываясь от воды, и толкает, тащет, тянет, пока они оба не оказываются на земле. Форма его пропиталась водой, на нём не осталось ни одной сухой нитки, и капли цепляются за ресницы и руку, взваливая на него дополнительное бремя, когда он достаёт Стива из воды. Но это ничего. Бремя висит на нём не впервые. Бремя вины, любви и греха висело на Баки Барнсе. Бремя крови, смерти и страданий висит на Солдате. Хотя Солдатом он быть уже перестал. Или нет? В груди пустота. Ни намёка на личность. Её у него отняли. Отняли личность — то, что есть у каждого, и все воспринимают её как должное. Пока она есть, личность — ничто, а вот когда её теряешь, она становится всем. И обратно её уже не получишь. Но чувства по-прежнему при нём. Он всё ещё видит влажные от крови губы и обрамлённые синяками глаза, слышит прерывистое, затруднённое дыхание и чувствует запах пота на нежной коже, вкус воды на языке и ткань в кулаке, которой не касался с 45-го года. Он всё ещё может любить. И он любит. Любит отчаянно. Осознание поражает его совсем как тогда, на «Циклоне»; когда среди криков, и смеха, и ветра, свистящего в ушах, он ухнул очертя голову в пропасть ненависти к себе и любви к Стиву. Теперь точно так же. Он почти забывает о взрывах вокруг, клубах пепла и языках пламени. Ведь здесь же он, его Стиви, самый родной, он снова рядом. И Баки, Джеймс, Солдат — как ни назови — вспоминает. И смягчается. Он теперь другой: закалённый войной и прошедший пытки, уже не ребёнок, который однажды едва не растаял и покраснел, когда друг улыбнулся ему через класс, и не догадываясь, как него действует. Но ведь это же Стив, и Солдат задерживается. Проверяет, дышит ли тот, смотрит ему в лицо. Изучает, как много наставил ему синяков. Возможно, этому суждено было случиться так. Он столько лет загонял свою отчаянную потребность и тоску внутрь себя, что теперь его хорошо запрятанный секрет вышел наружу, затронул Стива — как Баки Барнс всегда и боялся. Но Стив выжил, так что Солдат поворачивается и уходит. Потому что такого — такой ноши — Стив Роджерс не заслуживает. Когда привычная уже боль вновь принимает его в свои объятия, Солдат, прихрамывая, идёт навстречу неясному будущему. *** Одному богу известно, сколько лет Баки Барнсу, и он принадлежит Стиву Роджерсу. И любит его. Любит безумно. Хранит в блокноте его снимок, смятый и жёсткий от слёз и частых прикосновений кончиками пальцев к волевому подбородку и синим глазам. Сразу после их боя на геликарриере эпизоды из прошлого мелькали в памяти, пока вскоре не начали в ней задерживаться — Солдат нашёл фотографию Капитана Америки и вспомнил. Смитсоновский институт и «Циклон», схватки на мосту и на геликарриере. И зарыдал. Затосковал по призрачному вкусу крови на губе — охваченный желанием, он её прикусил. Затосковал по тёплым объятиям тщедушного мальца, которого нет теперь с ним рядом, когда на душе снова тяжко. Он убежал. Так далеко, как только смог, и спал, прижимая к груди тонкое одеяло. Наплыв воспоминаний было не удержать. Отстранённость, с которой он смотрел на синяки Стива, давно уже схлынула, и вина сжирала его по ночам на потрёпанных матрасах в ледяных грязных квартирах. Но Стив пришёл, спас его — ничего другого Баки и не ждал. Хотелось держаться подальше, хотелось защитить его, ведь это же Стиви, и воспоминания о нём проливали свет и на все остальные, отчего стало ясно, что защиты тот заслуживает. Хотя сам Стив, конечно, этого не допустит. Уж слишком упрям, с самого детства. Их схватили, и случилось ещё