В коридорах Зимнего дворца

Музыка лилась, казалось бы, отовсюду. То тут, то там мельтешили различного толка дворяне и аристократы, разодетые в богатые одежды и переговаривающиеся между собой. Зал выглядел как никогда празднично: огромные люстры, свисающие с потолка, являлись пристанищем не менее как тысячи свеч, свет от которых освещал просторное помещение, бликуя на позолоченных капителях, создавая на лакированном паркете и на потолке причудливые узоры, похожие на созвездия. Играл оркестр, разнося по залу мотивы мазурки, полонеза, французской кадрили и, конечно же, вальса. Бессмертного, бесконечно прекрасного, заставляющего трепетать нежные души. Танец чувства, ради которого можно пойти на край света, пожертвовать всем, сгореть, утонуть, расспасться в прах, лишь бы видеть в глазах напротив теплые искорки, светящиеся будто лучики рассветного солнца — танца любви. Санкт-Петербург стоял чуть поодаль от танцующих и задумчиво держал практически нетронутый бокал игристого, иногда поглаживая ножку изящными пальцами, облаченными в белоснежные перчатки. Можно было подумать, что он ушел глубоко внутрь себя, отрешился от мира, погрузился в пучины собственных размышлений, однако такой вывод был бы неверным. Его взгляд был намертво прикован к паре танцующих людей, а именно к мужчине, который со счастливой улыбкой кружил знатную даму в вальсе, пышное платье которой развевалось от плавных движений, даря ощущение воздушности и легкости. По сравнению с мужчиной она виделась совсем хрупкой, словно фарфоровой. Несмотря на их небольшую разницу в росте, он выглядел статно и мужественно, одетый в своей неизменный алый мундир с золотой вышивкой, подчеркивающий его принадлежность к военной сфере и его статус. Его светлые волосы в теплом свете отливали золотом не меньше, создавая впечатление светящегося ореола вокруг его головы. Он танцевал также расслабленно как и четко выверенно. Он был превосходным танцором, явно сказывался недюжинный опыт, его шаги были продуманы до миллиметра, грация виднелась в каждом, даже якобы самом небрежном движении, его сильные руки умело держали хрупкую талию партнерши, ведя ее по залу, давая ощущение безопасности и полной уверенности. Тысячи дам хотели бы оказаться на месте его партнерши, чтобы хотя бы на один танец оказаться в его крепких руках. Тысячи дам и одна донельзя смущенная столица Российской Империи. Александр Петрович пристально наблюдал за вальсирующим Москвой, сгорая от вожделения и стыда, порицая себя за такие исконно греховные мысли. Как можно, ведь это же сам Михаил Юрьевич, его наставник, воспитывающий его с самого детства. Да и пусть бы с ним, что наставник, он был мужчиной. Петербургу всю жизнь говорили о том, что подобная связь небогоугодна, грешна и порочна, хоть и слышал он от того же Москвы, что так было далеко не всегда, а пришло в страну только с правлением его отца, Петра Алексеевича, однако подавить в себе ощущение неправильности никак не выходило. Столько лет он потратил на то, чтобы заглушить в себе желание ощутить его тонкие, но наверняка упоительно мягкие губы на своих, запустить пальцы в копну золотистых волос, перебирая локоны, отбросив ненужные формальности, прижаться к его крепкому телу своим, прикоснуться к немного грубоватой, не такой мягкой как у него самого, коже, провести по ней подушечками, запечатлевая этот образ навсегда, чтобы спрятать его в самых потаенных уголках своей души и ни с кем не делиться. Он боролся с этим слишком долго, чтобы наконец принять свое окончательное поражение. Москва всегда был для него чем-то неземным, чем-то высшим, почти божественным. У Петербурга создавалось ощущение, что любовь к нему родилась тогда же, когда и родился сам город, она лишь иногда меняла свои формы, прячась за благодарностью, восхищением и признательностью, однако именно она была в основе всего, пряталась в глубине чистого сердца, ожидая собственного расцвета. Это было нелегко, признать, что влюблен. Влюблен безумно, до остановки дыхания, до трясущихся рук и подрагивающего голоса, до широкой улыбки, возникающей при одном его виде. И сейчас он смотрел на него, желая подбежать и оттолкнуть эту глупую девицу в глупых кринолинах подальше, желая самому занять место в его руках. Однако этому не бывать. Для Москвы он всего лишь обуза, свалившийся на голову ребенок, наивное петровское создание, причина многолетней головной боли. С этими мыслями Санкт-Петербург аккуратно ставит свой бокал на стол и направляется в сторону выхода, чтобы попасть на свежий воздух, вдохнуть полной грудью и привести себя в порядок. Успокоить бестолковое сердце, вновь попытаться задушить свои чувства. Уже уходя, он не замечает, да и не может заметить, провожающего его обеспокоенного и немного грустного взгляда. Оказавшись на просторном балконе, Александр Петрович сильно зажмуривает глаза, пытаясь выбросить из головы яркий образ кружащегося в танце Михаила Юрьевича. В ушах звенело, заглушая все посторонние звуки с улицы и все еще доносившиеся из бального зала отголоски красивейших мелодий классических бальных танцев. Руки его опирались на перила, придавая телу хоть какую-то устойчивость, голова была опущена, а легкие старались вобрать в себя как можно больше прохладного воздуха, словно это