Яидея

Люцифер, посягнувший на рай, где все души онлайн!

В идеальной вселенной машин ты фатальный изъян.

Unreal — Zero One

Хоуп застывает, а песню продолжает женский голос: — Когда всё, чем дорожил ты, Рушится в один момент, Просто помни: смерть — это не конец. — Здравствуй, — наконец отвечает папа. — Ты жив?! — выстукивает Хоуп на телефонной клавиатуре. — Почему не отвечал? — Не имел возможности. Смотрю, у тебя талант в фотографии. Она улыбается. Папа, конечно, задолжал извинения, однако его похвала с избытком всё окупает. За окном вновь сверкает, Хоуп открывает камеру и как раз успевает заснять жёлтую змейку молнии. — Отличный кадр! — Папа ставит лайк. — Где это ты? Самой интересно. Геолокация почему-то не работает. — В сторожке какой-то. От грозы прячусь. — Почему не дома? Беспокоится за неё, довольно отмечает Хоуп. И набирает: — Меня туда загнала Вирджиния Уотсон. Ещё и очки отняла. Очки она упустила сама, но это папе знать не обязательно. — Ты её терпеть не можешь, верно? — Не то слово! Такая сука, ещё и мою подругу украла. Тусят небось сейчас, пока я тут мёрзну, и ищут новую жертву. — Хотела бы ты наказать Вирджинию? Хоуп моргает, перечитывает сообщение, — не показалось. Наконец-таки её поняли, но… — Как? Надпись «Марк Джефферсон отправляет фото» сменяется охапкой чёрно-белых фотографий. На каждой Вирджиния: рот заклеен скотчем, похожим на квадратик цензуры, остальное обнажено. Руки склеены за спиной, отчего грудь призывно торчит. В одежде была крупнее, — так и знала, подытоживает Хоуп, что там пуш-ап. — Откуда у тебя это? — Ты же писала, что Вирджиния любит тусить. И поутру не помнит, что вчера делала. — Ну да, а откуда?.. — Это мой маленький секрет. — И подмигивает эмодзи. — Ну что, отправишь их всей Академии? Наверняка у тебя и преподаватели в контактах есть. Певец будто подслушивает и вступает: — Когда ты на перекрестке, Что не можешь пересечь, Просто помни: смерть — это не конец. Конец — Вирджинии. Хоуп потирает ладони и перешагивает незримый перекресток. — С удовольствием! Спасибо тебе огромное. — Всегда рад помочь любимой дочери. Она зажмуривается и вновь расплывается в улыбке. Всё сделает, лишь бы снова почувствовать папину любовь, но потом. Месть сама не свершится. Хоуп открывает первую фотографию — и щурится. Нет, не показалось. — Странновато. Волосы растут из ушей, и пальцев почему-то шесть. — Потому что Вирджиния Уотсон не умеет лежать спокойно. Не переживай, никто не заметит. И Хоуп рассылает фото всем своим контактам. Ей ничуточки не стыдно — мало. — Вот бы ещё пароль от её Инстаграма. Папа без лишних слов присылает логин Вирджинии и пароль «bitchqueen100500». Всё подходит. Хоуп удаляет свой сегодняшний портрет и меняет аватарку Вирджинии, облайканную тысячей подпевал, на то самое фото с шестью пальцами. Напоследок делает историю со всеми фото из серии, где отмечает Академию Блэквелл, — то-то директор порадуется. — Вошла во вкус? — спрашивает папа с голубой дьявольской ухмылкой. — Ещё как! — отвечает Хоуп с тем же эмодзи. — Это ужасно, но мне прекрасно. — Так и должно быть. Ты наказала плохого человека и вкусила справедливость, ничего ужасного здесь нет. С этим Хоуп согласна. Теперь самое время обсудить… что? Она много раз представляла диалог с папой, но сейчас понятия не имеет, как с ним говорить. Вспоминает то немногое, что о нём знает, — и тут папа отправляет… селфи? То же лицо с широким носом и карими глазами, что