много разного дерьма, думать о котором Баки вовсе не хочется. Но в конце концов они вырвались, и Баки всё повторял про себя «лето», «губы» и «золотой» после новой волны эпизодов из прошлого. Ему вспомнилась женщина, чудеснее которой он ещё не встречал, она так тепло его обнимала и так ласково ему улыбалась. Вспомнились старые газеты в рваных ботинках. А потом Стив поцеловал её. Ту блондинку. Картер номер два. Кем бы она ни была. Баки мигом вспомнил тот особый вид ненависти — ненависти незаслуженной, но неизбежной, приправленной горечью, завистью и желанием, которое скрывали вымученные улыбки и ложная гордость. И Баки бросился в бой, хотя бы только из-за того, что в бой бросился Стив, а сам он вспомнил. Вспомнил так много, что уже и не сомневался: он собрал её воедино, прежнюю свою жизнь, жизнь Джеймса Бьюкенена Барнса. Пока они не увидели то самое видео. И тогда Баки вспомнил жизнь Солдата. Не просто маленькие фрагменты, сумбур из придушенных криков и брызг крови, не просто навязчивые воспоминания о том, что он натворил, нет, ему вспомнилась каждая грёбаная секунда боли, которую он причинил другим и пережил сам. Он почти уже сдался, дал Старку себя убить — ведь он это заслужил. Но Стив… Стив хотел, чтобы он жил. Ради счастья Стива Роджерса Баки Барнс готов на всё — он бы горы свернул, и тогда, и теперь, и в будущем, до скончания дней своих. Так что он не сдаётся. А снова хромает навстречу тому же неясному будущему, но теперь его поддерживает Стив, и звон, с которым упал его щит, ещё звенит у Баки в ушах. Он выжил. Отмудохан по самое не балуйся, но жив. И Стив тоже. Его Стив. Тот милый парнишка, которого Баки любил до умопомрачения, красивый мальчишка с золотым сердцем и следами от карандаша под ногтями. По сути, ничего и не изменилось. Баки всё так же просыпается посреди ночи, задыхаясь от любви и страха, а Стив всё так же прекрасен, и сердца подобной кристальной чистоты Баки так до сих пор и не встретилось. — Стиви, — бормочет он, пока они бредут наружу, вися друг на друге мёртвым грузом. Он снова зовёт Стива по имени, но уже настойчивее, встревоженнее, и тот замирает. — Баки? — откликается он так же неразборчиво — наверное, мешает кровь, скопившаяся во рту. — Что такое? Он вновь привлекает внимание Стива и шепчет ему на ухо: — Сопляк ты, вот что, — на что слышит смех, громкий и радостный, и звука прекраснее по-прежнему не сыскать во всей вселенной. — Придурок, — следует ответ, и Баки счастлив, впервые за два года в бегах и за семьдесят лет жизни Солдатом. — Я уж было заволновался, — продолжает Стив и вдруг прижимает к его лопатке всего один палец — догадаться, какой именно, не составляет труда. — Вот досада-то, — поддразнивает он, и Стив фыркает. — Я уже и забыл, как здорово ты умеешь вывести из себя, — говорит он с показным раздражением, но ведь Баки же его знает. Знает, что Стив вне себя от радости, что Баки просто ведёт себя как прежде, дурачится с ним, как раньше, когда был его самоуверенным лучшим другом, который умасливал любую девушку, проходившую по району, и шутил с парнями в доках, но бросил бы всё это, не задумываясь, чтобы вернуться домой к Стиву. Но прежним Баки быть перестал. Он всё ещё Баки, душою и телом преданный Стиву, вот только его видели иначе. Видели Баки, уверенного в себе, а вовсе не его настоящего. Не мальчишку, хранившего все подаренные рисунки, все до единого, и которого бросало в дрожь и пот всякий раз, когда друг оказывался рядом. Эту его сторону Стиву только предстоит