Великан

Расстояние не вечно. Однажды наступит встреча

Арсений заходит в фургон, снимая со спины тяжелый рюкзак и отряхивая с отросшей челки, вылезающей из-под шапки, снег. У него щеки раскраснелись от подъема, и совсем немного ноет шея от всех вещей, что пришлось поднять в лагерь, но вместо того, чтобы скорчить гримасу, он окидывает всех в комнате счастливым взглядом, сам чувствуя, как горят глаза, и выдает: — Всем добрый день! В ответ ему прилетает такое же радостное эхо. Чуть уставшее, но до невозможности воодушевленное. Такое только здесь бывает, и Арсений чувствует себя дома. Истосковался по нему за зиму. Он пробегается взглядом по собравшимся — пять человек — и садится за стол, подтягивая к себе рюкзак поближе, а грязные палки оставляя у самой двери на коврике — пусть снег стечет. Вмиг становится жарко. Он и при подъеме взмок так, что пот градом катился, что уж говорить про помещение. Стягивает с себя куртку, шапку, оставаясь в одной тонкой флиске и лонгсливе. Вытаскивает из рюкзака пятилитровку, которую поднимал со вторым заходом, спальник складывает под ноги, и, наконец-то, нащупывает рукой термос и контейнер с гречкой. Есть на высоте совсем не хочется, но если не поест — завтра не будет сил. Он выглядывает в небольшое окно. Пар изо рта касается чуть пыльного стекла, ворующего цвет синего неба. Скалы Пастухова искрят снегом, обещая встретиться завтра с глазу на глаз. — Долго ты, — говорит Руслан, слабо улыбаясь. — Так я сначала группу довел, а уж потом все необходимое барахло поднял, — смеется Арсений. — Я же тебе не козел горный за пять минут туда-обратно скакать. — Тут бы я поспорил. — Руслан чешет заросшую щеку, улыбаясь. Арсений по нему видит, что тот сам устал, а потому и говорит: — А вот тебя увидеть не ожидал. Кто мне в прошлом году божился, что больше никогда? Руслан фыркает. — Все помнишь, скотина ты этакая. Клянусь, в этот раз все, точка. — Так я тебе и поверил. — Арсений кладет ложку с гречкой в рот. Пресно, не особо вкусно, но он быстро запивает ее сладким чаем. На часах четыре часа дня. По-хорошему бы лечь пораньше, чтобы послезавтра организм более-менее привык, и подъем был не таким тяжелым, но посидеть поболтать со всеми хочется. Его группа сидит тихо, хотя всю неделю было не заткнуть. Арсений Руслана внимательно слушает, но все равно скользит внимательным взглядом по уставшим лицам — акклиматизация проходит по-разному, и даже несмотря на привыкание к высоте у подножия и многочасовые походы к водопадам, накрыть может в любой момент. Бодрее всех выглядит Катя: из высокого хвоста выбилась пара прядей, сама чуть ссутулилась, затихла, и, подперев щеку рукой, жует яблоко, переводя взгляд с Арсения на Руслана. Ей дни подготовки дались легче всего: она к подножию Терскола взлетела вслед за Арсением, а он за годы вождения групп привык к физической нагрузке. А вот Ирине пришлось непросто. Арсений в ее взгляде читает усталость вселенских масштабов, и он не уверен, что она до седловины дойдет, уж слишком опустошенная. Да и не надо ей это. Арсений как мантру туристам твердит — вершина не самое главное. Не дошли, что ж поделать, в другой раз получится. Результат сейчас — ваша высота, ее любите и гордо говорите, если спросят. Не всякий и до этой точки дойдет. Взгляд прилипает к Антону, прислонившемуся на стену и вытянувшему длинные ноги перед собой. Сексуальные, длинные ноги, на которые Арсений уже изрядно налюбовался за неделю, а все мало. Антон его будоражит. Арсений на стену готов лезть в первый же день, когда они вечером, разложив вещи на базе у подножия, знакомятся у костра и рассказывают друг о друге. — Антон Шастун, тридцать два года, овен по гороскопу, — представляется и тут же замолкает, улыбаясь, дескать все про себя выложил, делайте с этой информацией, что хотите, только информации никакой и нет. Его короткий высветленный ежик на голове чудовищно стильно сочетается с вырви-глаз кислотной толстовкой, штанами-карго розового цвета и массивными походными ботинками. На пальцах Арсений замечает кольца и сразу предупреждает: — Сними, в горах отеки. Пальцы железяки пережмут. Антон тогда равнодушно пожимает плечами: — Как почувствую, сниму. — А сейчас что мешает? — Привык, они мне как обереги. Ирина, сидящая тогда рядом с ним, глаза закатывает, и одно свое тонкое аккуратное колечко на среднем пальце прячет под чехол телефона. Арсений сразу решает, что они пара и приехали гору покорять вместе. Может, таким извращенным способом решили добавить в свою жизнь романтики. Хотя романтика в горах сомнительная — потный, уставший, с учащенным пульсом и вывернутыми наизнанку легкими переставляешь ноги, в землю втыкая палки. За спиной — тяжелый рюкзак с запасной футболкой, флиской, толстовкой и плащом, потому что погода в горах меняется за секунду, а еще же термос обязательно нужен и перекус. Арсений всматривается в парочку и с каждой вылазкой все меньше понимает, кто они друг другу. Между ними нет той нежности, что бывает у влюбленных, хотя друг к другу они внимательны и следят, чтобы никто не терялся по дороге. Антон на тренировочных выходах предпочитает от Арсения не отставать, хоть и темп ходьбы ему непривычен, и при каждом удобном случае он ищет удобный камень, чтобы перевести дыхание и успокоить разбежавшееся сердце. Арсений еле улыбку сдерживает, когда тот свои два метра роста укладывает на нагревшуюся траву у дороги и подставляет лицо солнцу, выдыхая. Арсений на него косится, любуясь, и сжимает палки покрепче. Отвлекаться нельзя. У него необъяснимая вспышка влюбленности в туриста, которая вот-вот пройдет. Арсений себя этим успокаивает, но ничего не проходит, и за все пять дней их пребывания в Терсколе сам себе напоминает влюбленную нищенку. Ирина же каждый раз идет последней, успевая фотографировать все подряд, и Арсений еле сдерживает себя, чтобы не съязвить — всю красоту видит через экран камеры, а не глазами. Дурочка. Зато не сдерживается идущий им навстречу гид-иранец, который оставил в жарком Тегеране семью и уехал к прохладе российских гор. — Ты глаза использовать, а не эти… — он указывает на айфон Ирины мозолистым пальцем и улыбается белозубой улыбкой. — Гаджеты. Ты посмотри какой простор! Растерявшаяся Ирина кивает ему и оглядывает ущелье так, словно в первый раз видит, а иранец садится им на хвост, вовлекая ее в