Корона Алезии

      — Хэл?! — Меньше всего я ожидал увидеть в замке бывшего однокурсника — заводилу и бунтаря Хэрольда Уркхарта. Свою первую, неловкую и глупую, любовь. Конечно же, неразделённую. Из-за неё я сбежал из Нортамбера в семнадцать, не думая о последствиях. Не предполагал, что встречу Хэла ещё раз, тем более здесь, где не может быть посторонних.       — Ага, — довольно ухмыляется он. Шутливо кланяется, размахивая клеймором, как мясник разделочным ножом у свиной туши.       — Откуда?..       — Морвена подсказала, что рано утром ты скорее всего придёшь сюда.       — Моя сестра?..       — Ага.       — Ты с ней?.. — Неужели они помолвлены? Это пусть нелепое, но единственное объяснение, которое первым приходит в голову.       — Мило болтаю, когда остаюсь ночевать в замке, — Хэл стоит в ярде от меня. Улыбается шире. — Я теперь вроде как ваш брат. Сводный. Ну почти. Тебя не предупредили? — И, не давая опомниться, принимает боевую стойку. Подмигивает: — Покажешь мне парочку приёмов, а? Как раньше. Ты же не забыл наше славное прошлое, маленький принц?       Конечно, я ничего не забыл. Сейчас кажется, что всё это было буквально вчера, а не десять лет назад.             ...Единственную тайну, которую до сегодняшнего дня меня просили хранить — не рассказывать о своём происхождении. И не то чтобы я успешно справился с задачей. Наверняка что-то сделал или сказал не так, раз Хэл догадался. Другой причины называть меня «маленьким принцем» я не вижу.       В замешательстве смотрю на Хэла. Хочу отвести взгляд — не выходит: его глаза будто притягивают мои, не отпускают, в тёмных зрачках причудливо отражается луна. Надо же! Я так увлёкся разговором, что даже не обратил внимание, как небо успело проясниться. Только сейчас замечаю — всё вокруг залито молочным светом.       — Если это чужая тайна, лучше мне её не рассказывать, — нарушаю молчание. — Иначе получится, что именно ты не умеешь хранить секреты, которые тебе доверили.       На губах Хэла появляется довольная улыбка, во взгляде мелькает что-то похожее на одобрение. Но через секунду он снова становится печально-серьёзным.       — А если это только мой секрет? Ты ведь никому не разболтаешь?       Не хочу бросаться напрасными обещаниями. Вдруг у меня не получится сдержать данное слово? Осторожно мотаю головой, на всякий случай добавляя:       — Приложу все усилия.       — Ты не болтун. Это факт номер один. — Хэл не спрашивает, он утверждает. Или убеждает, только непонятно кого: себя или меня. Забирает пустую бутылку, резко поднимается, почти что в прыжке срываясь с места. В одно мгновение оказывается у стены напротив, справа от двери. Садится на корточки, засовывая руку внутрь каменной кладки, что-то оттуда вытаскивает. С торжествующей улыбкой выпрямляется, возвращаясь ко мне: — Факт номер два — мы с тобой пока слишком трезвые для моих пьяных откровений.       В лунном свете он похож на призрака. Широкая белая рубашка выбилась из штанов, болтается, скрадывая очертания туловища. Светлые, почти белые прямые волосы развеваются и падают на лицо, смуглая кожа сливается с темнотой, глаза блестят. Вдобавок плавная, пружинистая походка создаёт иллюзию, словно Хэл не идёт, а парит в воздухе. Конечно, так только кажется. В нём слишком много жизни для бестелесной оболочки.       Замечаю в его руке новую бутылку — гораздо уже, но длиннее, чем первые две. Спрашиваю, наблюдая, как он силой пытается её откупорить:       — Нас же тут не услышат?       — Не услышат, — уверенно отвечает Хэл. — Под нами — только классы и учительская. До рассвета — ни души. А жилые корпуса с другой стороны, — он кивком показывает назад, отчего длинная непослушная чёлка взлетает со лба, взмывает над головой и мягкой волной рассыпается по макушке, а оттуда снова падает ему на лицо. — По ночам ветер всегда дует с моря и уносит все звуки туда, — он небрежно машет правой рукой впереди себя. — А там только Брана.       Вспоминаю огромную статую в зале, и между лопаток к пояснице ползёт холодок.       — Не боись, она нас не выдаст. — У Хэла всё-таки получается вытащить пробку, и он торопливо прячет её в карман. — Старушка и не такое видала, — он с торжественной улыбкой приподнимает над головой бутылку. — Поверь, мы — её последняя забота.       Борюсь с желанием напомнить, что он, вообще-то, говорит про могущественную богиню. И вряд ли Великой Бране по душе его глупые насмешки. Но раньше, чем успеваю сообразить, что именно надо сказать, Хэл опускается рядом со мной, отпивает прямо из горлышка и протягивает бутылку мне:       — Сладенькое. Тебе понравится.       Случайно дотрагиваюсь до его пальцев, забирая вино, — они неожиданно тёплые. Машинально перевожу взгляд на влажные губы Хэла. Интересно, на ощупь они такие же тёплые и мягкие, как подушечки пальцев?       От смены его настроений у меня кругом идёт голова. Или это от вина, которое и правда вкусное. Определить сложно, как и причину, почему я продолжаю смотреть на рот Хэла, пока он облизывается.       — Брезгуешь, что ли?       — Не… нет, — с запинкой отвечаю и наконец-то нахожу силы отвести взгляд. Торопливо отпиваю, стараясь прогнать странные мысли. Для верности делаю ещё один глоток, чтобы уж точно ни о чём не думать.       Не получается. Некстати вспоминаю, что мои губы касаются бутылки как раз там, где мгновение назад это делал Хэл. Вспотевшие ладони скользят по стеклу, горлышко больно ударяет по зубам. Я ойкаю, отшатываюсь, захлёбываясь. Пытаюсь откашляться, а вино продолжает литься мне на грудь, пачкая рубашку и стекая на живот.       Хэл нависает надо мной, отнимает бутылку. Первая мысль — он обязательно разозлится, но Хэл хохочет. Громко, раскатисто, утыкаясь лбом мне в плечо.       — Какой же… ты… неуклюжий… идиот… — давясь смехом, бормочет он.       Почему-то обидное слово совсем не задевает, и я сначала робко улыбаюсь, а через секунду смеюсь вместе с Хэлом. Рубашку, конечно, придётся выкинуть, но сейчас её дальнейшая судьба меня не тревожит.       — Кайл нас прибьёт, — говорит он, когда приступ веселья заканчивается.       — Давай не будем ему рассказывать, — предлагаю первое, что приходит в голову, хотя не уверен, за что именно второй сосед должен нас убить. За то, что мы выпили и разлили его вино, или потому что пришли на крышу без него?       — Не поможет. Засранец всё равно узнает, — Хэл поджимает губы. Со вздохом добавляет: — Он всегда всё узнаёт. — Беззаботный тон меняется и становится то ли печальным, то ли злым. — Мы ведь знакомы с самого детства. Всегда были вместе, всегда дружили. Я никогда не думал, что однажды кто-то сумеет встать между нами. Но у неё получилось.       Молчу, не зная, стоит ли спрашивать, кого Хэл имеет в виду. Решаю не лезть не в своё дело: захочет — расскажет сам.       — Слушай, тебе же уже исполнилось шестнадцать? — он отмирает, перехватывает бутылку, отпивает из неё и возвращает мне.       — Неделю назад.       — Поздравляю, — непонятно чему снова улыбается Хэл. — Значит, из нас троих ты самый младший. У меня день рождения в январе. У Кайла — осенью.       Пока я пытаюсь сообразить, что ответить, Хэл продолжает расспрашивать:       — Ты уже целовался?       Коротко мотаю головой, смущаясь. До этой минуты я никогда о таком не думал, но почему-то сейчас отсутствие опыта в поцелуях кажется мне самым большим недостатком.       — Скажи, а кто тебя привлекает больше: девчонки или парни? — спрашивает вдруг он. Слава богу, раньше, чем успеваю сделать новый глоток, иначе я снова обязательно разлил бы вино. Или вовсе уронил бутылку.       Ошарашенно смотрю на Хэла. Честно признаюсь:       — Я не… Я не знаю.       — Как это не знаешь? — удивляется он. — Неужели тебя никогда не тянуло... и ты не представлял, как вы… — Хэл красноречиво замолкает.       Стыдливо качаю головой, опуская взгляд. Лицо вспыхивает, щёки горят. Наверное, если бы я мог провалиться сейчас через все этажи сразу в подвал, я бы предпочёл падение, чем сидеть рядом с Хэлом, задающим пугающие вопросы.       — Совсем-совсем?       — Совсем, — почти шёпотом отвечаю я. Во дворце меня всегда окружали придворные и слуги, они всегда были и оставались просто взрослыми. Вне зависимости от пола. Мне и в голову не приходило желать кого-нибудь из них поцеловать или чтобы они целовали меня. Тем более делать что-то постыдное. Еле слышно добавляю: — Я никогда не думал… о таком.       — Даже во сне? — не отстаёт Хэл.        Наверное, я краснею сильнее. Желание провалиться сквозь землю точно увеличивается в размерах.       — Во сне… — Если быть до конца откровенным, не то чтобы не было совсем ничего. Иногда мне снятся странные вещи, от которых по телу прокатывается истома, а в паху потом влажно и приятно тянет, но делиться подробностями до ужаса неловко. Приходится немного приврать: — Я не запоминаю сны.       — Ясно, — Хэл забирает у меня вино, отпивает из заметно опустевшей бутылки. Обводит задумчивым взглядом тёмный горизонт. — А я впервые поцеловался здесь. Давно.       — С Кайлом? — бестактный вопрос срывается раньше, чем я успеваю понять, что именно и зачем спрашиваю.       — Ага. — К моей радости Хэл смотрит не на меня и вряд ли замечает моё замешательство.       — Как вы вообще с ним сюда попали?       — В Нортамбер? — вот теперь он оборачивается ко мне.       Я всё ещё слишком обескуражен и до сих пор не решил, как реагировать на его откровенность, поэтому предпочитаю делать вид, будто ничего такого Хэл вообще не говорил.       — На крышу, — стараюсь изо всех сил, чтобы голос звучал непринуждённо. — Полагаю, не все знают про потайную лестницу.       — Из тех, кто учится сейчас: только я и Кайл. Теперь ещё ты. — Хэл поправляет постоянно падающую на лицо непослушную чёлку. Раньше я хотел, чтобы вместо кудрей мои волосы были такими же прямыми, как у него, но теперь воочию убеждаюсь, какое с ними, оказывается, мучение. — Нам Кэлум показал. Передал эстафету, так сказать. А нас — директрисе.       Пока он говорит, вопросов становится всё больше.       — Кто такой Кэлум?       — Старший брат Кайла. Тоже учился здесь. В прошлом году окончил. У них с Кайлом общий отец. Там родословная такая, что до утра перечислять можно, — охотно рассказывает Хэл. Понижает голос, как будто кто-то может подслушать: — Мать Кэлума умерла, когда тот был совсем крохой. А потом его отец познакомился с матерью Кайла.       Недоверчиво смотрю на Хэла:       — И она согласилась на брак с мужчиной, у которого уже был сын от другой женщины?       — А что тут такого? Он же вдовец. — Он быстро поднимает на меня глаза и с печальной миной кладёт руку мне на плечо. — Мои соболезнования, Эд. Прости, я должен был сказать это раньше.       За короткое время нашего знакомства я уяснил, что от Хэла можно ожидать чего угодно в любой момент, но ему снова удаётся застать меня врасплох. От удивления я даже не чувствую грусть, как обычно при воспоминании о папе.       — Спасибо, — запоздало благодарю я. От его горячей ладони по телу растекается приятное тепло, и мне совсем не хочется, чтобы Хэл убирал руку. К моей радости, он вовсе не торопится это делать.       — Тебе будет сильно его не хватать. Но ты привыкнешь, — тихо говорит Хэл.       — Потому что забуду? — Мотаю головой: — Я не хочу его забывать.       — И не надо. Я же не забыл маму. И ты не забудешь отца. Просто от воспоминаний не будет так больно, как сейчас.       — Как ты догадался, что я...       — Принц? — заканчивает за меня Хэл.       — Да.       — Директриса предупредила.       — Но... — в замешательстве смотрю на Хэла. — Она же сама просила...       — Никому не говорить, что ты принц? — он снова завершает фразу вместо меня.       — Ну да. Я думал, это секрет.       — Это секрет. Не от меня. — Хэл допивает остатки вина. — Пошли обратно?       Молча киваю, пытаясь осознать, всё, что только что услышал. Хватаюсь за протянутую руку Хэла, чтобы подняться, и только теперь осознаю, что, кажется, дорога обратно в нашу комнату будет гораздо дольше и сложнее. Пытаюсь выпрямиться и стоять ровно, но получается из рук вон плохо. Флюгер болтается перед глазами взад-вперёд, как маятник, и вряд ли так должно быть. Значит, качается не он, а я. Но, что хуже всего, я никак не могу прекратить раскачиваться.       — Может, ещё посидим? — с надеждой предлагаю я. Ноги, не дожидаясь ответа, подкашиваются сами собой.       — У-у-у, — со свистом тянет Хэл, подхватывая меня сзади подмышки и прислоняя к стене, у которой мы только что сидели. — Кто-то совсем не умеет пить.       — Прости, — бормочу, стараясь сохранить равновесие и не завалиться.       — Это я виноват. Не умею думать, — Хэл не сердится, только смеётся. — Стой здесь, я сейчас. Надо спрятать бутылку.       — Я никуда не уйду, — с улыбкой сообщаю удаляющейся белой спине. Пытаюсь уследить, как она на миг тонет в вязкой темноте, чтобы снова появиться, но перед глазами всё расплывается и троится.       Мне трудно сосредоточиться на какой-то одной мысли. Ещё труднее шевелиться и передвигать ноги. Не представляю, как у Хэла получается довести меня до двери. Дальше он, бормоча проклятия, помогает мне кое-как сесть на верхние ступеньки и первым лезет вниз. Уже оттуда убеждает скатиться по ним, не вставая, как с ледяной горки. Я не спорю, подчиняясь, и через миг крепкие руки успевают подхватить меня раньше, чем я кубарем лечу на пол.       Мы оба замираем, очень близко друг от друга. Неприлично близко. Я чувствую, как Хэл держит меня, прижимая к себе и обняв за поясницу. Ощущаю тепло его тела и жар чужого дыхания на своей щеке, вижу чуть приоткрытые губы совсем рядом, настолько, что мне даже не надо шевелиться, чтобы коснуться их. Не решаюсь. Просто смотрю и никак не могу отвести от них взгляд, будто весь мой мир сосредоточен сейчас там.       Не совру, если скажу, что проходит вечность, пока Хэл первым делает шаг назад. Что-то говорит, потом перехватывает меня так, чтобы я стоял сбоку — между ним и стеной. Медленно, осторожно ведёт меня вниз.       Здесь душно и пахнет сыростью. Кромешная тьма окутывает со всех сторон. С каждой ступенькой я всё хуже понимаю, где нахожусь и что происходит вокруг, а потом устаю бороться с самим собой. Позорно сдаюсь и проваливаюсь в чёрную бездну.       Она рассыпается на маленькие кусочки: они кружатся перед глазами, пока не превращаются в крошечные точки. В мириады крошечных точек, к которым добавляется яркий свет. И недовольный громкий голос:       — Это что вообще, Хэл?!       С трудом получается разлепить веки. Взгляд медленно фокусируется, пока не собирает из разноцветных пятен высокую худощавую фигуру. Она замотана в белую простыню, как в саван. А ещё у неё каштановые лохматые волосы и недовольное лицо Кайла:       — Почему он голый и весь в крови, Хэл?!