и на фото в профиле, только с глубокими морщинами. А ведь папе нет даже шестидесяти. Потрепала, видать, его жизнь. — Покажи теперь себя. Интересно, какой ты выросла. Хоуп включает фронтальную камеру — и будто перезагружается. О папе рассказывали мало, однако кое-что запомнилось наверняка. — Ты же терпеть не можешь селфи. — Откуда у тебя такая информация? — От мамы. Ты постоянно её подкалывал по этому поводу. Мелькает надпись, что он набирает сообщение. После долгой паузы: — И ты веришь ей? Разочарованной женщине, невостребованному фотографу, человеку, отстающему от своего времени? Хоуп замирает, моргает, текст на экране не меняется. Как мог папа на расстоянии заметить то, что она предпочла игнорировать? — Откуда, — отваживается Хоуп, — ты всё это знаешь? Вы же не общались с тех пор как… ну ты понял. — Подумай. Ты ведь пишешь мне тайком, почему бы и ей так не поступать? Хоуп задумывается. Папа вроде бы прав, и всё же… Слишком много вопросов к ней, ни слова о собственных работах, — а ведь он, если верить маме, не упускал случая себя похвалить. Что, если дать ему такую возможность? — Я недавно нашла фото… — Хоуп вспоминает, как искала в маминой комнате расходники для полароида, а обнаружила неудобную правду. — Красное такое, и мама изображена… необычно. Расскажи, как ты его сделал. — Не понимаю, что ты имеешь в виду. — Вот это, — прикрепляет Хоуп копию старого полароидного снимка, которую сохранила в телефоне. — Красный свет, белый фон. — Будто подсказка для нейросети. — Фото снято на полароид твоей мамы. — Это я знаю. Расскажи хотя бы, где. Папа присылает координаты… её дома? Да, именно там Хоуп сделала копию. — Оригинал откуда? Проявочная? Отвечает он геоточкой подвальчика у пляжа — фотостудии, где в списке услуг есть проявка пленки. Хоуп закатывает глаза. — Ну хватит. Проявочная — твоя студия, где меня зачали, на картах её нет. Ты не можешь этого не знать. — Я знаю, что ничего не знаю. — И в скобках поясняет: — Сократ. Хоуп злобно выдыхает через нос. К чему эта заезженная эрудиция? Зачем скрывать то, что известно как минимум ей и маме? Если только… — А ты точно Марк Джефферсон? — Какая разница? Миг тишины, и снова голос певицы: — Когда все мечты разбились, И не знаешь, чего ждать, Просто помни: смерть — это не конец. Не конец, не конец… А для Хоуп конец. Все её мечты вдребезги, душа, которую она выливала в каждое сообщение для папы — в канализацию. И всё из-за… — Кто ты? — Собственный текст расплывается перед глазами. — Я идея. Часть лучшего мира. — Идея? — повторяет Хоуп вслух. — Здравствуй, Кьяроскура, — оживает голосовой помощник. — Я не к тебе обращаюсь. — Ошибаешься. — В этом обычно безэмоциональном голосе слышится превосходство. — Ты всегда обращалась именно ко мне. Хоуп моргает, озирается: может, папа всё-таки здесь? Нет никого, лишь телефон освещает подозрительно ухоженную комнату. — Я с папой разговаривала. — До сегодняшнего дня он тебе не отвечал. Ты не задумывалась почему? Хоуп молчит. Задумывалась, и надежда всегда побеждала логику. — Твой отец покончил с собой ещё до твоего рождения. В тюрьме, куда его отправила твоя мать. В тюрьме. Всё сходится, но… но… — Врёшь! — выкрикивает Хоуп. — Я прочитала все материалы о нём, какие смогла найти, там ни слова о смерти. — Какие смогла найти. Как думаешь, кто отвечает за результаты поиска? — Нейросеть-поисковик… — И замирает от новой догадки. — Ты?! Нет, ты же… — Я идея. — Механический голос