разговор на своем все еще корявом русском. Арсений идет впереди, ловя долетающие обрывки фраз, и привычно хватается за чувство единения с каждым камешком на своем пути. Где-то там за поворотом шумит водопад. К нему еще предстоит подняться. Не простая задача. Палки утыкаются в многолетние камни, и солнце касается жаркими волнами намазанных кремом рук. — Он давно здесь? — спрашивает Антон, кивая на иранца. Все его лицо раскраснелось. Он щурится, зачем-то солнечные очки нацепив на макушку, и смотрит перед собой. С палками наконец-то научился справляться — правая рука-левая нога. — Реза? Да лет уж двадцать будет. Каждую пылинку тут знает. Пес Резы — овчарка по имени Макс — носится вокруг них, любопытным носом залезая в кусты и под траву, путается в ногах, и Арсений, сжав в руке две палки, касается его макушки пальцами. С Антоном идти комфортнее всего, и он бы вечно так шел, хоть и знает его пару дней, но тот внушает такое необъятное доверие, что Арсений одергивает себя и мысленно просит сердце перестать ухать вниз. Антон все маршруты выдерживает достойно, ни разу не заныв, хоть и видно, как ему тяжело, и в приюте Арсений удовлетворенно замечает — устал, но поднялся. Впереди самое сложное, но точно доберется, если захочет. — Твои птенчики? — Руслан подходит к старому эмалированному чайнику и, проверив в нем наличие воды, ставит на конфорку. — Мои, — кивает Арсений. У него в чашке холодный чай, покрытый сахарной пленкой, а в руке — две баранки, которые он вертит между пальцев. Так и тянет одну кинуть в Руслана, потому что какие «птенчики»? Тут минимум орлы сидят, раз маршрут Арсения прошли без потерь. Катя, прочитавшая его мысли, хмурится и говорит: — Ну знаете, что, никакие мы вам не «птенчики». Руслана ее замечание явно веселит, и он уж было открывает рот, чтобы выдать новую колкость, но отвлекается на чайник, прорезавший свистом тишину между ними. — А ты в этот раз группу решил не брать? — Встревает Арсений. — Решил, что раз уж иду в последний раз, то пусть он будет в одиночку. — Красиво, — Арсений кивает. Им пора идти спать. Завтра подъем до Скал Пастухова. Выматывающий и решающий. Арсений отводит девчонок в их приют, помогает расстелить спальники у стены и, напомнив о времени сбора, возвращается к оставшемуся с Русланом Антону. То, что Руслан ему не очень приятен, становится понятно сразу. Антон хоть и кивает на его слова и поддакивает в нужных местах, о себе ничего не говорит, как партизан, и становится наглядным пособием для физиогномика — руки скрещены на груди, нога на ногу и на дверь посматривает. Стоит Арсению появиться, сразу выдыхает и на ноги вскакивает. — Пойдем? В приюте им ночевать три ночи, и Арсений заранее в ужасе, потому что все как в самых клишированных фильмах — спать придется на одной кровати, точнее, длинной широкой полке, занимающей почти весь фургон. В этот раз везет, и сосед появится только в последний день ближе к вечеру, когда им как раз нужно будет выходить к вершине. — К стене или к окну? — Уточняет Арсений. — У стены, — отвечает Антон, и Арсений кладет его спальник, принимаясь расправлять свой. Комната совсем маленькая. Им двоим развернуться сложно, и Арсений выходит на порог. Гора смотрит на него снежной шапкой, наряженная молчаливая красавица. Арсений об их совместных ночевках думает с самого утра, и пока все, прилипнув к стеклу кабины фуникулера, смотрели вниз, он смотрел на Антона и думал, что попал. И влюбленность эта сравнима разве что с падением в трещину. Арсений не падал, но догадывается, что ситуация критическая. Вызывайте МЧС. — Привет, мой снежный Вифлеем, — шепчет он. Пик горы протыкает розовое небо, касается острием ее полотна, и Арсению кажется, что облака вот-вот разорвутся, открыв ему черную мантию вокруг земного шара. — Завтра разреши подняться. Когда Арсений первый раз поднимался на гору, Реза уже сопроводил на верх сотню туристов. — Горы чужаков не принимать, — сказал тогда иранец. — Величественные царицы, вот они кто, Арсений Сергеевич. — Обращался он к нему тогда по имени и отчеству, только недавно на просьбы поддался и стал называть по имени. — Вот скажешь «здравствуйте» горе и точно все хорошо будет. Арсений с Резой уже давно не ходит, а с горой здоровается, верит, что та живая и, укутавшись в снега, как в дорогую шубу, слышит его и провожает по своим склонам наверх. — Ты что-то сказал? — Антон становится рядом, прослеживая за взглядом Арсения, и вдруг хочется ему об этой особенности рассказать. Пусть запомнит, если еще раз доведется. Может, встанет так у Подножия К2 или Эвереста и вспомнит об Арсении. Мысль липкая, как сахарная вата, но Арсений ее не гонит. Пусть сердце немного порадуется влюбленности, давно не посещала. А Антон прекрасный кандидат, чтобы себя отпустить. Глупая мышца за ребрами бьется как недобитая собака, но и пусть. Пострадает потом и успокоится. — С горой поздоровался. Антон бросает на него недоверчивый взгляд: — Зачем? — Примета такая. — Никогда не слышал. — Антон хмурится. — А если не поздороваешься, то что? — Упадешь в трупосборник. В среднем в год гора забирает человек десять. Тех, кто ее недооценивает, она заглатывает в свои трещины-легкие, лишь иногда выплевывая в объятия МЧСников, переломанными и испуганными. — Как правильно здороваться с горой? — Антон прислоняется к дверному проему. Холодный воздух задувает в их приют, забираясь под спальник, и Арсений уверен, что придется все-таки врубать обогреватель, чтобы ночью не закоченеть, но переводит взгляд на Антона и теряется. У него солнце на щеке рисует ярко-оранжевый блик, прям как на картинах Рериха, что в горах находил вдохновение и на полотнах писал молчаливых снежных великанов, утопающих в рассветных лучах. Арсений взглядом прилипает к блику, соскальзывая на пухлые губы. Хочется их коснуться. Губы Антона непременно должны быть горячими и сухими, обветренными за неделю. Арсений отворачивается. — Как чувствуешь, так и здороваешься. У гор нет своего свода законов и правил. Как душа просит, так и делай. Антон серьезно кивает. — Хорошо. Их разделяет всего шаг. Арсению он кажется целым километром. Ему хочется коснуться кофты Антона, которую тот надел под флиску. Хочется подбородком упереться в широкое плечо и обнять за талию, носом чуть коснувшись шеи. Арсений, как самый настоящий мазохист, крутит образ перед глазами и выдыхает морозный воздух. — Ты почему спать не идешь? — Антон остается, не уходит. Неужели его ждет? — Сейчас пойду, — уголок губ дергается. Приятно. — Ты иди залезай в мешок. У стенки же решил. Солнце прячется за горой, подмигивая в последний раз, дескать «до скорой встречи завтра», и Арсений закрывает за собой дверь. Лампочка, болтающаяся у самой двери, рябит. Он на Антона старается не смотреть, хотя видит, как тот стягивает флиску и ботинки и залезает в мешок. Между ними расстояние сантиметров пятнадцать, не больше, и хоть радиатор включен на полную, Арсению хочется сдвинуться вправо и носом уткнуться в теплое плечо рядом. Он смотрит на узкое окошко, как мерно раскачивается от сквозняка кружевная занавеска из прошлого века, и думает, что бессонная ночь ему обеспечена. А завтра нужно быть в тонусе. — Мозг не хочет выключаться, — шепчет Антон. Арсений поворачивает голову в его сторону, натыкаясь на красивый профиль. — Неправильный ты турист, — улыбается Арсений. — Должен был сразу отрубиться. Антон открывает глаза и смотрит на него. — Что делают с неправильными туристами? — Улыбается, скотина, хитро. Арсений эту улыбку в темноте различает, и в горле встает ком: Антон с ним флиртует? — Скидывают со скалы. — Арсению кажется, что его губа чуть дергается от напряжения, и он закусывает ее. — Радикально. — Сегодня-завтра решится, сможете вы пойти наверх или нет, — напоминает Арсений. — Если не получится заснуть и позавтракать, то максимум до седловины дойдешь. В лучшем случае. И придется мне тебя с горы спускать под ручку. — Если так, то я не против, — Антон мягко улыбается и зевает. — Но спать я хочу, а впечатлений масса, — делится он. — Тогда закрывай глаза. У него у самого голова не на месте: хоть тело и устало от нагрузки, мозг-предатель все равно подкидывает картинки, собранные за день. Антон рядом вздыхает и прячет нос в воротнике спальника. Тот хоть и лежит на матрасе, все равно кажется жестковатым. Это не мягкая постель дома. — Арсений? — говорит Антон с закрытыми глазами. — М? — Зачем ты поднимаешься на пик каждый раз? Почему одного недостаточно? Земля на пяти тысячах не заканчивается, и вокруг столько всего. Под ребрами сердце запинается, стоит только о горе подумать. У Арсения всегда так, и порой он думает, что при первом подъеме потерял там душу и с каждым разом пытается найти. — Не отпускает, – говорит он честно. — Один раз там окажешься и сразу поймешь. — А ты когда первый раз решился на подъем? — Лет десять назад. От работы устал, выгорел. Чувство было, что мне в Питере не место, срочно нужно было бежать. Вот и сбежал в горы, а дальше Резу встретил, и как-то понеслась. Антон хмыкает. — Меня так Ира сюда затащила. Сказала, что нужна перезагрузка. — Антон снова зевает. — Заботливая у тебя девушка, — говорит Арсений. — Мы друзья, — поправляет Антон. Арсений его лица в темноте почти не видит, лишь выбеленные светлые волосы выделяются на фоне черной подушки. Он кивает, то ли себе, то ли Антону, чуть успокаиваясь. Это никакая не надежда, тихо.

. • ✷ •.

Будильник выдергивает из сна резко. Антон сбоку ворочается, ворча в самое ухо, и Арсений от неожиданности садится, трет лицо ладонями и пытается проснуться. Когда они успели слипнуться за ночь, он не понимает и радуется, что спальники не дают волю рукам и ногам, так бы он точно на Антона закинул конечности, провалившись в небывалое чувство стыда. — Антон, вставай. — Голос хрипит. Арсений прочищает горло. Рукой нащупывает спальный мешок рядом и толкает Антона, кажется, за коленку, не решаясь обернуться. В приюте прохладно, за ночь температура снаружи упала, остудив стены, и даже радиатор не справляется. Арсений вскакивает с кровати и с крючка снимает кофту и флиску, натягивая как можно быстрее. Гнездо на голове он прячет под шапкой. Ему от Антона хочется сбежать. Слишком. Слишком много всего внутри. Накопилось за неделю и вот-вот вырвется наружу, а Антону это не нужно. Слова об Ирине ничего не значат. Не было никаких сигналов от Антона к действию, никаких намеков. Ни-че-го. Он все еще темная лошадка в шкуре золотистого ретривера. Арсений выходит на порог, слыша, как Антон начинает копошиться. Голубое небо режет сетчатку, и Арсений надевает очки, иначе опять чувствительные глаза разболятся. Он стучит девчонкам и идет в фургон ставить чайник. Руслан обнаруживается на кухне, молчаливый и задумчивый, уже одетый в снарягу и дожевывающий батончик. Арсений ему только кивает, догадываясь, что у того по утрам разговаривать нет сил. На плите стоит большая кастрюля с кашей, и Руслана хочется расцеловать — тот не оценит, но все же — как приятно не готовить. Если бы не группа, до скал Пастухова Арсений бы добежал. В нем столько сил, что горы свернуть хочется, и взгляд сам собой устремляется в окно — вот она, заветная и любимая, стоит во всей утренней красе, встречая их, заблудших и потерявшихся. — Меня тошнит, — Ирина садится за стол, пряча лицо в ладонях. — Горнянка. — Арсений ставит перед ней горячий чай с сахаром и тарелку с овсянкой. Высота сказывается, и остается только ждать — подстроится организм или нет. На Ирине лица нет, и если ей не станет лучше, то на этот раз ее высота останется на уровне четырех тысяч, что тоже прекрасно. — После завтрака решим, что с тобой делать. Катя и Антон выглядят вполне ничего, даже голова не болит, и Арсений решает, что шансы на подъем есть. Из приюта они выходят через тридцать минут, полностью экипированные. Рюкзаки получаются не тяжелыми. Подъем предстоит на семьсот метров, и кажется, что идти от силы час, не больше. Обманка для неопытных — часа три-четыре, в лучшем случае. Подъем резкий, крутой. Каждый шаг дается с трудом. Арсений ставит девчонок за собой, а Антона замыкающим, и говорит: — Вот до тех скал, — указывает на гряду под вершиной, где виднеются точки-альпинисты, уже вышедшие по маршруту, среди которых поднимается Руслан, — уходим в себя, максимально. Ни о чем не думаем, смотрим на ноги впереди идущего и шагаем след в след. Друг от друга не отстаем. Идти немало, но будут передышки. За стеклами горнолыжных масок глаз не видно. Группа кивает в ответ, перехватив палки, и Арсений делает первый шаг наверх. За десять лет он проходил по этому маршруту сотни раз, и каждый из них помнит. Каждый разный. Особенный и волнующий. Этот