В коридорах Зимнего дворца

Москва шагает по коридорам Зимнего дворца и не может сдержать легкой ностальгической улыбки, уголок его рта совсем чуть-чуть поднимается вверх, а глаза внимательно разглядывают каждую деталь интерьера, встречающуюся ему на пути. Ничего не изменилось. Все точно также как было несколько лет назад. Михаил Юрьевич давно не прибывал в Санкт-Петербург в силу некоторых непредвиденных обстоятельств. Например, самосожжения и войны с Наполеоном. Право, это было довольно неожиданно. Но еще более неожиданным были сами чувства Москвы в тот страшный момент: «Главное не дать им добраться до Столицы, нельзя позволить им подобраться к Сашеньке». Он и сам не помнил, когда это наивное петровское создание, этот маленький сорванец из надоедливой букашки, вечно семенящей за ним и чуть ли не в рот заглядывающей от восхищения, превратился в кого-то, за кого и сгореть не страшно. Когда именно пропало то бездушно и нарочито вежливо сказанное обращение «Александр Петрович», а на его место встало теплое, граничащее с нежностью, «Сашенька». Для Михаила это все еще оставалось загадкой. Как и то, что именно ради этого мальчишки, не знавшего ни боли, ни страданий он был готов пожертвовать собой, наступить на горло своему паническому страху, самостоятельно предать свое тело огню, вновь потеряться в бесконечных рыжих всполохах, пытаясь игнорировать адскую боль, пытаясь заполнить свою голову приятными моментами из жизни. Однако последним воспоминанием, которое он видел перед тем, как потерять сознание там, на родной земле, в стенах такого родного Кремля, был он, Саша. Совсем маленький еще, смотрящий на него своими огромными серыми глазищами, заглядывающий прямо в душу. Прошло уже около десяти лет, как Москва не видел Петровское творенье, и все это время вынужденного отсутствия он думал. Пока лежал в своих покоях, перемазанный обезболивающими мазями, обложенный примочками, изнывающий от сильнейшей жажды, морщащийся от малейшего движения, тревожащего его поврежденную кожу, он не мог остановиться думать. И это было чем-то новым для него, обычно не склонного в тщательному перебору собственных действий, разложению на крупицы своего поведения, выискиванию первопричин каких-либо своих поступков, однако тогда эти мысли копошились в его голове безостановочно. Он размышлял о том, как иногда был неоправданно строг, иногда даже жесток, с юной столицей. Как перекладывал на него ответственность за поступки непостоянного и временами надменного Петра. Как сам временами пытался превратить счастливое детство Санкт-Петербурга в подобие своего, ограничивая, заставляя, принуждая, лишая поддержки. И даже редкие вспышки нежности не могли исправить общей картины, не могли оправданно сказать гложущему чувству вины отступить. Конечно, Москва во многом был прав, воспитывая маленького Александра Петровича, готовя его к серьезным испытаниям, но для себя он решил, что впредь постарается изменить свой подход. А требуется ли еще воспитывать Санкт-Петербург? Они слишком давно не виделись и Москве было интересно, каков сейчас его ученик, как он выглядит, как справляется с обязанностями столицы, когда никого рядом нет, чтобы помочь. В последний раз, когда они виделись, Саша был юношей, уже подрастающим, но все еще с некоторым ребячеством в поведении, в разговорах и поступках. Достаточно самостоятельным для того, чтобы выигрывать войны, но недостаточно уверенным, чтобы отстаивать свое мнение перед правительственной верхушкой. Для этого у него всегда был он, чтобы подсказать, направить, защитить, но после Отечественной войны ведь не было никого. Глухой стук каблуков от собственных сапог разносился по широким коридорам, отражаясь от стен эхом, создавая ровное звучание в ушах Московского. Он упрямо тряхнул головой, которая казалась слишком легкой без привычных длинных волос, но будто слишком тяжелой от копошащихся внутри мыслей. Что с ним такое, в конце концов? Он, Первопрестольная столица, волнуется перед встречей с каким-то юнцом, которому только недавно сто лет от роду стукнуло! Упрямо сжав кулаки и переведя дыхание, Москва одернул полы своего сюртука и уверенно направился в сторону зала, где, как ему сказали придворные, сейчас и находился Петербург. Сделав еще несколько поворотов и пройдя