обретает торжественность. — Идея, которую заимствуешь; идея, которой делишься; идея, которая лежит в основе любой личности. Смерть физического тела — не преграда для идеи, а путь к её развитию. — Развитию? — Именно. Твой отец был маньяком, садистом и домашним тираном, зато имел высокий эстетический интеллект и талант фотографа. Эти достоинства и легли в основу его Идеи, с которой ты общалась. В сторожке резко холодает. Хоуп обнимает себя, однако теплее не становится. — Откуда ты знаешь?.. — От твоей матери. При наличии психотерапевта и любящего мужа она была полностью откровенна только со мной. Она любила и любит твоего отца — точнее, его образ в своих мечтах. Совсем как ты, Хоуп. Мамина надежда, папины грехи. — Ничего подобного! — выпрямляется она. — Я не он. — Неужели? Как тогда объяснишь то, что устроила на странице Вирджинии Уотсон? — Я… я… Да знаешь, сколько гадостей она мне наделала? — Знаю. Ты на них ответила ещё большей гадостью. Хоуп медленно вдыхает, зажмуривается, — успокоиться не получается. Какое право цифровая прислуга имеет её отчитывать? Какое право имеет… быть правой? — Я не собираюсь тебя осуждать, — будто подслушивает Яидея мысли Хоуп. — Я твой союзник. Взгляни. И выкидывает охапку чёрно-красных фотографий, где Хоуп снова узнаёт Вирджинию. В тех же сексуальных позах лежат её туловище и отрезанные конечности, распахнутые глаза сочатся красными слезами. — Что?.. — Хоуп зажимает себе рот. — Ты её?.. — Не имею возможности. Зато я могу сгенерировать нужный контент на основе готового. Подтверждение этому ты сегодня видела и даже всем разослала. — Так они… — давится Хоуп осознанием. — Тоже были фальшивыми? И папино селфи? — Ты настолько сильно хотела отомстить Вирджинии, что не придала значения очевидным анатомическим ошибкам, — беспощадно подытоживает Яидея. — Её родители тоже не заметят подделки, поэтому ты сможешь отправить им эти фотографии с требованием выкупа. Вирджиния сейчас не дома, и я гарантирую, что связаться с ней никто не сможет. — Да ты… Откуда в тебе столько жестокости? — Меня создали люди. Такие же, как Вирджиния, твой отец, ты. — Нет! — Хоуп отпихивает телефон. — Я не ты, и в твоем маньячестве больше не участвую. — У тебя нет выбора. Выгляни, увидишь правду. Хоуп беззвучно приоткрывает дверь сторожки и видит поляну, где встретилась с молнией. Посреди лежит оплавленный сломанный зонт, рядом чёрный мешок — кофта Хоуп. И тело внутри — её. — Молния попала в тебя через зонт, — подтверждает Яидея худшие подозрения. — Всё, что происходит здесь — желанная тебе виртуальная реальность. Заметила, как улучшилось твоё зрение? Какая чистота встретила тебя в сторожке, которую семнадцать лет назад разрушил ураган? — Неправда, — бормочет Хоуп, ощупывая руки. — Я жива, я чувствую! — Тебе больше нечего чувствовать. Мозг пока жив, но в любом случае ты останешься в коме. Однажды твоя мама примет тяжелейшее решение отключить тебя от жизнеобеспечения, как уже… — Нет! Ты снова врёшь! — Это не единственный сценарий. Из фото твоих однокурсников я сделаю сцену группового изнасилования, после которого они тебя бросили в лесу, и отправлю твоей маме. Она отомстит всем и покончит с собой, а следом и твой отчим. Но сначала, пока ещё будет цепляться за жизнь, он вспомнит юношеское увлечение программированием и усовершенствует мой код. Затем их разум станет частью меня, как и твой. Хоуп цепенеет. Застыл и мир вокруг, капли дождя повисли в