Арсений тоже запомнит. Ноги утопают в снегу, чуть проваливаясь и съезжая вниз так, что с особым усердием приходится упираться в снег палками и подтягивать себя. Арсений вдыхает морозный воздух и бросает взгляд наверх — подожди еще немного, почти дошел. Группа не отстает, и он подбадривает их как может, каждые тридцать минут давая продышаться и успокоить несущийся пульс. Сердце ломится в груди от красоты и нагрузки. В одну из таких передышек, Арсений предлагает достать термос и выпить немного чаю. Идти осталось час. Они взмокшие, растерявшие все свои думы и внутри прожившие не одну жизнь. Ирина упирается в сложенные перед собой палки лбом и дышит. Антон гладит ее по спине, успокаивая и подсовывая чай. Беспокоится. Ему тоже хочется. — Чуть-чуть осталось, — говорит Арсений. — Дышите. Внизу горы. Темно-синие изваяния, украшенные кружевом снега. В лучах синего неба застывают, окружив со всех сторон, но Арсений не цепляется за них взглядом по привычке. Антон становится рядом. — Красиво, — говорит он. — Понимаю, почему ты здесь. Горы тебе идут. Арсений улыбается. Он в отражении маски Антона видит себя, точно такого же спрятанного за экипировкой, застывшего с термосом в руке. — Силы остались? — спрашивает у всех. — Хватит, — отвечает Антон. Катя фотографирует панораму, тут же отправляя мужу сообщением. Удивительно, но на склоне интернет ловит. — Я готова, — улыбается она, словно и не вздыхала всю дорогу. Арсений смотрит на Ирину, которая поднимается и с завидным упорством перехватывает палки, кивая. — Готова, — говорит она. Арсений в душе ей восхищается. Мучается от горянки, но упорно идет вперед. — Мне лучше. К скалам они подходят спустя полтора часа. Кате приходится договариваться с собой, чтобы подняться. Ее бесконечное «не могу» превращается в мантру, и Арсению приходится ее прервать — такого слова нет. В альпинизме побеждает не самый сильный и даже не самый умелый. А тот, кто умеет терпеть. Катя терпеть умеет. Медленным ледоколом идет вверх, не отставая и не задерживая, шагает за Арсением, проклиная шепотом свою слабость, и Арсений восхищается. За Антоном так пристально следить не получается. Тот уходит в себя полностью, сосредоточившись на подъеме. Не говорит, не ругается, шагает за Ириной, точно готовый ее подхватить в случае чего, да только поводов та не дает. И Арсению за него спокойно. Антон хоть и не выглядит как человек с невероятной физической подготовкой, но если решил, то решил. Идет. И стоит Арсению сказать: — Наша высота сегодня здесь, молодцы! Как все садятся на пристегнутые к попе сидушки и выдыхают. Чувство эйфории накатывает снежной лавиной, и хочется расплакаться от эмоций навзрыд. Катя и Ирина приподнимают маски, вытирая соленые дорожки слез, и хлюпают носами. Арсений знает, как это, у самого в груди взрывается новая сверхновая, и он смотрит на застывшего Антона, задаваясь вопросом — «а ты, как ты себя сейчас чувствуешь?» Они здесь не одни, чуть выше по склону стоит группа, громко смеясь, а чуть в стороне от них Арсений замечает Руслана, стоящего к ним спиной и жадно впитывающего глазами горы. — Извини, я вас подслушал. — Антон садится рядом, вытаскивая из рюкзака два батончика и один протягивая Арсению. — А почему Руслан решил завязывать? — Дочь родилась, — отвечает Арсений. — Говорит, что ответственней хочет быть, жизнью так не рисковать. Антон кивает, а Арсений продолжает: — Но это он так, лапшу вешает на уши. Вернется еще, вот увидишь. — Хотелось бы увидеть. — Не говори, что тебя затягивает, — улыбается Арсений. Глубоко в душе он хочет услышать, что да, затягивает. Эгоистичное и самовлюбленное существо ты, Арсений. — Ты знаешь, — Антон хмурится. — Не могу сказать, что я в горах оставлю свое сердце, но есть здесь романтика. — А ты хочешь где-то оставить сердце? Антон качает головой. — Я образно. Оставить — нет, а вот специально отдать — почему бы и да. Горячий чай обжигает нёбо, и Арсений хмурится, отворачиваясь. Отдать. Ревность колючкой колет внутри. — Главное, чтобы взяли, — отвечает он. Антон только задумчиво кивает и отворачивается. — Смотрите! — Катя машет рукой куда-то вниз, и Арсений, приглядевшись, видит маленькую черную точку, скользящую по снежному склону. Точка ныряет в сугробы, точно мышь в норки, и Арсению приходится прищуриться, чтобы поймать ее взглядом. — Это Муха, — поясняет он. — Что? — В голове Антона сквозит непонимание. — Великовата для мухи. Арсений смеется. — Местный талисман. Лиса. Спускаются они минут за двадцать. Арсений показывает, как перехватить палки поудобнее в одной руке, и как лучше всего бежать вниз. Именно, что бежать. Под ногами разливаются маленькие снежные цунами, и совсем близко блестят металлические бока лагеря. Чем ниже они спускаются, тем легче становится дышать. — Голова почти прошла, — улыбается Катя. — Господи, как же хорошо. — А у тебя болела? — Хмурится Арсений. — Совсем немного, в затылке. Сейчас все в порядке. У них есть чуть больше суток на отдых. Внешне даже Ирина приходит в себя, и Арсений задумывается, что попытаться подняться ей все же стоит. Девушка сильная, справится с головой, а тело адаптируется. — Спать, — говорит она, и Катя идет за ней. Антон зевает, стягивая балаклаву с раскрасневшегося лица. Светлые волосы стоят ежиком, и он приглаживает их широкой ладонью, вопросительно смотря на Арсения. — Тоже спать? — Уточняет Арсений. — А ты? — А я не зеваю. — В нем еще энергии океан и маленькое море, но Арсений лукавит. Он был бы не против немного вздремнуть. — Может, чаю тогда? В фургоне сидит несколько альпинистов, только дошедших до приюта. Адаптация им только предстоит, и они с интересом смотрят на севших к ним Арсения с Антоном. — Вы до скал ходили? — спрашивает парень лет тридцати пяти, невысокий, чуть лысоватый с седеющей бородой. На нем экипировка не из дешевых, одна куртка тысяч за сто. Арсений о такой только мечтает, и вряд ли накопит. — Да. — Он размешивает сахар в чашке и тянется к вазочке в центре стола с баранками. В приюте все общее. — Вышли около семи и в двенадцать уже были там. Погода сегодня хорошая, надеюсь, завтра не подведет. Вы по одиночке или группой? — Группой, — парень кивает на товарищей. — Гид пошел уточнять про приют. Арсений кивает. — Андрей? — Не, Сергей. — Шевелев? — Он самый, — кивает парень, а затем трет ладони, отряхивая крошки