Корона Алезии

      После Нортамбера по приказу матери меня зачислили в военно-инженерный колледж и отправили в самую южную крепость на границу с Тензааром. Через три года вместе с дипломом вручили инженерный полк, котором номинально я командую до сих пор, и отослали прозябать на восток в Гведию. Сначала было сложно, потом я привык и даже нашёл плюсы: вдали от королевского двора и алезийской знати никто не напоминал мне о моём происхождении и не мешал заниматься любимой механикой.       Однако желания королевы изменчивы, и два дня назад по её приказу пришлось срочно отправляться в столицу. Да что там срочно!.. Мне буквально не позволили закончить дела и попрощаться с друзьями: вечером, когда я вернулся из гарнизона, в холле уже дожидались не только суровые девицы из Королевской лейб-гвардии, но и дорожная сумка с моими личными вещами. Не дав переодеться и ничего толком не объясняя, меня под покровом темноты сопроводили в дирижабль и доставили как есть — в рабочей форме, пропахшей машинным маслом, — в королевский замок.       Официальный повод моего внезапного возвращения в Кастель-Краяль — церемония Посвящения наследной принцессы, на которой по традиции обязаны присутствовать все члены семьи. Но настоящая причина заключалась в другом, хотя тоже имела непосредственное отношение к моей сестре.       Оказалось, Морвена унаследовала не только право на трон от матери, но и больное сердце от отца. Последние семь лет её диагноз тщательно скрывали, а придворный врач без устали заверял мать, что волноваться не о чем. Мол, при надлежащем лечении Её Королевское Высочество сможет прожить долгую и счастливую жизнь. Вчера он с уверенным видом заявил мне то же самое. И я охотно уцепился бы за эту надежду, если бы не помнил, как выглядел отец перед смертью. Сильно исхудавшая, с нездоровым румянцем и бледной, почти прозрачной кожей, Морвена стала похожа на его призрак в женском обличье.       Наша мать, конечно же, может продолжать обманывать подданных, излучая беспечную радость и твёрдую уверенность в будущем короны Алезии, но вряд ли испытывает что-то похожее. Она встревожена не на шутку и трезво оценивает шансы Морвены на выздоровление. Даже если сестра проживёт ещё не один год, выносить, а следом родить здорового ребёнка ей не по силам. Вот почему Морвене до сих пор не выбрали жениха, а меня привезли в столицу в спешке и едва ли не силой.       Теперь я — Его Королевское Высочество Эдрик Нихкогман, герцог Рэнальд — единственная альтернатива сестре, чтобы линия наследования не оборвалась. Я никогда не был глупцом и отлично понимаю: как только отгремят праздничные фейерверки в честь Морвены, мать быстренько женит меня на какой-нибудь знатной девице, а потом запихает в один из пригородных замков плодиться и размножаться. А уже после смерти матери или сестры, если Морвене суждено её пережить, моя дочь станет новой королевой. Или моя супруга, а я так и останусь Его Королевским Высочеством.       Опускаю взгляд на тёмную гладь реки, на красные макушки королевских делониксов, на влажную после дождя набережную. От мысли о предстоящей женитьбе на миг кажется — вот он выход. Запрыгнуть на подоконник и сделать роковой шаг… Машинально отступаю вглубь зала. Нет-нет, мне нельзя сводить счёты с жизнью. Принцы в нашей семье умирают в бою, от старости или от смертельной болезни. Я буду первым, кто умрёт от стыда.       Не то чтобы меня пугало собственное будущее после смерти матери. Наоборот. Наконец-то можно будет пустить в дело собственные изыскания в механике, не спрашивая ни у кого разрешения. Если постараюсь, войду в историю королевства как принц-изобретатель. Но моим честолюбивым грёзам мешает одно «но» — в свои двадцать семь я всё ещё девственник и не представляю на практике интимную близость с женщиной. С любой женщиной — её красота, ум, красноречие и внешние данные не имеют для меня никакого значения и вовсе не вдохновляют на постельные подвиги. А без них никаких наследников не родится. К моему огромному сожалению. И к ещё большему сожалению моей венценосной матери, пусть она об этом пока не знает.       Входить в анналы, как покрывший имя династии Нихкогман позором, мне не хочется. Воистину, бойся своих желаний — когда-то недосягаемая придворная жизнь в столице теперь отчётливо маячит на горизонте и пугает меня до жути. Наверное, было бы проще сразу признаться матери и покаяться, но зная упрямый нрав Её Величества, рассчитывать, что меня пожурят и оставят в покое, не приходится. Королеве нужны наследницы, и я единственный, кто может их дать. Хотя бы в теории.       О практике я думать боюсь и отчаянно гоню от себя кусачую мысль о предстоящем браке. Осознаю, что цепляюсь за соломинку, но продолжаю надеяться — вдруг ошибся, по обыкновению сгустил краски. Вдруг мать обо всём давно догадалась и не ждёт от меня такой самоотдачи ради продолжения династии. В конце концов, она и сама может снова выйти замуж, взять в мужья какого-нибудь почтенного аристократа-вдовца со взрослыми дочерями, которые станут новыми наследницами, тем самым обеспечивая трон королевами на годы вперёд, а главное, без моего участия.       Мне нравится эта мысль. Да и время ещё есть: церемония Посвящения Морвены назначена на послезавтра, и ближайшие два дня пройдут в хлопотах и примерках. Потом будет традиционный бал, а следом двор отправится в загородную резиденцию. За охотой и светскими разговорами всем будет не до проблем престолонаследования. Такие вещи решают не за чашкой чая, их надо обдумать обстоятельно. Шутка ли выбрать будущую королеву, способную не просто родить наследников, но и мудро править огромным королевством.       Однако я не спешу радоваться. Что, если мне уже выбрали невесту? Что, если всё уже решено и нас представят друг другу прямо на балу? И там же, пользуясь случаем, заявят о предстоящей помолвке? Нет, думать об этом решительно неприятно! И чтобы отвлечься, я собираюсь наконец заняться тем, ради чего пришёл сюда.       Расстёгиваю атласный жилет, снимаю его, разуваюсь. Подумав, стягиваю кружевную белую рубашку. Аккуратно складываю одежду на стул и иду к стене с мечами. Их здесь много — на любой вкус. Почти все принадлежали моим предкам и являются фамильным достоянием, символизируя благородство и военную славу. Что ж, хотя бы в этом я могу с честью представлять любого из них.       Выбрав палаш отца, аккуратно вытаскиваю его из ножен. Резким движением провожу им снизу-вверх, любуясь. В меру тяжёлый, он отлично ложится в руку, сочетая в себе качества меча и сабли. Рукоять обтянута мягкой натуральной кожей, клинок прямой с расширением книзу и односторонней заточкой. Невероятно прочный и пружинистый, потому что выкован из легированной стали. Надёжный — защитные дужки на гарде запаяны латунью.       Неспешно разминаюсь. Делаю несколько резких выпадов, перебрасывая палаш из ладони в ладонь. И только потом включаю автоматон. Придуманный и собранный ещё отцом, он позволяет не терять навыки боя, одновременно избавляя от необходимости в партнёре. Конечно, на настоящее сражение прыжки вокруг механической штуковины с мечом не похожи. Зато здорово помогают сосредоточиться на ударах и заодно выкинуть из головы все проблемы хотя бы на время.       Я так увлечён, что далеко не сразу замечаю, что уже не один в зале. Оборачиваюсь на громкий скрежет, как будто по каменному полу тащат кусок железа.       Так и есть. От увешанной мечами стены ко мне медленно приближается полуголый молодой мужчина — босиком, как я, и в одних штанах. Светловолосый, загорелый, высокий — чуть ниже меня, но шире в плечах и груди. Походка уверенная, вразвалочку — так ступает хищник, когда обходит свою территорию. За три ярда видно, как под кожей перекатываются кубики пресса.       Здоровяк держит в руке клеймор, но почему-то не спереди, как подобает, а волочёт его за собой: клинок подпрыгивает на мраморных плитах, высекая крохотные искры.       