увидеть, в основном потому, что пока её прячут. Даже забавно, честно говоря, что он в упор не замечает очевидного, когда дело касается лучшего друга. — Да брось. Будто бы ты никогда никого не бесил, — напоминает Баки, думая о закоулках, синяках и крови. Сквозь завесу волос он видит, как Стив открывает было рот, чтобы ответить, но мгновение спустя они оба замирают, не успев произнести больше ни слова. В воздухе явно что-то сдвинулось, добавилось напряжение, пренебречь которым нельзя, и это значит только одно — пришёл кто-то чужой. Они медленно поворачиваются — раны зажили ещё не до конца — и видят Пантеру. Без маски, примирительно поднявшего руки. — Капитан, — кивком приветствует он и переводит взгляд на Баки. — Солдат. — Я не солдат, — отвечает он, и это правда. Обращаться к нему так — значит, бередить ещё очень свежую рану. — Прошу прощения. — Ну чего тебе? — спрашивает Стив. Уставший, но готовый яростно защищаться, он крепче прижимает Баки к себе. — Прикончить нас хочешь? «Нас». Стива, вообще-то, никто не преследовал. Но вот он стоит возле Баки, точно приклеенный, намереваясь прыгнуть в пропасть вместе с ним. Сразу же вспоминаются все эпизоды, когда Баки ловил себя на том, что слишком уж долго смотрит на Стива, и ненавидел себя за то, что отправил в ад и его. Что ж, вот он, Стиви, спускается в преисподнюю по собственной воле. — Нет, — говорит Пантера. — Я здесь, чтобы искупить свою вину. — Он указывает головой вправо. — Вон там человек, который вам нужен. Я забрал у него телефон, чтобы связаться с исправительным учреждением, и за ним уже летят. За всё, что он натворил, его посадят в тюрьму. — Ты оставил его в живых? — спрашивает Баки. Он отлично помнит, как его самого чуть не убил человек, с которым он столкнулся пару дней назад. — Да, — с выражением горького сожаления на лице признаётся Пантера. — Теперь мне всё ясно. Я едва не дал мести поглотить себя и в результате чуть не убил не того человека. Чуть не зашёл слишком далеко. Зря я так. Очень и очень зря. — Не поднимая головы, он медленно делает к ним шаг. — Прощения просить я не буду. Возможно, я его и не заслуживаю. Но об одном всё же попрошу: дайте мне вам помочь. — Как? — в отчаянии спрашивает Стив, и Баки вдруг понимает, чем им грозит то, что сюда вот-вот нагрянут. Им требуется помощь. И срочно. — Полетим ко мне домой, — находит выход Пантера. — В Ваканду. Она далеко, и там вы будете в безопасности. Оба. Я предлагаю вам убежище. — Спасибо, — говорит Стив. — Только надо сперва кое-куда заскочить. «К Сэму», — догадывается Баки. Непонятно, стоит ли ревновать или нет. Если уж разобраться, с Сэмом Стив дружит так же, как с ним, только платонически. Баки надеется, что его не заменят. Остальные беспокойства не вызывают, ни с кем из них Стив так и не сблизился. Разве что с Ведьмой. Или Вдовой. Хотя и не в том самом смысле. Баки может определить, хочет Стив женщину или нет, и с Пегги Картер и Картер-Блондинкой он вёл себя по-другому, без той неподдельной нежности, которая струилась из него возле Вдовы и Ведьмы. Примерно так же он вёл себя с Беккой, которая Стива просто обожала — ведь тот пылинки с неё сдувал и всегда отдавал ей остатки картошки за воскресным ужином. О господи, Бекка. Младшая сестрёнка, отпускающая озорные шутки и громко посапывающая во сне. Её больше нет. Скорее всего. Он еле сдерживает слёзы, когда Пантера их поднимает, а потом тащит по снегу к самолёту. Столько потерь и сердце может не выдержать. Ведь он потерял всех до единого. Кроме Стива.