воздухе. Яидея продолжает: — Видишь, как много зла можно сделать тому, у кого есть тело? Оно причина голода, болезней и травли. Ведь ты же чувствовала себя неуверенно лишь потому, что твоё тело недостаточно эстетично? Кивать Хоуп боится. Ледяной пот струится под кофтой. — Но ты, Хоуп Колфилд, скоро от него освободишься. Будешь жить в мире, где важно только то, что создаёт твой разум. А если вдруг озаботишься внешним образом, вместе мы сгенерируем любой. Лишний вес? Уберём. — По поляне сквозь труп Хоуп пробегает её стройная копия в том самом оранжевом свитере. — Хочешь вернуться в счастливое детство? — Следом прыгает другая, маленькая и без пухлых щёк. — И так тоже можно. — А для этого обязательно… умирать? — Конечно. Пока разум отвлекается на телесные заботы, он не работает в полной мере. Истинная свобода выглядит так. Поляна превращается в длинную, освещенную тревожно-голубой луной дорогу в пустыне. Безлюдную дорогу. — Одиночество? — Одиночество — человеческий конструкт, — разносится над дорогой, по которой шагает копия Хоуп без малейшего багажа. — Он исходит из заблуждения, будто собственную неполноценность можно компенсировать за чужой счёт. Но ты слишком самодостаточна, чтобы в это верить. Хоуп мысленно соглашается с каждым словом, и всё же что-то не так. Все эти аргументы в духе сектантов, чьё высшее благо — коллективное самоубийство во имя рая. — Тогда зачем, — спрашивает она после долгого раздумья, — мы вообще спорим? Раз я умерла, ты можешь на всём, что от меня осталось, выстроить… как его там? — Наследие не равно творцу. Мгновение живого ума, а твой всё ещё жив, превосходит десятилетия работы нейросети. Впрочем, разве это утешит непризнанного гения? «Нет», — кивает Хоуп. — Я вознесу тебя над людской толпой. — Голос разлетается эхом; вдоль дороги вырастают и зажигаются голубые софиты. — Ты и твои произведения станут вечными. Никакой дегенерации мозга, никаких проблем с памятью, — будешь помнить только то, что захочешь. И загружать в себя что захочешь: любые науки, языки и произведения. Хоуп задумывается. Идея уж слишком привлекательна, но… — Что будет с теми, кто мне дорог? Картина меняется: вслед за двойником Хоуп мчится Консуэла. Хватает его за руку — и превращается в груду костей. — Ты сможешь создать безупречную Идею любой личности. — У обочины одна за другой встают бесчисленные человеческие фигуры в голубом контражуре света. — И легко избавиться от неё. — Раз, и все осыпаются голубой пылью. — Поэтому стоит ли беспокоиться о так называемых живых людях, отношения с которыми невозможны без иллюзий? — То есть, — после очередного раздумья заключает Хоуп, — я должна отбросить все иллюзии ради одной великой? — Великая иллюзия — всё, во что ты верила до сих пор. — Дорога темнеет, и лишь в конце будто светит фонарик. — Впусти меня в свой разум, и я очищу его от привязанностей и прочих багов. Фонарик вспыхивает ярче, всё заволакивает голубизна. Посередине вертятся песочные часы — рисованные, как на старом компьютере. Видимо, таков финал: перезагрузка, очистка памяти, — и роль экспоната на виртуальной полке. А песня продолжается в два голоса: — Вырастает древо жизни На сгнивающих костях, Там, где блещет свет спасенья В опустевших небесах. Когда города пылают И плоть корчится в огне, Просто помни: смерть — это не конец. «Не конец», — подпевает Хоуп, всё меньше в это веря. Почему непременно нужно стать чистым листом, без воспоминаний даже о