Луна в реке

      Блеск короны всегда отражает пламя чужих погребальных костров.

Что же, сбрасывать мантию не пристало. Тороплюсь я очень в начало начал.

Ты ответишь мне, лишь вздохнув устало:

«Не знаю, право. Я от дьявола писем не получал».

(с)

      Горная речка, которую я помнил ещё смертным мальчиком, сильно обмелела. Русло стало уже, тянулось вдаль быстрой вьющейся лентой. Её воды в любое время года остро обжигали пальцы холодом.       Но этот холод, разгоняющий кровь по венам, заставляющий руки стремительно розоветь, был лучше холода родового замка. Лучше холода всех, кто там жил.       Кажется, мне пошёл седьмой год, когда я, вывернувшись из тяжёлых рук Огюстена, который вздумал поучить меня жизни, прибежал сюда впервые. Луна, мерцающая, ясная, распятая на водном полотне, казалась проводником в чудесное место, неотличимое от этого, но другое, моё, где всё было так, как я хотел. Деревня полнилась суевериями, и крестьяне болтали, что река — это порог, за которым заканчивается один мир и начинается другой. Я всегда был впечатлительным ребёнком, поэтому мне казалось, что если нырнуть прямо в эту луну, дрожащую на воде, то вынырнешь на небе, окружённый звёздами. Мне хотелось знать, смогу ли я порезаться об их острые края, когда возьму в руки одну или парочку. Мне так много хотелось знать.       Я смотрел на реку и думал, почему у бессмертных не прижилась традиция отмечать рождения. Каждый из нас рождался дважды, и это так походило на суть крестьянских поверий. Оба рождения были порогом, за которым заканчивался один мир и начинался другой. И это всегда было больно. Я больше не хотел боли, никогда не хотел.       И всё же что-то тоскливое растекалось внутри от мысли, что Габриэль нет рядом. Что никому не было дела до того дня, когда я появился на свет. Даже теперь, когда мы, бессмертные, наконец сплотились и обрели крепкое подобие государственности, меня иногда одолевали меланхолические настроения. В такие моменты мне больше всего хотелось услышать слова любви: они, будто железные врата, отгораживали меня от пропасти.       Я вспомнил, как совсем недавно стоял на краю такой пропасти, откуда смерть казалась столь притягательной, и Амель сказал, что любит меня. Тогда я понятия не имел, кто он такой. Но магия его слов мигом вернула мне страсть к жизни. Любовь всегда была маяком, не позволяющим сбиться с курса. Пламенем, к чьему теплу я стремился. И полем, на котором чаще всего терпел поражения.       В замок я вернулся далеко за полночь и сразу поднялся в спальню. Жар от камина, который многие из нас предпочитали современным системам отопления, приятно укутал тело. Мне нравился огонь в своём ярком противоречии по отношению к нам: он являлся одновременно и врагом, и другом, и обе эти ипостаси были великолепны. Я отодвинул тяжёлый бархатный полог кровати и лёг, не раздеваясь. Мои дорогие детки, Виктор и Роуз, должно быть, ещё не забыли, как это — отмечать рождения, но и от них не поступало ни ментальных посланий, ни смс. Юные влюблённые, юные супруги во крови, они были плотно заняты друг другом и познанием своих новых возможностей бессмертных.       Так уж вышло, что Виктором занималась его мать. Именно от неё он получал подарки и поцелуи, но с малышкой Роуз всё было иначе. Я любил делать ей сюрпризы и прятать под подушку игрушки, книги и украшения, пока она спала. Мне нравилось представлять, как она просыпается, зевает, морщится — не очень-то приятно лежать на подарочных коробках — а затем смеётся, счастливая, полнокровная и живая.       Сейчас она уже не нуждалась в моей опеке так, как прежде. И в моей любви, должно быть, тоже.       Что ж, Лестат, сказал я себе, тебе не привыкать. Делай любовь и бросай её в воду.       Да, моя Роуз больше не была беспомощной крошкой, но во мне всё ещё жил маленький потерянный мальчик, который неизменно верил в чудо. И именно он привстал и заглянул под подушку. Боже, как это было глупо. А в следующую секунду уже я сам, а не этот наивный мальчишка, не поверил своим глазам, потому что на тёмном покрывале белел аккуратный конверт. Там лежало письмо.       Я схватил его и увидел рукописные строки, стилизованные под изящный, витиеватый стиль моего родного века:       «Для месье Лестата де Лионкура».       