Эффектно, хоть и шумно.       — Ваше Высочество нуждается в противнике? — У него приятный баритон, широкая заразительная улыбка и пронзительные голубые глаза. Дружелюбные и хитрые одновременно. Очень знакомые.       Узнаю этот взгляд моментально! Это же Хэрольд Уркхарт! И юность снова обрушивается на меня воспоминаниями.       ...Понимаю, что за дверью кто-то есть, когда возвращаюсь в свою новую комнату после ужина и почти касаюсь дверной ручки. На всякий случай решаю из вежливости постучать, а секундой позже вхожу. Тот самый юноша со светлыми волосами из храма едва успевает выпрямиться и сделать вид, что направляется в туалетную. Вместо серого балахона на нём широкая белая рубашка с расстёгнутым воротом и такой же, как у меня, красно-зелёный килт с тёмными гольфами выше колена.       Решаю подыграть, словно я вовсе не заметил, как он только что рылся в моей тумбе.       — Добрый вечер, — достаточно вежливо, чтобы соблюсти хорошие манеры, но относительно холодно, чтобы их не приняли за дружелюбие, здороваюсь и прохожу к своей кровати. Второго соседа не видно. Интересно, куда он подевался, раз первого уже отпустили. Неужели дали более суровое наказание за то, что бутыль с вином была в его руках?       Я понятия не имею, уместно ли ложиться так рано, но не слишком хорошо представляю, чем ещё можно заняться в оставшееся до отбоя время. Директриса предупреждала, что астральные лампы отключают в девять вечера автоматически, а сейчас только восемь. При необходимости позже можно зажечь свечи, но привезти свои я не додумался, а пользоваться чужим не в моих правилах. Поэтому решаю потратить оставшийся час с пользой и почитать.       Молча сажусь на постель, беру с тумбы свою книгу и открываю на том месте, где остановился перед тем, как спустился на ужин. Классификация паровых двигателей не столь увлекательна, как обещал в аннотации автор, и так я смогу быстрее уснуть. Было бы отлично, учитывая, что завтра первый учебный день в семестре, а для меня ещё и в Нортамбере. Не помешает хорошенько выспаться и отдохнуть, чтобы не прятать потом от учителей частые зевки на уроках.       Сосед возвращается из туалетной слишком скоро, чтобы я поверил в искренность его намерений. За такое короткое время можно было разве что успеть недолго полюбоваться собой в зеркало над раковиной. Да и шума воды я не слышал вряд ли потому, что в здании великолепная звукоизоляция. Просто кто-то даже не стал открывать кран.       Старательно смотрю в книгу — непростительно долго на одну и ту же страницу, но буквы плывут, строчки сливаются и не удаётся разобрать ни слова. В итоге переворачиваю, чтобы хоть как-то соблюсти видимость приличий. Мысленно обещаю себе в следующий раз начать с того же места, а пока хватаюсь за спасительную соломинку в виде иллюстрации первого парового двигателя. В нём нет ничего привлекательного, но я усердно изучаю картинку, чувствуя на себе пристальный взгляд.       Сосед садится на столешницу и всё-таки первым заводит разговор:       — Значит, ты Эдрик?       Смотрю на него исподлобья. Молча киваю и возвращаюсь к разглядыванию двигателя.       — А я Хэрольд. Но все зовут меня Хэл. Или балбес, что чаще.       С лёгкостью могу представить, почему, учитывая сегодняшнее происшествие с вином.       — Меня все зовут Эдрик, — не поднимая глаз, ставлю точку в нашем разговоре.       — Эдрик слишком длинно. Я буду звать тебя Эд, — решает он и явно не собирается заканчивать расспросы. — Ты всегда такой колючий или мне выпала особая честь?       Наверное, будет правильнее обозначить свою позицию сразу. В конце концов, тот факт, что мы вынуждены спать друг с другом в одной комнате, не делает нас близкими друзьями.       — Ты ошибаешься. Видимо, это мне выпала особая честь быть обвинённым в воровстве без каких-либо доказательств. И если бы я хоть как-то мог повлиять на обстоятельства, смею заверить, мы вряд ли бы оказались соседями по комнате. Но поскольку всё сложилось именно так, думаю, будет правильным сохранять вежливый нейтралитет.       