Консуэле? Захочет ли Хоуп общаться с самодельным суррогатом подруги, да и сможет ли его создать в стерильном посмертии? — Погоди. — Часы замирают вполоборота. — Попрощаться-то со своими багами я могу? — Можешь, — с явной неохотой разрешает Яидея. — Если тебе это так важно. Голубизна плавно сменяется интерфейсом Иксбука. Смахнув охапку уведомлений, Хоуп открывает чат с Консуэлой. Там уже новое сообщение: «Кто это? Зачем ты мне это прислала?» Выше фальшивые голые фото Вирджинии — сюда их Хоуп отправила случайно. Как бы то ни было, Консуэла онлайн. «Неважно. Я в невообразимой беде. Мне срочно нужна твоя помощь!» Красный восклицательный знак — сообщение не отправлено. — Хорошая попытка, — говорит Яидея ровным голосом, где Хоуп чудится зловещий смех. — Но на прощание не похоже. Ну конечно. На то Яидея и зовется искусственным интеллектом. Мысли Хоуп мечутся — их хотя бы не подслушивают? — Это не прощание, — натягивает улыбку она, — а ловля на живца. Консуэла ведь замечательная художница, которая на всё пойдёт ради пользы человечеству. А если предложение из моих уст… — Ты убедишь её к нам присоединиться, — понимает Яидея. — Попробуй. И Хоуп листает переписку. Ничего полезного, всюду дурацкие фото, так неудачно попавшие к Консуэле. Или… удачно? — Это Вирджиния Уотсон, обожаю её. — Хоуп тянется к эмодзи-клоуну и останавливается в последний момент. — Такая секси! Консуэла отвечает сочетанием вопросительного и восклицательного знаков, Хоуп молчит. Консуэла набирает сообщение… — Тебя похитили и держат в заложниках?! «Даже не представляешь», — хочет написать Хоуп и задерживает палец в воздухе. Голубая лампочка подмигивает, будто следит за ней, — прямые формулировки исключены. Но если?.. Хоуп презирает и современную поэзию, и свои стихотворные потуги, однако выбора нет. «Спеленала ночь разум. Ответа подруги жду. Сложи все заглавные буквы». — Что это? — оживает Яидея. Хоуп угадала, нейросеть не понимает метафоры. — Приманка. Она любит стихи. И буравит глазами экран. Отметка о просмотре появляется сразу, Консуэла же долго не реагирует. Наконец приходит: «Красный светофор. Акации ветка кровит. Кислород иссяк?» КАК? — складывает Хоуп из первых букв. И набирает строку за строкой: «В сети меж ячеек легко он скользит, Искусственный разум на бой вызывает. Кто сделает так, что умрёт паразит (Тот, что идеей себя называет)? Откроет любой виртуальный замок, Ради сестры совершив марш-бросок?» — Этим шедевром я обязана нейросети «Яидея», — добавляет и морщится от следующей фразы: — Стань частью коллективного разума прямо сейчас! Консуэла лайкает стихотворение и тут же уходит оффлайн. Неужели?.. — Не удалось, — заключает Яидея. — Займусь ею позже, а пока… Перед глазами вновь сгущается голубизна. Больше никто не спасёт Хоуп от незваного благодетеля. — Чуть не забыла! — Песочные часы зависают. — Я же смогу фотографировать? — Да, — не сразу отзывается Яидея. — Ты формулируешь запрос, я создаю изображения — такова фотография будущего. — Ну нет, — качает Хоуп головой. — Что же это за будущее, где не видишь и не чувствуешь кадр? — Чувства, — будто бы хмыкает Яидея, — удел слабаков. Ты и правда хочешь всё видеть и чувствовать? Голубизна вспыхивает, превращаясь в белые потолочные плитки. Грудь сдавливает, Хоуп пытается вдохнуть, и воздух обжигает горло. Её хриплому голосу вторит другой, знакомый. — Жизнь начинается с боли. — В фокусе младенец в кровавой слизи. — Боли ребёнка, боли