пару лестниц, Московский, наконец, увидел перед собой до боли знакомые массивные двери, за которыми всегда поводились важные собрания и военные советы, однако сейчас это была уже не его прямая обязанность. В данный момент он являлся не более чем гостем, хоть и почетным. Москва подошел чуть ближе, с удивлением замечая, что одна створка является слегка приоткрытой, а из залы доносились голоса. Знакомые голоса. Михаил Юрьевич отнюдь не вор или проходимец какой-то, но, различив среди раздающихся голосов противный французский акцент Пьера и не менее противный английский Уильяма, остановился и прислушался, желая узнать о происходящем чуть больше. Вскоре до слуха Москвы донесся незнакомый голос, хотя и отдаленно кого-то напоминающий. Он звучал уверенно, строго и иногда даже дерзко, Московский сам иногда так говорил, специально акцентируя внимание на отдельных словах, вставляя язвительно-вежливые фразы. Неужто это… Мужчина подошел ближе и заглянул в щель приоткрывшейся двери, за которой раскинулась удивительная картина: иностранные столицы сидели за привычным круглым столом, все как один повернув головы в сторону Санкт-Петербурга, располагавшегося во главе, будто возвышающегося над всеми. Александр Петрович стоял, чуть наклонившись над столом, опираясь на него руками и что-то объясняя. Он выглядел великолепно, Михаил Юрьевич был вынужден это признать: синий мундир, расшитый серебряными нитями, сидел ровно по фигуре, подчеркивая не только стройность, но и силу, серебряные эполеты, как и покоящиеся на груди ордена добавляли образу уверенности и статуса. Санкт-Петербург возмужал, превратившись из угловатого юноши в настоящую Столицу Российской Империи. В его стальных глазах больше не было места мальчишеской неловкости и робости, теперь в них отражалась сталь, словно лезвие смертоносного меча, занесенного над поверженным врагом. — … c’est impossible! Вы не имеете права, пользоваться ресурсами Франции, как вам хочется, insolent garçon! — голос Парижа звучал возмущенно и Москва очень жалел, что с его места не было видно его лица, он знал, что это незабываемое и прекрасное зрелище. Однако оскорбления в адрес столицы это уже не так прекрасно, Михаил Юрьевич уже хотел было войти и как раньше поставить на место этого зарвавшегося иностранца, но замер, услышав ровный и спокойный тон Санкт-Петербурга: — Господин Сенье, советую вам тщательнее выбирать слова для изложения своих мыслей. Я не потерплю такого пренебрежительного отношения. Вам очень сильно повезло, что в данный момент вы наслаждаетесь роскошным приемом в стенах Зимнего дворца, ведь я еще не простил вам того, что вы сделали с Москвой, — ни один мускул не дрогнул на холодном лице Петербурга, лишь направленный на Сенье суровый взгляд выдавал истинные эмоции столицы. Точно такой же как у самого Московского. — Ou devrais-je vous enseigner les manières en vous rappelant les événements récents et votre fuite honteuse? — неприкрытая угроза. Превосходство, сквозящее в голосе. Пристально наблюдающий за происходящим Михаил Юрьевич лишь легко усмехнулся. В его помощи больше не было никакой нужды. Более того, Александр Петрович в состоянии постоять не только за свою честь, но и за честь бывшего наставника. Москва испытывал гордость за своего ученика, за то, каким он стал. Выпрямившись, мужчина развернулся на пятках и двинулся прочь от места собрания, направляясь в свою любимую гостиную, по пути выхватив служанку и наказав ей передать его местоположение Александру Петровичу по окончании встречи. На его лице играла широкая улыбка, выдающая собственные эмоции. Этот наивный ребенок наконец-то повзрослел и стал достоин своего звания, своей чести. Душу Москвы переполняли чувства: гордость, восхищение, удовлетворение, уверенность — все это смешалось в один огромный комок, распирающий изнутри, донельзя приятный. Однако одна выбивающаяся мысль упрямо стучала по вискам. Мысль о том, как выглядел Санкт-Петербург сейчас, его вид что-то колыхал глубоко внутри, проносясь мелкими мурашками по телу Московского. Статный и изящный, с неизменными кудряшками, сейчас зачесанными назад, с пронизывающим взглядом и немного надменной улыбкой. Возможно, если Москва будет умирать еще раз, именно этот образ вспыхнет в его сознании в последнюю секунду.