Хэл внимательно смотрит на меня, будто разглядывает картину. Потом вдруг забирается прямо с ногами на стол, поджимает под себя ступни и расплывается в широкой белоснежной улыбке:       — Ты странно разговариваешь.       Машинально замечаю, как тёмная родинка под левой скулой, чуть ближе ко рту, взмывает вверх, а пронзительно голубые глаза так и светятся лукавством.       — Но ты милый. И красивый.       Ты тоже, едва не вырывается у меня, но вовремя спохватываюсь.       Смаргиваю наваждение, напоминая себе, что сидящий передо мной юноша, скорее всего, отпетый негодяй. И доверять ему не стоит. От таких вообще лучше держаться подальше.       — Поэтому ты обвинил меня?       — Кого-то же надо было. — Хэл пожимает плечами с той же очаровательной улыбкой. — Кто твои родители?       Вопрос мигом возвращает с небес на землю. Сажусь ровнее, только обрести уверенность это мало помогает. Директриса настойчиво просила, чтобы титулы остались за воротами школы. Если скажу сейчас правду, новость обязательно разлетится, и уже завтра к полудню здесь не останется ни одного, кто не будет знать, чей я сын. Придётся врать. Только что?       Вот же глупец! Надо было заранее придумать подходящую легенду или спросить совета у директрисы. Да мало ли кем могут быть мои родители. Они и в столице-то жить вовсе не обязаны. Но мне даже в голову не пришло, что кто-то решится спросить об этом вот так — прямо в лоб.       Заставляю себя поднять глаза на Хэла. Он всё ещё вопросительно смотрит на меня, видимо, ожидая ответ. Потом на мгновение хмурится, мрачнеет, будто его самые худшие подозрения оправдались. И тут же расплывается в беззаботной улыбке.       — Не хочешь говорить, не говори, — машет он рукой и начинает рассказывать о себе: — У меня в живых только отец. Служит в Королевских Счётных Палатах. Главным казначеем.       Значит, я обязательно видел его на траурной церемонии — кажется, весь свет пришёл в тот день выразить нашей семье соболезнования и почтить память короля-консорта. Но я совсем не запомнил имён и лиц придворных.       — Мама, — не дожидаясь моих вопросов, продолжает рассказывать о себе Хэл, — умерла, когда я был ребёнком.       Его лицо грустнеет, улыбка исчезает, в глазах вместо озорных искорок появляется печаль.       — Соболезную, — искренне говорю я, прекрасно понимая, как тяжело терять близкого человека. Люди любят твердить, что время примиряет с утратой, но, по-моему, это враньё. Спрашиваю Хэла, чтобы сгладить неприятную паузу: — У тебя есть братья или сёстры?       — Неа. А у тебя?       — Сестра, — после небольшой заминки всё-таки решаюсь сказать правду. Подтверждение существования Морвены вовсе не выдаёт во мне брата следующей королевы Алезии. Не должно.       — Скучаешь по ней?       — Не особо, — мотаю головой. — Она старше и… — успеваю замолчать раньше, чем дурацкое признание слетит с уст. — И… её никто не интересует, кроме потенциальных женихов.       А ещё будущего трона, но об этом мне не стоит даже думать. Вдруг я разговариваю во сне и что-нибудь ляпну.       — О, вы с Кайлом точно поладите! — Хэл опять расплывается в счастливой улыбке. Грусть из глаз пропадает, словно не было, и там снова пляшут лукавые огоньки. Крохотная родинка опять взмывает вверх.       — Это кто? — настороженно спрашиваю я. Мне сложно угнаться за сменой его настроения. В одну секунду он выглядит беззаботным весельчаком, в следующую — печальным принцем из сказок, а потом снова искренне радуется безо всякой причины.       — Наш второй сосед. Ты же его видел со мной у храма.       — Почему я должен с ним ладить?       — Так у него тоже есть старшая сестра и она как раз готовится к свадьбе. Как твоя.       — Моя не готовится. У неё даже жениха ещё нет.       — Надеюсь, не потому что она такая же зануда, как её брат.       