и протягивает руку. Широкую, теплую, точно не знающую тяжелого труда. — Дмитрий. А это мои товарищи — Сергей и Роман. — Арсений. А это Антон. Парни протягивают руки, сдержанно кивая. Устали. А потом поднимаются с места, как по команде, и выходят. — Как много здесь гидов, — удивляется Антон. Его совсем разморило в тепле, и сейчас он напоминает скорее разомлевшего на солнце кота, растянувшегося во всю длину. Антон вытягивает ноги так, что те под широким столом вот-вот коснутся Арсения. — Да, особенно в последние года два. Российский туризм набирает обороты. Ты знаешь, — Арсений делает глоток чая, отводя взгляд, — тут вообще хотят легендарный приют отстроить. — А ты против? — Да. Здесь раньше был «Приют 11», да только чех в конце девяностых его спалил, и вот поставили эти фургончики, узкие и тесные, но согласись, что атмосферные! А проект нового здания громоздкий, тяжелый люкс. И ломанутся сюда туристы, а горы не всех принимают. — Жадничаешь? — Антон криво улыбается, правой ногой задевая его ботинок. Арсений опускает глаза вниз, но никак не комментирует. — Раскусил меня, — подхватывает он. — Жадный до гор и до людей. — По тебе не скажешь. Создаешь впечатление человека, готового всем делиться. — Да? — Арсений качает головой. — Значит, я актер. Вместо дневного сна Арсений решает приготовить ужин. В ящиках находится гречка, в холодильнике — сосиски. Лучше и не придумать. Антон остается с ним, заполняя тишину рассказом о себе, и Арсений цепляется за каждое слово, впитывая как губка. Антон скоро вернется в Москву, и все эмоции, полученные здесь, уйдут на второй план, превратившись в легкую приятную дымку. У Арсения сердце в тоске о Москве заболит только к концу августа, прям перед самым отъездом и возвращением в офис агентства. Он совсем не скучает, и надеется, что как только Антон уедет, влюбленность улетит на самолете в Домодедово вместе с ним. Сосиски закипают в покоцанной эмалированной кастрюльке, и Арсений выключает конфорку, сливая воду. Гречка тоже вот-вот сварится, другой группе даже останется. — Ты никогда не думал, что можешь умереть здесь? — Антон пододвигает к себе тарелку, но есть не спешит. — Думал, конечно. — Арсений садится напротив. Голод чуть притупляется. — Всех так страшит смерть в горах, а по мне так разбиться в самолете страшнее. — Почему? Умираешь мгновенно, а если в трещину упадешь, то еще пару часов будешь мерзнуть, пока не заснешь, или корчиться от боли, если что-то сломал. — Я не боюсь гор, Антон. Я их уважаю. — Арсений смотрит в окно. Яркое синее небо режет сетчатку глаза. — Я сам ответственен за свои поступки. Моя жизнь зависит только от меня, да и это не самая страшная гора, по правде говоря. Это не Эверест и не К2, сжирающие альпинистов пачками. Туда новичков не поведешь. — Видел документалку, — Антон зачерпывает ложкой гречку и отправляет ее в рот, — как наши журналисты поднимались ночью на Эверест. Поднялись, счастливые стоят, снимают фильм, а начали спуск, а там по бокам их узкой дорожки трупы лежат. Там одна дамочка испугалась, хорошо, что этим… крюком к веревке была прицеплена. — Жумаром, да, — поправляет Арсений. — Каждый покойник на Эвересте когда-то был замотивированной личностью. Знали, на что шли. — И ты знаешь? — На Эверест я не хочу, — улыбается Арсений. — Не дорос, и сердце не просит. — Не ответил на вопрос, — все же замечает Антон. — Только в горах я чувствую себя дома. Не могу объяснить словами, но неужели ты сам не чувствуешь, когда стоишь ранним утром на маленькой площадке среди огромных гор, врезающихся пиками в синеву небосвода? Горы окружают тебя со всех сторон, а ты крошечная песчинка в этом хрустально чистом мире. Антон молчит, и Арсению начинает казаться, что тот правда не чувствует, что заставляет его бежать туда, наверх, и забывать обо всем. — Я чувствую это, когда слушаю тебя. Вот так просто отвечает, и Арсению на секунду кажется, что он этой фразой выключает вмиг весь мир. Простая и не такая уж и громкая фраза, а он за нее цепляется. — Нравится, как я говорю? — Получается только криво улыбнуться, спрятав взгляд в тарелке. — Да в принципе ты нравишься. Антон подпирает подбородок рукой и ждет. — Смело. — Арсений выдыхает. Улыбка ползет на лицо. — Смотрю в лицо опасности. — По Антону видно, что все его спокойствие напускное и искусственное. Глаза выдают целиком. Арсений, успокоившись, отмечает, как быстро научился распознавать его эмоции. Чересчур. С Антоном все сейчас чересчур. — Опасность — это я? — Да. Не знаю, что от тебя ждать: то ли в глаз сейчас пропишешь, то ли я не ошибся и ты тоже это чувствуешь. Арсений фыркает. Это в нем сидит неделю, никакими клещами не вытащишь, и знать, что Антон тоже все чувствует, не делает легче. — Я похож на драчуна? — Арсений чувствует, как ботинком Антон касается его лодыжки, а сам смотрит глаза в глаза, настоящий храбрец. Заглядывает ему в душу и не боится. — Ага. — Усмехается, выпивая чай, и отставляя стакан в сторону. — Типичный дрочун. Букву «о» специально выделяет. Арсению хочется откинуться на стену позади, но Антон протягивает руку через стол, словно чувствует, и касается его ладони своей горячей и чуть влажной. Волнуется. Арсений замирает. Он видел, как с гор сходили лавины, мощными снежным лапами хватая все, что встречалось на пути, и навсегда оставляя под собой, и сейчас такое чувство, что эта лавина накрывает его сейчас, вжимая в себя со всей силы. Антон проводит большим пальцем по косточке указательного. Мягко гладит, словно все мысли Арсения разом хочет успокоить, а он под этим напором сдается. — О чем думаешь? — Антон подпирает рукой подбородок. Арсению хочется ответить, что ни о чем. Но это ложь. Он думает о том, что сейчас будет. В действиях Антона застывает желание. Тягучее, плавное, осторожное. Антон не вываливает все сразу, крючками-действиями цепляет Арсения, как самый умелый рыболов. — Завтра подъем. — И? — Уголок губ Антона трогает легкая улыбка. Засранец, читает Арсения как открытую книгу. Знает же, что тот за работу прячется как за самый надежный щит. Арсений пожимает плечами. Щит трещит по швам. Антон отпускает его руку, и Арсению на секунду кажется, что тот уйдет, но Антон садится на скамейку рядом, теплым плечом прижимаясь к нему. В его выбеленных волосах играют солнечные зайчики, перескакивая в темно-зеленую радужку