Шелкопряд

***

      Все началось с пачки старых сигарет. С пачки сигарет, которая весила больше, чем должна была весить бумага и табак.        Она нашла их за диваном. Он дышал медленно, перекатывая внутри себя пружины. Обитый темной, вытертой до лоска тканью, он вбирал в себя все: пуговицы, сломанные заколки, обрывки ниток, волосы. Девочки залезали на него, как в пещеру. Прятались от шагов по коридору. От света, который здесь падал всегда косо. Передавали стаканы. Дымили. Думали, что уйдет само собой. Что это их большая тайна. А он оставался. Впитывался в дерево. Ждал их в складках.       В Доме ничейного не водится. Это не правило. Это просто факт, как то, что вода течет вниз, или что пружины в Могильнике скрипят по ночам, когда никто не ходит. Вещь может быть потеряна, забыта, выменяна на пуговицу или на молчание, но она всегда помнит руки. Тепло уходит медленно. Иногда оно остается навсегда. Кто этого не знает, тот либо слишком долго спал в Шестой, где время вязнет в углах, либо слишком часто смотрел в окна на Наружность, где свет режет глаза, а вещи умирают, потому что их некому держать. Здесь все возвращается. Иногда находкой. Иногда — долгом.       Пачку она нашла случайно. Не искала, не гадала, не спрашивала у карт, не шепталась с тенями. Просто отбросила мокрую тряпку — когда-то это была белая нарядная юбка, теперь же она стала половой ветошью, пропитанной водой и пылью — в ведро с серой водой. Огляделась. Коридор был пуст, только пыль танцевала в луче света, пробившемся из высокого окна. Она юркнула в щель между стеной и диванным брюхом, подняла потеряшку. Сдула пыль.       Холодный картон обжег ладонь. Не морозом — жаром. Тем самым жаром, который бывает у вещей, только что вынутых из чужого кармана. На пачке не было названия. Только потертые углы, шов, который давно разошелся и больше не срастался, и еле заметное пятно, похожее на след пальца, вдавленный в бумагу с силой отчаяния.       Зачем? Вопрос не пришел. Он не успел и сформироваться. Рука сама спрятала находку в карман пиджака, туда, где обычно лежали осколки зеркал или записки, которые нельзя было прочитать вслух. Иногда Дом подкидывает тебе вещь, чтобы проверить: готов ли ты нести чужое бремя? Или ты просто вор, наивный и глупый, думающий, что может украсть кусок чужой судьбы и не расплатиться?       В тот же день по Девичьему Крылу прошла волна. Воздух стал плотным, как перед грозой. Крестная шерстила комнаты. Она лазила по шкафам, заглядывала под кровати, шарила в углах длинными пальцами, словно искала не вещи, а пороки. Это было её любимое занятие — вторгаться в чужое пространство, нарушать границы, напоминать: здесь нет ничего тайного.       Пришлось возиться с Куклой. Поднимать её тяжелое, фарфоровое тело на руки, демонстрировать пустые ладони, глупо хлопать ресницами и смотреть на верхнюю полку, доказывая, что там нет ничего, кроме сложенных стопок белья. Кукла молчала, как всегда, но её стеклянный взгляд казался обвинительным. Кукла знала. Кукла всегда знала, что лежит в карманах у тех, кто ее носит.       — А ты? — Крестная скривилась, будто проглотила лимон вместе с кожурой, и лицо её стало кислым и жестким. Она смотрела на девушку, которая усаживала Куклу обратно в коляску, поправляя кружевной воротник. — Долго будешь отмалчиваться?       — У меня ничего нет, — спокойно ответила дева. Она даже не подумала о том, что врет. В Доме ложь — это просто другая форма правды, которую еще не расшифровали. Она вывернула карманы пиджака. Пусто. Только подкладка шуршала, как сухие листья.       Но потом что-то шлепнулось.       Из одного кармана с противным, тяжелым стуком на пол упала пачка сигарет. Звук был слишком громким для такой маленькой вещи. В Желтой комнате воцарилась тишина. Такая тишина бывает только перед грозой или перед тем, как захлопнется дверь Клетки. Воздух застыл. Даже пыль перестала двигаться.       — Это не мое. Честно!       Слова повисли в воздухе, бесполезные и прозрачные. Крестная ничего не сказала. Она подняла пачку двумя пальцами, будто взяла дохлую мышь, спрятала в свою бездонную сумку, которую носила как часть тела, как второй желудок, и несколько раз ткнула пальцем в воздух. Вниз. Словно стучала по чьей-то невидимой голове.        