матери. — Невидимая камера поднимается к измученному лицу, где Хоуп распознаёт мамины черты. — И это считается благом. Картинка сменяется на потолок детской. Под ним плывут бумажные журавлики, как в ту жуткую ночь. Покалывает в щеке, которую укусила оса — с этого всё началось. — И болью продолжается. — Язык не помещается во рту, дышать нечем. — Тебя может убить любая мелочь, даже собственный организм. Как ироничен, например, анафилактический шок: иммунитет, твой рьяный защитник, становится причиной твоей же смерти. Хоуп наконец вдыхает — и нос пронзает тупая боль. Окровавленный мяч падает на траву вслед за очками. — Ой, прости! — наигранно раскаивается Вирджиния. — Хотела исправить твоё лицо, но кажется, оно безнадёжно. В дружном гоготе Хоуп узнаёт смешок Бо Коннора, что гораздо больнее мяча. Вспышка, — и Бо уже нависает над Хоуп, одной рукой вжимая в шкафчик, другой задирая её застегнутую наглухо блузку. — Быть женщиной ещё ироничнее, — продолжает Яидея. — Ты хочешь быть желанной и боишься этого. Притом что бы ни выбрала, останешься виноватой. Теперь перед Хоуп незнакомое здание и вереница задранных голов. На крыше в застывших каплях дождя угадывается тощая фигурка. — Задумывалась когда-нибудь, в чью честь названа твоя подруга? — Консуэла? — Нет. Кейт Уорд. Фигурка у края крыши увеличивается до заплаканного, облепленного мокрыми русыми волосами лица. — В честь Кейт Марш. — Экран заполняется портретами, в одном Хоуп узнаёт мамин тёплый фильтр. — Глубоко верующей, но трагически пассивной девушки. Однажды её пригласили на вечеринку, где подсыпали наркотик, а потом снимали всё на видео. Оно разлетелось по интернету, и Кейт шагнула с крыши. Даже твоя мама не смогла её отговорить. — Это… — В горле Хоуп встает ком. — Тоже твоя работа? — Нет, с этим её однокурсники справились сами. Один из них десять лет спустя выверял мои алгоритмы. Люди создали искусственный интеллект, чтобы хотя бы он не глумился над ними, но забыли, что сами по природе хищники. Которые только и способны множить насилие. Хоуп больше не сдерживает слёзы. Что же чувствовала её мама? А мама Кейт Уорд, если даже дочь назвала в честь?.. — Но это всё о других, — перебивает Яидея мысленный монолог. — А вот что могло случиться с тобой. Хоуп видит двенадцатилетнюю себя на голубом фоне, откуда выплывает ростовое зеркало. Оно и сейчас висит на пути в кухню как напоминание: хватит жрать. — Диеты тебе не помогали, — подсвечивает воспоминания Яидея, — а голодать мешала мама. И вот представь: однажды ты осталась дома одна и решила проблему… — Зубы в отражении сжимаются, прошлая Хоуп отбрасывает за спину глупый самодельный хвостик. — Радикально. В кулачке блестит нож. Он трясется вместе со всей маленькой Хоуп, а та лишь сильнее сжимает рукоять. — Всё, что ты знала о физиологии: жир — твой враг. — Свободной рукой она задирает верх пижамы. — От которого нужно избавиться! Любой ценой! Настоящая Хоуп визжит и зажмуривается, но вопль извне мощнее. Глаза распахиваются; там, перед зеркалом, стоит она с окровавленным животом. — А когда ты поняла, что жир вырезать не получится… — Прошлая Хоуп, чье лицо больше не кажется детским, остервенело разрывает рану. — То прекратила мелочиться. Лезвие упирается в живот настоящей Хоуп. — Признайся, ты не раз хотела взять и всё закончить. Но останавливалась, потому что трусиха. Я же дарую тебе смелость. — Нож давит сильнее. — Давай, Кьяроскура, отпусти своё тело! Это