глаз, и Арсений невольно думает, какой же красивый человек сидит рядом с ним. Шея и уши вспыхивают, когда взгляд зеленых глаз замирает на его губах. — Я тебя сейчас поцелую, — Антон не спрашивает, утверждает, давая время отодвинуться и убежать. Он смотрит только на его губы, ждет, пока Арсений разрешит, и это мгновение хочется растянуть, навсегда остаться в этом волнительном предвкушении и отматывать на исходную точку. Арсений кивает и сам накрывает горячие губы Антона. Сердце сжимается на секунду, и Арсений прикрывает глаза, чувствуя, как широкая ладонь зарывается в волосы. Мир сужается до точки — есть только они, застывшие от чувств у подножия гор-великанов, и больше ничего. От Антона пахнет легким морозом, обжигающим солнцем и сигаретами, и Арсений жадно вдыхает, пальцами цепляясь за мягкую толстовку и притягивая ближе к себе. Ему кажется, что сейчас он там, где должен быть, и не нужно никуда гнаться, искать и жадно оглядываться по сторонам, чтобы найти то самое. Антон рядом, и хочется затормозить. Теплая рука с загривка перемещается к подбородку, Антон надавливает, заставляя открыть рот и притягивая ближе, ведет языком по нижней губе, и Арсения всего прошибает током. Эмоций много. Все они в нем не помещаются, из спокойного штиля переходя в девятый вал, переливаются за край, и Арсению кажется, что он сам сейчас заискрит. В нем чувств так много, что они пулями пробивают сердце, вырываясь наружу. Он касается коротких волос Антона, ведет пальцами от загривка выше. Мягкие, как он и представлял. Касается легкой щетины на щеке. Кусает за нижнюю губу, углубляя поцелуй и прося большего. Ему хочется, чтобы Антон не обращался с ним как с хрустальной вазой. Не разобьется. Он в его руках, как пластилин на солнце, делай, что хочется. Он подстроится и примет любую форму, только нужно правильно нажать. Антон его мысли читает, отрывает от губ. В его зеленых глазах сквозит обожание. Сквозняками врывается в душу Арсения, не прикрыться, не спрятаться. Антон тянет его на себя, заставляет встать с места и усесться к нему на колени, ближе. Арсений цепляется за толстовку как за спасательную соломинку и еле сдерживает стон, когда Антон, проведя губами по линии челюсти, целует чувствительное место за ухом. Он руками водит по телу Арсения, зарывается под тонкую флиску и футболку, касается кожи, и Арсений резко выдыхает, потому что Антона хочется всего себе и навсегда. До скрежета на зубах. Нарастающее возбуждение вытесняет из головы все мысли. Становится жарче, и страх, что в фургон кто-то зайдет, одновременно приводит в ужас и возбуждает еще сильнее. Толпы мурашек спускаются по загривку вниз. — Хочу тебя. — Голос Антона заполняет ушную раковину, горячее дыхание обжигает шею, и Арсений стонет, елозя на коленях, опускает взгляд, и видит, что Антон возбужден. — Вижу, — Арсений улыбается, тянется к молнии на штанах. В нем гудит адреналин, голова совсем не на месте, и чувство, что он едет на американских горках. Антон тяжело дышит, закусывает нижнюю губу, и в полуденном свете Арсению даже кажется, что тот раскраснелся. — Помочь? Антон кивает, и Арсений вытаскивает член, облизывает руку и обхватывает Антона, оставаясь полностью удовлетворенным тем, что чувствует. Член у него ровный, длинный, аккуратный. Антон с первым движением рвано выдыхает и цепляется за его бедра, подаваясь навстречу движениям руки. Целует судорожно в шею, опаляя горячим дыханием и превращаясь в обнаженный нерв, коснись и закоротит. Арсений вглядывается в его раскрасневшееся лицо и это интересней всего того, что он видел в жизни. Ни один шедевр искусства с Антоном не сравнится, и будь его воля, он бы застыл в этом моменте, вечно смотрел бы, как искусанные поцелуями пухлые губы складываются в идеальную букву о, как сильнее краснеют щеки, как трогательно выглядит родинка на кончике носа. Антона хочется всего, довести и держать на краю, жадно вглядываясь. Арсений жадный до чувств. Его реакция Антона на себя распаляет, и в этом бесконечном обожании он растворяется. У Антона взгляд такой расфокусированный, потерянный. — Арс… — Он шепчет, прокатывая на языке рычащую букву, утыкается Арсению в спрятанную под одеждой ключицу, и, словно опомнившись, просит: — Стой, подожди. Арсений замирает, а Антон тянется к его ширинке. Вытаскивает пуговицу и тянет язычок молнии вниз. Арсений и не понимает сразу, как тот, облизав ладонь, обхватывает его вставший член, проводит по всей длине, не давая опомниться, и Арсений рвано выдыхает, собираясь. У Антона из члена течет смазка, он размазывает ее по всей длине и подстраивается под ритм. Мысли в голове разбегаются в разные стороны, и кажется, что дышать совершенно нечем. Воздух в комнате закончился, и они оба вот-вот задохнутся в этом жаре. Антон пальцем водит по головке, надавливает на уздечку, и Арсений сбивается, отзеркаливает движения, подстраиваясь. Его самого мотает, и если до этого было ощущение, что Антон полностью в его руках, то сейчас он совершенно не уверен, кто руководит процессом. Антон кусает его за угол челюсти, зажимает между губ мочку уха, и Арсений с выдохом шепчет: — Я сейчас, подожди… — Давай, — Антон толкает его к обрыву, не дает опомниться, хотя сам танцует на его краю уже не первую минуту. Арсению нравится, что тот берет все в свои руки, подминает под себя, и хочется подчиниться. — Арс, — шепчет Антон, тяжело дыша. Он толкается бедрами, и Арсений всхлипывает. Антон его руку со своего члена убирает и обхватывает оба. Смазки кажется достаточно, и Арсений совсем перестает соображать. Его накрывает лавина с головой. Он соскучился по близости, соскучился по человеку рядом. Соскучился по чувству влюбленности и обожания. Антон шепчет ему ерунду на ухо, обхватывает и водит ладонью, не давая вздохнуть, и кажется, что все, это конечная точка на карте. Арсений зажмуривается и кончает. Сердце пропускает удар и разгоняется еще сильнее. В голове бесконечная каша, он только сильнее цепляется за Антона. Говорит что-то, но себя не слышит. Антон рвано выдыхает и догоняет его. Под ребрами скребет от счастья и экстаза. — Все хорошо? - Антон вытирает ладонь о свои штаны и слабо улыбается. Черный зрачок заполняет всю радужку, и Арсению кажется, что в этой черноте он видит свое счастливое отражение. Говорить сил нет. Он целует Антона в уголок губ.

. • ✷ •.