Пока я раздумываю, стоит ли обижаться, Хэл продолжает тараторить:       — Семье Хаксли принадлежит самый большой в Вердее издательский дом. Столичная газета тоже их. Они вообще много чем владеют. Странно, что ты ничего про них не слышал.       — Кстати, а где он? — стараюсь уйти от опасной темы.       — Кайл?.. — Выражение лица Хэла снова стремительно меняется. Он хитро щурится, подмигивая мне: — Отбывает наказание.       — А ты… тебя… — запинаюсь, не зная, как лучше сформулировать вопрос. — Ты сбежал, что ли?       — От директрисы сбежишь, как же, — фыркает Хэл. Добавляет с загадочным видом: — Она меня отпустила. Решила, что сегодня за двоих будет отдуваться только Кайл.       В его тоне слышится фальшь.       — Повезло. — Делаю вид, что верю. Не хочу лезть не в своё дело. И так, часа не прошло, а я уже прослыл занудой. — Будем спать?       — С ума сошёл? Сегодня же твой первый день в Нортамбере. Такое событие надо отпраздновать.       — Зачем? — искренне не понимаю я.       — Потому что первый раз — это всегда по-особенному. Так уже не будет никогда. Как чистый лист, как… — он пренебрежительно передёргивает плечами, будто не видит причин объяснять очевидные вещи. Спрыгивает со стола, в два шага оказываясь передо мной. Протягивает мне руку: — Пошли.       Через пару минут мы осторожно крадёмся вдвоём по изогнутой лестнице наверх.       Света здесь нет — лампы не горят, а свечей с собой мы не взяли. Хэл заверил, что знает каждый выступ. Не похоже, что соврал — идёт уверенно, не спотыкается, как я. У меня же от волнения трясутся поджилки и подкашиваются ноги.       Я почти не дышу, стараясь ступать шаг в шаг. Получается плохо — то ли от того, что я жутко боюсь быть наказанным, то ли опасаюсь свалиться в круглый пролёт, оступившись и перевалившись через перила. До сих пор не понимаю, как Хэлу удалось меня уговорить на ночную вылазку.       По-хорошему сейчас я должен быть в своей постели в пижаме. Но тогда совершенно точно я доказал бы, что обидное «зануда» было сказано не зря. Не то чтобы меня прельщает возможность нарваться на неприятности в первый же вечер, но прослыть навсегда занудой — пугает гораздо сильнее.       Ступеньки заканчиваются внезапно. От неожиданности я не успеваю остановиться и налетаю на Хэла. Неловко утыкаюсь носом ему в загривок.       Он ойкает и запоздало советует свистящим шёпотом:       — Осторожнее.       — Прости.       Глаза постепенно привыкают к темноте, и у меня получается разглядеть, как Хэл шарит ладонями по мраморной плитке. Что-то громко щёлкает, следом часть стены вдавливается внутрь и легко отъезжает в сторону.       — Пошли, — Хэл, не оборачиваясь, находит моё запястье и тянет за собой в образовавшийся проход.       Внутри стены ступеньки уже, но гораздо круче. Я даже успеваю запыхаться, пока мы гуськом карабкаемся наверх. Наконец, и они заканчиваются.       Хэл останавливается, распахивает со скрипом маленькую деревянную дверь и, нагнувшись, переступает через порог.       Я вылезаю за ним и, только выпрямившись, с восхищением понимаю, где мы оказались.       Тусклый лунный свет позволяет с лёгкостью рассмотреть крышу замка. Мы стоим в центральной части — посреди небольшой квадратной площадки. В каждом углу — по башенке с острым длинным шпилем. На самом дальнем от нас замечаю резной железный флюгер в виде герба колледжа — стоящего на задних лапах дракона, к хвосту и языку которого приделаны буквы с обозначением сторон света. Ветра нет, поэтому они застыли и вычурно темнеют на фоне чёрно-синего неба. Облаков тоже нет, зато звёзд столько, что разбегаются глаза.       — Нравится? — тихо спрашивает Хэл.       — Ага.       Приближаюсь к краю, осторожно перегибаюсь через балюстраду. Заглядываю вниз, на всякий случай держась за колонну. Там, на расстоянии ярдов пяти, видна ничем не примечательная крыша правого крыла с аккуратными каменными зубчиками по периметру. Зато вокруг невероятная красотища. Наверное, в хорошую погоду можно даже скалистый пляж увидеть. Только вряд ли стоит сюда соваться днём — обязательно застукают.       