В этот момент девушка поняла: попалась. Не на сигаретах. Сигареты были всего лишь ключом. Она попалась на том, что осмелилась взять чужое. На том, что поверила в возможность обладания вещью без права на неё. Она взяла не табак. Она взяла чужую память, чужой страх, чью-то незаконченную дорогу. И теперь эта дорога стала её.       — Я предупреждала тебя.       Умываясь, она разбила стакан с зубными щетками. Она не заметила бы этого, если бы не наступила босой ногой на крупный, зубчатый осколок. Боль была острой, мгновенной, горячей. Капля крови упала на кафель, расплылась красным цветком.       Плохой знак. Или хороший. В Доме знаки не делятся на добрые и злые. Они делятся на те, что замечаешь, и те, что замечают тебя.        Во всем надо искать скрытый смысл, и в каждом своем действии девушка его проискивала, как язык ищет дырку в зубе. Хотя иногда это чувство подводило...       Отражение в зеркале выглядело до смерти напуганным. Глаза слишком широкие, лицо бледное, словно выцветшее. Но на самом деле она почти не боялась. То есть боялась, конечно, страх жил где-то в районе солнечного сплетения, холодным камнем, но рядом с ним жило безразличие. Зачем лишний раз накручивать пружину? Чего она не знала, того не случится. А если случится — значит, так и нужно.       К Крестной в кабинет она ходила часто. Как гость. Как зуб, ноющий перед дождем. Там пахло не Домом. Пахло бумагой, клеем, спиртом, чем-то казенным, стерильным. Чистота, от которой рябило в глазах. Девушка, входящая туда, казалась инородным телом. Джинсовая юбка в пол, обшитая неподходящими друг к другу заплатками, браслеты, шнурки на шее, сплетенные в узлы. Слишком живая. Для места, где все давно отмерло и записано.       Регулярная процедура: «Выбей из себя домовца, а то домовец выбьет из тебя человека!» — так говаривали старшие. Но никто не говорил, что делать, когда домовца уже нет, а человек ещё не родился.       — Садись. Что встала, как истукан? — гаркнула Крестная, не отрывая взгляда от бумаги на столе. — Пол не провалится. Еще.       Ей показалось, что на столе лежит не папка, а нить, тянувшаяся от комнаты к комнате, от имени к имени. И в той седой голове созрел уж план, как ее вытурить. В Наружность. Туда, где стены не дышат. Где вещи умирают, потому что их некому помнить.       — Меня выгонят, да? Просто, знаете, это как-то…       Договорить не дали. В кабинет рыжим ураганом влетела другая. Дверь хлопнула, воздух сдвинулся. Она прыжком уселась на стул, закинув ногу на ногу, словно была здесь хозяйкой.       Тощая, мальчишечья фигура. Рыжие волосы, лицо как у лисички и огромные чернильные глаза.       Рыжая…       Девушка знавала её. Видела в коридорах, слышала сплетни, которые ползли по стенам вместе с тенями. Сплетни были разные, но большинство сходились в одном: к этой лучше не подходить. Она была слишком похожа на Дом — непредсказуемая, колючая, живая. У неё была тысяча и один друг в Доме, или, возможно, ни одного. Зачем ей еще одна обуза, которая тем более старалась её избегать?       Полчаса Крестная говорила. О Доме как об организме. О них как о вирусах. О весе вещей. О том, что каждый шаг оставляет след, а след собирает плату. Потом ее плечи опали. Жест — усталый, почти человеческий — перечеркнул всё. Дверь открылась сама. Ни Клетки. Ни наказания. Только ритуал, отработанный до автоматизма. Чтобы шестерни щёлкнули. Чтобы что-то сдвинулось с мёртвой точки.       — Напугала ежа голой жопой, — фыркнула Рыжая, как только дверь за ними закрылась. Голос звонкий, без страха, разрезал тишину коридора. — Пошли. Пока она еще что-нибудь не выдумала.       Шли молча. Никто не старался обогнать, никто не отставал. Шаги звучали в унисон, эхо отражалось от высоких потолков. Бок о бок, как союзники, вышедшие из одного боя, как две ноты в одном аккорде.На Перекрестке остановились. Словно у двоих в голове сработала невидимая кнопка «Стоп».       Рыжая плюхнулась на диван-зверя, который принял её вес без звука, похлопала ладонью по месту рядом.Достала из кармана джинсов ту самую пачку. Картон был помят, но цел. Одну сигарету — сразу в зубы. Другую протянула девушке.       — Не курю, — ответила та. — Спасибо.       — Да ну? Врешь? — Рыжая прищурилась, и в её глазах мелькнуло знание. — Мне не показалось, что ты попалась на табаке. Зачем тогда прятала? В Доме ничего не делают просто так.       — Просто…Захотелось.       — Просто, — повторила Рыжая. Уголок её губ дрогнул в хитрой улыбке. — Захотелось? Ну тогда попробуй. Узнай, что за дрянь решила припрятать у себя в кармане. Вдруг она того стоит. Вдруг в ней есть ответ.       Девушка вздохнула. Приняла сигарету. Зажала в зубах, подражая Рыжей.       Та чиркнула зажигалкой. Огонь вспыхнул и погас, оставив после себя запах серы и мгновенное тепло. Подкурила сначала свою, потом через спинку дивана протянула огонь. Пламя дрогнуло на сквозняке, но не погасло.       — Затянись, а потом сделай глубокий вдох. Только медленно. Никаких других лишних телодвижений не надо…       Девушка повторила. Вдохнула. Горло обожгло, легкие сжались в спазме, мир на секунду покачнулся. Она сильно закашлялась, глаза заслезились. Рыжая рассмеялась — заливисто, искренне.       — Напомни, как тебя кличут? — Рыжая выдохнула дым в сторону потолка, где он смешался с тенями. — Нет-нет-нет! Дай угадаю. Я знаю, ты тут не новенькая. Лицо у тебя слишком домовское, натертое. Значит, кличка неглупая. На Зеленоглазку не тянешь, так младших обзывают. Может, Крапива? Черемуха? Мавка? Кикимора? Шмыголка? Иголка? Соплячка? Поганка?       В Доме имя — это не просто звук. Это суть. Это то, как тебя видит Дом. То, как ты отражаешься в чужих зрачках. Это шрам, который не болит, но напоминает, кто ты.       — Маркиза, — оборвала девушка поток глупых кличек. Голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Просто Маркиза. Не Крапива, не Черемуха, не Мавка, не Кикимора, не Шмыголка, не Иголка, не Соплячка и даже не Поганка. Мар-ки-за.       — Да? — Рыжая склонилась набок, разглядывая её, словно оценивая новую покупку на Меняльнике. — Черемуха тебе бы подошла, — она кивнула на россыпь красных прыщечков на щеках Маркизы. — А Мавка из-за волос. Они у тебя свисают, как водоросли гнилые… Вспомнила! Заразкой же была.       Рыжая не вынимала сигарету изо рта, слова вылетали сквозь дым, обретая форму.       — Я помню тебя. Помню! Ты еще вечно таскалась с этим железным каркасом на половину тела. В Могильнике с самого утра твой плач слышен был, всех там перепугала… Мы тебя тогда Железным Дровосеком прозвали втихаря…       — Не Заразкой, а Заразой, — поправила Маркиза. — Это две разные клички. И не каркас, а корсет. Сама будто никогда его не носила.       — Тьфу ты! — усмехнулась Рыжая, стряхивая пепел на пол. Дом простит. — Ну и манеры у нас, как я погляжу. Одна на весь Дом такая правильная… Не зря тебе кличку, видимо, новую дали. Смена имени — это смена кожи. Ты с кем в комнате живешь? — не унималась она, забрасывая собеседницу вопросами, словно проверяя на прочность. — Точно не рядом с нами, я б тебя почаще видела.       — В Желтой комнате… Где Кукла, Бедуинка, Муха…       — Можешь не продолжать, — перебила Рыжая, и в голосе её прозвучала тень сочувствия, редкая для неё. — В дурдоме. В Желтой плоховато с соседями всегда. Одна Кукла спокойная… Другие две — вечно орущие, храпящие, слюнящие… фу! Проклятая она какая-то…       Это говорила ей Рыжая! Та, что все это время проживала в настоящей Проклятой комнате, о которой шептались по углам, куда боялись заглядывать даже Старшие. Ирония Дома была тонкой и жестокой.       — Ты знаешь, кого мне напоминаешь… — Рыжая замолчала, прищурившись, словно всматриваясь в собеседницу. — Одного из котов Кошатницы. Бегает то к нам, то от нас. Черненький такой, зеленоглазик. Вот ты и он — одно лицо. Тебе только не хватает обрасти шерстью и усами.       Она рассмеялась снова, по-детски, беззаботно. Маркиза смотрела на неё, на дым, вьющийся в луче света, пробивающемся из окна Перекрестка, и чувствовала, как что-то внутри сдвигается с места. Сигарета догорала, оставляя на пальцах запах гари и чужой тайны.       Рыжая протянула руку и коснулась рукава пиджака Маркизы. Легко, почти невесомо.— Ничего, — сказала она. — Прорвемся. Дом своих не бросает. Если только сам не решит, что ты ему больше не нужна. Но пока ты здесь — ты его.