Вечером Арсений засыпает, обхватив руку Антона. Спальник не дает прижаться ближе, и приходится не застегивать молнию до самого подбородка, чтобы вытянуть руку. Быть рядом хочется постоянно. Арсению на секунду кажется, что он сходит с ума и один вязнет в этом болоте, но видит в глазах Антона такую же бесконечную тоску вперемешку с влюбленностью и чуть успокаивается. Думать о том, что совсем скоро Антон уедет — больно, и Арсений гонит эти мысли из головы, стоит им оказаться на пороге. Поступает как дурак, сам знает, потому что не дает привыкнуть и принять. Антон уедет. Его отпуск закончится, и самолет унесет его из Минеральных Вод в шумную гудящую Москву, окутанную выхлопными газами, освещенную тысячами огней и наполненную голосами. Антон уедет, а Арсений останется здесь с дырой в груди, которую будет заполнять тающим на солнце снегом и подъемами наверх, к облакам, где вершина протыкает небо пиком. Ему бы это сразу принять и не падать с головой, да уже поздно. Арсений сжимает в руке ладонь Антона, в темноте ночи всматриваясь в очертания его лица, и жадно запоминает — как стучит пульс, широкую теплую ладонь, чуть подрагивающую во сне, как Антон чуть приоткрывает во сне рот. Первый раз такая непрофессиональная осечка, но пока Антона не встретил, не чувствовал, что чего-то не хватает. А нашел, и расставаться жаль. Больно. Антон следующим днем смотрит на него такими же грустными глазами, словно в своей голове крутит те же мысли. Большой печальный великан. У них выход наверх вечером, и лучше бы собраться, отдохнуть перед финальным рывком и набраться сил, а Арсений места себе не находит. Катя с Ириной предпочитают остаться в своем фургоне. Антон говорит, что они записывают в инстаграм все то, что в Терсколе с ними произошло. Милые инстаграмщицы, никуда без телефонов. — Их успокаивает, — объясняет Антон. Они оба сидят на крыльце. Еще и полудня нет. Солнце касается намазанных кремом носов, и Арсений щурится даже сквозь горнолыжные очки. В руках чашка с кофе. Горячие края обжигают даже сквозь перчатки. Антон свою отставляет в сторону, сидит от него чуть сбоку так, что куртками они даже друг друга не касаются, и эти жалкие пару сантиметров хочется стереть между ними. — А тебя что успокаивает? Антон пожимает плечами. — Я спокоен. — Совсем не волнуешься? — Нет. — Антон пожимает плечами. — А что мне волноваться? Мы с тобой идем, в своих силах я уверен, в твоем профессионализме тоже. Дойду как-нибудь. — Как самоуверенно, — Арсений улыбается и качает головой. — Гора только кажется простой, Антон. Вот до ратрака дойдем, все силы растеряешь. — А ты видел, как его там бросили? — Нет, — Арсений смеется. — Я позже пришел, да его там уже почти и не видно. Завалило снегом так, что вот-вот и исчезнет. — Фотки красивые, — говорит Антон. — Особенно, где ты на кабине сидишь. — Посмотрел мой инстаграм? — Антон кивает. — А почему не подписался тогда? — Подумал, что как сталкер буду. — Антон пожимает плечами. — Хотел завтра. — Когда в Москву вернешься? — Да. — Он берет свой остывший чай и прячет в нем взгляд. — Арс, ты же не думаешь, что я так просто отстану? — Думаю, — улыбка выходит кислой, но Арсению правда кажется, что завтра между ними встанет жирная точка, из которой сделать запятую будет сложно. — Ты хочешь, чтобы между нами ничего не было? Ты скажи, и ноги моей рядом с тобой не будет. — Антон, ты же видишь, что я совсем не этого хочу… — Выглядит пока так, что именно этого ты и хочешь. Что тогда? Для меня полторы тысячи километров не проблема, да и сезон скоро закончится, и ты вернешься в Москву. Арсений сжимает чашку в ладонях. Пар поднимается, касается горячими пальцами щек, успокаивая. Арсению тяжело говорить, он не знает, как выразить все то, что засело в груди, но сейчас это кажется жизненно необходимым. — Я боюсь, что для тебя это все романтика гор, Антон, и тебя отпустит дома. Антон фыркает. — Какой бред. — Почему? Антон снова ставит чашку на деревянный пол крыльца. Поднимается, отряхивая штаны и замирает на ступенях, пряча руки в карманах теплой куртки. Со стороны Арсения Антона накрывает тень, подсвечивая контур, и сам тот кажется теперь горой-великаном, перекрывающим солнце. — Да срать мне на эти твои горы, — говорит он спокойно. — Красивые, классные, да. Но я всю неделю не ими восхищаюсь, а тобой. Как ты на них смотришь, что говоришь. В Москве будешь о другом говорить, буду этим восхищаться. Я в себе уверен, Арсений. Что насчет тебя? Арсений ответ знает.

. • ✷ •.

Выходят поздним вечером. Гора, как на ладони, замирает, ласково укрытая ночным покрывалом. Арсений не хочет ее тревожить светом налобного фонарика. Ждет, пока группа проверит содержимое рюкзаков и экипировку, а сам всматривается в снежную шапку Эльбруса. Пара часов, и они будут там, а ощущение, что до вершины рукой подать, и если немного разогнаться, то и минут тридцати хватит. Обманчивая, коварная гора. — Погода благоволит, — Арсений кивает на небо. — Обычно не так? — Ирина собранная, серьезная. Горнянка ее почти отпустила за эти два дня, лишь напоминает о себе фантомной болью в висках. Арсений всматривается в ее лицо и думает — такую с намеченного пути не собьешь, зубами вцепится и будет себе дорогу прогрызать. Он это качество уважает. — Всякое бывает. — Арсений надевает поверх обычных тряпичных перчаток верхноки и перехватывает поудобнее палки. — Схема такая же. Я иду первым, вы за мной. След в след. Уходим в себя. Антон, ты замыкающий. Катя, стоящая впереди него, застегивает до подбородка куртку, со лба на глаза стягивает очки. Ее лица теперь совсем не видно, лишь нос и край верхней губы торчат из-под балаклавы. Антон точно так же прячет свое лицо, и теперь Арсений совсем не видит его глаз, те скрываются за блестящим экраном. — Вперед. — Арсений делает первый шаг, и в груди в предвкушении все сжимается. Ботинки в «кошках» вгрызаются в хрустящий под ногами снег, не дают съехать вниз. Арсений палками упирается перед собой, подтягиваясь на особенно сложных участках на руках. Впереди идет еще одна группа. Их налобные фонарики бликуют на заснувшей горе азбукой Морзе, подавая сигналы наверх. Арсений слышит, как за его спиной дышит Катя. Каждый новый шаг — вдох, подтянуться на руках — выдох. Он прислушивается к ее дыханию, ставшему ритмом в голове, по которому он ориентируется в состоянии группы, и погружается параллельно в себя. У ратрака делают паузу. Антон садится на чуть выступающую из-под снега красную крышу, в руках держа термос, и