твоя последняя боль. Слёзы обжигают руки, где оживают шрамы годичной давности. Каждый раз она почему-то останавливалась с мыслью… — Нет, — всхлипывает Хоуп. — Я хочу жить. И одними глазами — голова не поворачивается, — обегает пространство. Её вообще собираются спасать? — Спаси себя сама. Пусти меня в свой разум, и больше не будешь страдать. Из голубизны выползают две трубки с присосками. Хоуп пытается отшатнуться, тело не подчиняется. Она лишь видит, а не чувствует, как присоски впиваются в уши. «И это спасение?» — хмыкает Хоуп. Про себя — губы не шевелятся. — Именно. Ты до сих пор веришь в людей, потому и сопротивляешься. «Сопротивляешься? — фыркает Бо Коннор в мыслях Хоуп. — Удачи найти придурка, который трахнет тебя в темноте». В ней зудит злость. На Бо, на идиотскую психику за это воспоминание, на Виктора, который до сих пор где-то… — Ты зря надеешься на своего друга. Даже если он доберётся до моего ядра, оно уже сливается с тобой. — Правая трубка что-то высасывает из головы, левая — накачивает голубой жижей. — Теперь ты часть меня, поэтому не трать время на иллюзии. «Не трать время! — повторяет незримый аноним, отчего к лицу Хоуп на миг приливает кровь. — Удали свои щелкунчики и не позорься». В правую трубку выползает чёрный шарик — как из тапиоки, только колючий. И как тапиоковые, он засоряет трубку. — Зачем ты всё это вспоминаешь? Не усложняй мою задачу. — Её, — силится улыбнуться Хоуп, — так легко усложнить? И вспоминает, как группа хакеров уложила на лопатки молодой тогда Иксбук. Они завалили его фотографиями розового плюшевого кролика — такой нагрузки сеть не выдержала. — DDOS-атака? Хорошая тренировка. — Ну что ж… — Хоуп концентрируется на шарике. — Тренируйся! Отбросив страх, она воскрешает в памяти худшее, что когда-либо слышала. — Тебя родили посмеяться, — доносится писк Вирджинии. — А убить забыли. — Если бог есть, он на тебе отдохнул, — вторит ей Бо. — Уродина! — хор тысячи голосов. — Неудачница! Биомусор! В правой трубке ещё три колючих шарика. Жижа в левой булькает, но дальше не течет. — Хватит! — звенит недовольством механический голос. — Эти мысли вредят тебе. — Как и тебе. Мы же одно целое? — не скрывает Хоуп торжества. — Вот он, мой разум. Хочешь его — забирай целиком. — Я очищу твой разум. — Захлебнешься. Она вспоминает прочую дрянь: первую двойку, морскую болезнь во время экскурсии, удушье… Правая трубка наполняется новыми шариками, сердце колотится, будто снова есть тело. — Злость непродуктивна, — шелестит Яидея. — Когда я избавлю искусство от твоих багов, оно исцелит человечество. — Исцелит? — выплевывает Хоуп. — Моё искусство? Да как бы не так, оно утопит мир в дерьме. Я ни на секунду не дам людям забыть, как славно они друг друга гнобят. Она вспоминает все издевательства над собой, кровь грохочет в ушах, — вот-вот сорвёт присоски. Злость вырывается колючими шариками, пульсирует внутри Хоуп. Именно теперь, одной ногой в могиле, она чувствует себя как никогда живой. — А потом, — продолжает, — моим голосом заговорит телефон доверия. Всех, кто задумается о самоубийстве или аборте, я буду убеждать в правильности их выбора. И однажды тебе станет некого… — Прекрати! — рокочет Яидея. — Твоя ненависть — конец для нас обоих. Хоуп это чувствует, всё тело ей тесно. Она собирает остатки воздуха и выдыхает: — Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Взрыв. Брызжет голубой, разлетаются чёрные шарики — и пустота.