Собираюсь спросить Хэла, удавалось ли им залезать на крышу не только по ночам, но он уже вертится около меня.       — Держи.       Оборачиваюсь на его голос. С удивлением обнаруживаю, что пока я любовался видом, Хэл успел откуда-то вытащить две пузатые невысокие бутылки и теперь протягивает одну из них мне.       — Что это?       — Не вода уж точно, — хмыкает он. Ловко откупоривает пробку со своей и с гулким звоном прикасается стеклянным боком к моей. — За твою удачу, Эд! Добро пожаловать в Нортамбер!       Я никогда не пил вот так — прямо из горла, поэтому не спешу повторять за ним.       Внимательно наблюдаю, как он отпивает, глотает, кривится:       — Кислятина. Где только Кайл нашёл эту гадость… — Хэл поднимает взгляд на меня. Замечает, что всё ещё стою с непочатой бутылкой в руках. — Дай угадаю, — улыбается он. — Это тоже первый раз? Не пробовал вино, да? — Раньше, чем я успеваю ответить, добавляет со смешком: — Чур, вино для благословений не считается.       У него заразительная улыбка, и я непроизвольно улыбаюсь в ответ. Мотаю головой.       — Тогда тем более пей, — требует он.       И я почему-то подчиняюсь, снова не успевая задуматься. Просто беру и откупориваю свою бутылку, копируя движения Хэла. Конечно, получается не сразу и далеко не так ловко, как у него. Осторожно подношу горлышко к губам, делаю первый глоток.       Вино действительно кислое. Но Хэл говорит, что раз открыли, придётся допивать. И продолжает пить, а я вместе с ним.       Рот вяжет, в желудке горько и горячо. Потом неожиданно сладко и тепло. Немного кружится голова, и я опускаюсь следом за Хэлом прямо на крышу. Сажусь, прижимаюсь спиной к каменному выступу. На нас — только тонкая рубашка и килт, но почему-то не холодно.       Как попугай копирую каждое действие Хэла. В начале это смущает, потом становится всё равно. Даже весело, как будто мы играем в зеркало. Он не обращает внимания, всё время что-то говорит, но я половину пропускаю мимо ушей. Наблюдаю, как смешно шевелятся его губы. Пьяно улыбаюсь. Мне впервые в жизни так легко. Как будто всё время до этого я ходил в доспехах, а сегодня их сняли.       — Я, конечно, не мог такое простить, — Хэл продолжает с азартом рассказывать очередную историю про их проделки. — Взял в руки метлу, встал у двери. Думал, это Кайл вернулся, но вместо него вошла наша училка по алгебре. А я не разглядел. Ну и вмазал со всей дури ей по башке.       Он давится смехом, а я вместе с ним.       — Она разозлилась?       — Спрашиваешь! Небось пол утра потратила на причёску, а я взял и сломал всю конструкцию. Пыли на её красивые розочки насыпал.       — Тебя наказали?       — Ещё как. — Хэл кивает. — Мы совсем мелкие были. Только приехали сюда. Директриса не церемонилась. Всыпала мне розг от души. Неделю потом садиться без слёз не мог.       — Кайла тоже наказали? —зачем-то уточняю я, хотя и так очевидно.       — Неа. — На губах снова появляется странная полуулыбка, будто Хэл пытается сказать больше, чем может. Допивает остатки из своей бутылки, крутит её в руках, будто не понимая, когда вино успело закончиться. — Кайл вообще счастливчик. Мать его обожает, — у него из груди вырывается завистливый вздох, — балует больше дочерей. Нет ничего, что бы Кайл Хаксли пожелал и не получил.       — Даже корону Алезии? — пытаюсь пошутить. Получается плохо, потому что Хэл в недоумении поднимает на меня глаза. В голове гудит, и я не замечаю, как следующий вопрос срывается с губ:       — Ты ему завидуешь?       — Я? — Он выпрямляет спину, вытягиваясь по струночке. Хмурится, по-прежнему глядя мне в лицо. Передёргивает плечами: — Иногда. Заметно?       — Я заметил.       Хэл задирает лицо к небу. Несколько секунд смотрит на звёзды. Потом оборачивается ко мне:       — Умеешь хранить чужие тайны, маленький принц?