пустым взглядом смотрит на свои вытянутые ноги. — Жесть. — Ирина приваливается к его плечу и тут же поднимается на ноги. — Если сяду, то потом не встану. — Смотрите, какие звезды! — Катя рукавицей машет в небо, улыбаясь. Усталость с ее лица смывает в одночасье. — Никогда такие не видела! — Совсем близко, — улыбается ей Арсений. Он краем глаза смотрит на Антона. Тот задумчиво сканирует небо, очки надвинув на лоб, щурится, морща нос. — Вот бы одна упала, — шепчет Катя. — Зачем? — Ирина складывает перед собой руки, облокотившись на палки, и упирается в рукавицы аккуратным подбородком. — Желание загадать. Магия момента. Антон фыркает: — Еще успеем. С вершины твои желания лучше расслышат. Арсений кивает, хотя сам об этом никогда не задумывался. Слышит ли их кто-то там, наверху? И зачем кому-то исполнять желания? Они же маленькая песчинка. — Все себя хорошо чувствуют? — и получив кивок, говорит: — Тогда построились. И путь продолжается. Группа впереди ступает на Косую полку, и Арсению не хочется от них отставать. Дорога широкая, протоптанная, хоть и снизу кажется, что альпинисты идут по самому краю и наверняка должны держаться за перила. — Не так представляла, — шепчет Катя. Арсений с ней согласен. Раньше тоже думал, что здесь обрыв, а все совсем наоборот. Полно места разгуляться. — Посмотрите. — Арсений останавливается и палками упирается в снег. Склон горы плавно уходит вниз по левую руку. Там внизу трещины прячутся под снегами, утаскивая безбашенных сошедших с тропы к себе навсегда в объятия. Их не видно, но Арсений знает, где горы расставили свои капканы, и попадать в них не хочется. Не отпустят. А у подножия темно-синей ломаной линией, разрезая горизонт, тянутся другие великаны. Молчаливые, застывшие. — Ого. — Антон тоже смотрит. Спины гор внизу обжигает восход, и каждый раз Арсению хочется себя ущипнуть. Небо стягивает черное покрывало, забирая за собой звезды. Розовой рябью робко касается пиков, золотым светом окутывая все внизу. И огромная черная треугольная тень ложится вниз, показывая все свое величие. — Это?.. — шепчет Ирина. — Оптическая иллюзия. С каждым шагом становится все холоднее. Они движутся по полке, бросая взгляды вправо, и ветер холодными пальцами касается щек. Сердце стучит сильнее, и дышать становится сложнее. С каждой минутой все больше сил приходится прикладывать, чтобы сдвинуть ногу. Группа идет хорошо, ровно. Быстрее, чем он ожидал. Арсению хочется к пику. Он еле сдерживает себя, чтобы не оборачиваться каждый раз и проверять, как там Антон. Тот совсем не жалуется. Идет, удивляя все больше. Нагрузка в горах не как в тренажерном зале, кислорода с каждым шагом все меньше, и в легких, по ощущениям, образуется вакуум. Седловину проходят быстро и легко, и на оставшихся метрах Арсению кажется, что он вот-вот побежит. Солнце заливает сетчатку глаза даже сквозь маску, мажет по торчащим щекам. Одновременно холодно и жарко. — Боже, — шепчет Катя. Арсений оборачивается, переставляя ноги. Впереди виднеется маленькая треугольная стелла, приставленная к трем камням. Еще чуть-чуть, нельзя бросать, когда цель так близко. — Десять метров, Катя. Соберись! Катя кивает, кусает губу, и продолжает тащить себя наверх. Краем глаза Арсений замечает, как Ирина чуть тормозит, но дав себе секунду собраться, переставляет ногу. Арсений поднимается. Они на вершине. Самая высокая точка Европы. Выше только облака. Группа на трясущихся ногах взбирается наверх, тут же садясь на колени, руками упираясь в снег. — Поздравляю. Вы находитесь на высоте 5642 метра. Выше только птицы и самолеты. Арсений улыбается, всматриваясь в уставшие лица, видит, как приходит осознание. Дошли, все справились. Катя стаскивает теплые перчатки и, отодвинув очки, трет полные слез глаза, тяжело дыша. — Если хочется рыдать, то рыдай. — Арсений садится с ней на корточки и гладит по плечу. Ирина рядом отворачивается. — Сейчас расплачусь, смотря на нее, — выдыхает в небо, жмурясь. — А ты не сдерживайся. Отпусти все, что в тебе засело. Гора заберет. Антон, уперев руки в бока, тяжело дышит и говорит: — Спасибо, что довел. Улыбается широко. — Нам еще спуститься надо, — кивает Арсений. — Тогда будем считать восхождение успешным. — Спустимся, никак иначе. Девочки идут к стелле, рассматривают наклеенные на её стороны наклейки, фотографируются, счастливо улыбаясь. Здесь воздух совсем другой, разряженный. Вдыхать тяжело: приходится делать более глубоких вдох. Антон подставляет румяные щеки, торчащие из-под балаклавы, солнцу, улыбается широко счастливо, облизывая пересохшие губы. У него под ногами простирается Эльбрус, переливаясь в рассветных лучах, а у Арсения спотыкается сердце, теперь уже не от красоты вокруг, а от Антона. Чувство необъятное, волнующее, и теперь в самом настоящем смысле «выше гор». Он смотрит, и снова кажется, что мир замирает, затихает на короткую секунду, и даже сердце перестает стучать. Под рёбрами скребет со страшной силой от тоски. Он незаметно касается ладони Антона в перчатке, чуть сжимает. — Ты как? Нормально? Тот улыбается, облизывает губы и сжимает его руку в ответ. — Лучше всех, Арс.

. • ✷ •.

Арсений садится на капот машины. Ночь жаркая, душная. Хлопковая рубашка липнет к телу и хочется умыться. На душе тихо. Сердце не стучит как сумасшедшее, не грозится выломать легкие и птицей выскочить наружу из клетки. От спокойствия хочется улыбаться. За металлическим ограждением самолет мягко шуршит шасси по взлетно-посадочной полосе, становясь в точку перед разбегом. Арсений видит черные окошки иллюминаторов, каждое прослеживает взглядом, запоминая. У него мир неделю назад перевернулся. Сделал кульбит и встал на ноги ровнее прежнего. — Я позвоню, как прилечу, — шепчет Антон вечером после спуска. Обхватывает его лицо влажными ладонями, целует без разбора, куда губами попадет. — Ловлю на слове. Арсений не сомневается, что тот позвонит. Ему хочется сказать много, но пока не время и не место. Неделю назад мир перевернулся, когда он увидел Антона. В тот день, именно с той минуты, Арсений чувствует себя новым. Совершенно не тем человеком, что был далеким вчера, совершенно не тем, кем всего несколько часов назад, пока тонкая стрелка переползала невидимую грань, стоял перед треснувшим в правом углу зеркалом над умывальником и смотрел на свое отражение, готовясь подняться. Арсений знает, что все изменилось, все стало иначе. Снежную гору затопило чувством, не дающим раскиснуть на пустом месте и держащим крепко в своих объятьях.