***

      Желтая комната на первый взгляд была вполне обычной для Дома. Единственным сильным отличием было неприятие ими мебели, кроме шкафа с одеждой, и того он был один.       Спали они на матрасах на полу, на полу же ели, играли в карты, писали и читали. Из-за этой их особенности они быстро стали первой комнатой с ковром, причём ковром на весь пол. Он был приятного бордового цвета и оказался очень мягким, благодаря чему его полюбили шастающие по Дому кошки.       Сама комната была квадратной, замкнутой в себе, с желтыми изрисованными стенами. Кто рисовал эти узоры? Время? Дети? Сам Дом? Крупное окно напротив двери служило единственным глазом, смотрящим наружу. Оно смотрело во двор, на серую Наружность, но внутри подоконник был превращен в гнездо. Несколько пледов, сложенных слоями, делали его самым возвышенным местом в комнате, своеобразным троном, на котором можно было лежать и чувствовать себя выше всех. За эту особенность его облюбовали колясники — те, чьи ноги не хотели ходить, но чьи глаза хотели видеть.       Несмотря на то, что на первый взгляд, раз нет мебели, то и вещи класть некуда, вещей у них было превеликое множество и расставались они с ними крайне неохотно, так что пол иногда превращался в минное поле, по которому было очень сложно пройти, не наступив на что-нибудь жизненно важное для твоего состайника. Многочисленные настенные полки тоже были набиты под завязку. Потом, во вторник, пока все уходили на меняльник, дежурная все убирала. Это мало кому нравилось, но через пару дней все возвращалось в норму.       Все было тихо. Разве что один из матрасов то и дело шуршал, переворачивался и периодически изгибался, меняя свое положение. Дело в том, что обладательница этого матраса — Кукла — видела слишком много кошмаров за ночь. Ей снилось многое и по-всякому.       Маркиза тихонечко закрыла дверь, отрезая коридор. Протаптывала извилистой дорожкой до своего спального места, обходя спящие тела и разбросанные игрушки. Стянула колючий свитер, оставшись в майке, и спрятала в наволочку подарок Рыжей. Это была целая пачка новеньких сигарет, которую ей из Наружности принесла Крыса. Так сказать, плата за то, что она на этот вечер стала ее внимательным и неговорливым слушателем. В Доме слушать — это работа тяжелее, чем говорить.       Доползла к матрасу Куклы и легонько похлопала ее по голым плечам. Кожа была холодной.       Колясница мигом проснулась и захлопала своими глазками, как настоящая куколка. Словно только вытащили ее из коробки и вставили батарейки, чтобы она заработала.       — Маркиза не видела?       — Эх, ты снова про своего гулящего кота, — вздохнула Кукла и перевернулась на другой бок. Матрас скрипнул. — Говорят, ушел в Проклятую комнату. Кошатница за ним ухаживает лучше, чем ты.       — Понятно все с ним… Дурак… я ему рыбу с ужина оставила, а он сдрыснул.       — А ты где все гуляла? Или сидела все это время у Крестной? — зевнула Кукла. Вопросы ее однотипны и предсказуемы. Вот-вот и уснет.       — На Перекрестке сидела, как-то не хотелось возвращаться. Там воздух легче.       — Одна?       — Да, одна. Что в этом такого?       — А вдруг ты с кем-то тайно встречаешься? И мне ничего не говоришь.       — Конечно…встречаюсь. Посмотри на меня, а потом говори такую ерунду. А может это ты с кем-то встречаешься? М? И отводишь от себя сейчас все подозрения…       Кукла обиженно надула губы и призадумалась. Ее лицо в полумраке казалось маской.       — А вдруг? Я же так, просто ради интереса. А ты сразу на дыбы поднялась. Кошка блохастая!       Маркиза, уставшая от надоедливых вопросов Куклы, от которых голова становится тяжелой, как чугунный шар, закутала ее в одеяло, как в кокон, и отвернула от себя к стене.       — Спи лучше. На утро поговорим, а то я сейчас всех своих блох тебе на голову перенесу. Как раз затылок зачесался.       На вопросы Рыжей хотелось отвечать. Они не казались ей какими-то глупыми и надоедливыми. Они были острыми, как осколки, но настоящими. А вот от вопросов Куклы в один миг становится тошно. Словно все перевернулось с ног на голову, словно гравитация изменила вектор. Здесь, в Желтой комнате, время текло иначе, вязло в ворсе ковра.       А это только начало их истории...       И все началось с пачки старых сигарет. Которые она нашла за диваном на Перекрестке девичьего крыла. Там, где девушки прятались от воспитательниц, хихикали и болтали про всякую чепуху, разливая по стаканам настойки и куря ванильные сигареты. Там, где вещи теряют хозяев, чтобы найти новых.