могло помочь загасить собственное вожделение. Мысли внутри не давали покоя, назойливыми голосами разносясь по черепной коробке и лишая столицу даже возможности на спокойствие. Так и проходит несколько минут, слившихся для него в один сплошной непрерывный поток душевных терзаний, поглощающий его полностью, до того момента как на его плечо опускается чья-то ладонь, сжимая, заставляя развернуться. Глаза Петербурга были застланы пеленой непрошеных слез, так что увидеть нахала, смеющего тревожить столицу он не сумел, но чувство собственного достоинства, взращенное в нем Москвой, и желание остаться в одиночестве поднимали в нем волну раздражения, однако быстро растаявшего в таком желанном бархатном голосе. — Александр Петрович, вы так скоро покинули празднество, вас что-то тревожит? — нотки беспокойства звенели в обычно равнодушном тоне Москвы, а во взгляде голубых глаз читалось нечто, что пока Петербург не мог распознать. Или не мог допустить того, чтобы подумать о том, что это может являться правдой. — М-Михаил Юрьевич, что вы здесь делаете? — опешив от присутствия объекта своих раздумий прямо перед собой, юноша будто растерял свои манеры, позволив себе вольность ответить вопросом на вопрос. — Я шел за вами. Не в моих силах наблюдать за тем, как столица Российской Империи грустит, — честно, прямо, неожиданно. Кто бы сказал Петербургу, что бывший наставник будет так переживать за его эмоциональное состояние, то приказал бы выпороть или запер бы безумного в доме для душевнобольных. То же было верно и для самого Москвы. Он бы и сам никогда не подумал, что, завидев печального и потерянного Петербурга, побежит за ним следом. Он начал замечать за собой подобные несвойственные ему душевные порывы с того самого дня, когда увидел его впервые после пожара, изящного, уверенного, сверкающего достоинством и превосходством. Именно тогда в нем начали колыхаться сомнения по поводу собственных чувств к некогда надоедливому мальчишке, ведь в последние десятилетия дать ему такую характеристику было абсолютно невозможно. Теперь этот мальчшка стал взрослее и мудрее, одурманенный оглушительными победами, настойчиво вел страну вперед, откинув былую робость. Москва отметил, что стал часто заглядываться на него, подмечая красоту и грацию новой столицы, а потом уже долгими вечерами, лежа в собственной постели, перебирал эти воспоминания-жемчужины, наслаждаясь ими. За этим занятием его мысли приобретали отнюдь не только наставнический оттенок: он думал о том, как бы эти тонкие пальцы обхватывали его плечи, как было бы приятно перебирать его мягкие кудряшки, как бы смотрелись его собственные руки на алебастровой коже, сжимали тонкую талию, оглаживали бока. Подобные образы никак не покидали сознание Первопрестольной столицы, заставляя его совесть биться в возмущении, царапать изнутри грудную клетку. «Он же еще ребенок, ты его воспитывал с пятилетнего возраста, как ты можешь получать удовлетворение от подобных дум?» — твердила она, пытаясь достучаться до рациональной части его души. Однако все тщетно. Сколько бы он себя не порицал, сколько бы не одергивал, Саша всегда одерживал победу в этой неравной схватке. Возможно, кому-то его чувства также могут показаться порочными, но Москва на то и Москва, чтобы не слушать злые языки и принимать решения самостоятельно, опираясь на собственные убеждения. Он признал полную капитуляцию, сдаваясь на милость сердцу и его новой столице. Особенно сейчас, когда широко раскрытые серые глаза Сашеньки, смотрели на него так пристально, так удивленно, когда собственные ладони сжимали его плечи в парадном мундире с серебряными вставками, когда морской ветер ласково трепал очаровательные кудряшки. Он сдался, перемещая свои руки ниже, проводя ими по стройному телу и прижимая его ближе к себе, медленно наклоняясь к его лицу до того самого момента. Момента, когда их губы наконец встретились. Москва прижимался к Петербургу в неспешном поцелуе, полном щемящей нежности. Аккуратно сминал тонкие губы, пока не почувстовал ответное движение, едва заметное, робкое, но невероятно важное. Одна рука Московского продолжала прижимать к себе Сашу за талию, в то время как вторая легким касанием легла на его щеку, ласково ее поглаживая. Поцелуй стал более напористым, страстным, но все еще наполненным некоторой осторожностью, страхом спугнуть, сделать что-то не так, разрушить сей волшебный момент между ними. Неизвестно, сколько времени прошло за тем, как две столицы наслаждались друг другом, подтверждая свои взаимные чувства и давая немые обещания, но вскоре Москва отсранился, вновь открывая глаза и с легкой улыбкой наблюдая, как Петербург по инерции продолжал тянуться за ним. К нему. — Вы самое прекрасное, что доводилось видеть моим глазам за всю жизнь, — уже обе руки Московского обхватывали Сашины щеки, заставляя того смотреть только на него, не отводить глаз. — Прошу вас, так не портьте же свое прелестное лицо грустью. Последняя сказанная буква прозвучала будто финальный аккорд, после которого Санкт-Петербург уже сам тянется за поцелуем. По его щекам катятся слезы, которые сразу же впитываются в мягкую ткань московских перчаток, трепетно собирающих выступившие градинки в душевном порыве любви. В главном зале вновь заиграл вальс.