Почерк был незнакомым.       Я надорвал печать, вытащил лист, от которого повеяло густым запахом ладана, и прочёл:       «То, что вы сделали для детей ночи — прекрасно. Ваши усилия по сплочению бессмертного общества непременно должны быть вознаграждены. Мне пришлось поломать голову над вопросом, какой дар будет достоин вас и, кажется, я наконец могу предложить вам то, что вас заинтересует. Вы всегда восхищались жизнью во всех её проявлениях. Вы создавали тех, с кем хотели разделить вашу собственную жизнь. Трое, увы, мертвы. Но если мы с вами объединим усилия, то сможем подарить второй шанс одному из них, а вам — радость воссоединения. Выбирайте».       Ниже следовал короткий список, всего три пункта.       Оглушённый странным содержанием письма, я смотрел на имена Николя, Клодии и Моны. Что за идиотские шутки? Кто подложил эту квинтэссенцию бреда в мою кровать? Я был готов разорвать насмешника-отправителя на кусочки. Я хотел немедленно пробежаться по всем комнатам замка и размахивать письмом перед каждым бессмертным, кто покажется мне подозрительным. Но вместо этого я сделал круг по спальне и снова взял в руки смятый в гневе лист.       «Когда выбор будет сделан, отметьте имя кровью, закройте конверт и положите в любое место в пределах комнаты, где будете спать. Моя сила, запечатанная в чернилах, соединится с мощью вашей крови и откроет временное окно. Остальные инструкции вы получите позже, но в срок. Я не оставлю вас в вашем сложном путешествии».       Всё это привело меня в такое бешенство, что я взорвался и заговорил с ним вслух:       — Ах, моя кровь, твоя сила! Ты думаешь, я полный придурок? Думаешь, что можешь безнаказанно смеяться надо мной? Кто ты вообще такой? И кто дал тебе право глумиться над моими чувствами к тем, кого я потерял?       Я пнул стул с такой яростью, что он пролетел через всю спальню и рассыпался на части, ударившись о стену.       — Когда я узнаю, кто ты, вместо стула будет твоя голова, — прошипел я.       И вернулся к письму.       «Поздравляю с днём рождения. С любовью, ваш тайный (или нет?) друг».       — Провались ты со своей любовью, — руки сами тянулись к бумаге в попытке то ли разорвать, то ли разгладить послание.       Я перечитал его ещё раз. Смешно, но недоумок-шутник был единственным, кто вспомнил о том, какой сегодня день, и запечатал его любовью в финале. Это не извиняло его, но всё-таки…       — Ты идиот, — сказал я, но уже без гнева. — Идиот из идиотов. Ты бросаешь мне вызов своей тупостью или мнимой силой, вот и проверим, какова она в деле. Я уверен, что ни черта ты не можешь, кроме как строчить мерзкие анонимки, — я прокусил указательный палец, и когда капля крови ярко набухла поверх укуса, провёл по верхней строке. По имени Ники, один вид которого вызвал болезненный спазм в горле. — Теперь покажешь, на что способен?       Я сложил письмо, засунул в конверт и швырнул на подоконник. Оно лежало неподвижно. Какое-то время, минут двадцать или больше, я смотрел на него, а потом рассмеялся.       — Так я и думал. Ты просто ничтожество, которое наивно посчитало, что я куплюсь на твою злую шутку. Так вот…       Шум шагов за спиной застал меня врасплох. Я стремительно обернулся, чувствуя, как мерзкий морозец прошил внутренности, и увидел удивлённое лицо Луи.       — Подкрадываешься, как привидение, — проворчал я.       — Это ты стоишь посреди комнаты в темноте, как привидение, — он совсем по-человечески пожал плечами. — Что-то не так?       — Кто-то притащил сюда, прямо в нашу спальню, странное письмо. Ты случайно не знаешь, кто?       — Я не приносил…       — Чёрт возьми, мой прекрасный, я знаю, что это не ты! — вспыхнул я. Видимо, глупое происшествие с клочком бумаги подействовало мне на нервы сильнее, чем я полагал. — Но я также хочу знать, кто это сделал.       — А что было в этом письме? — спросил Луи. Его спокойный голос и внимательный долгий взгляд, сияющий изнутри, как если бы на свежую зелень листвы сел светлячок, помогли мне привести в порядок дыхание.       Боже мой, должно быть, я выглядел как замученный смертный, только что пробежавший длинную дистанцию.       — Ничего, кроме льстивой лжи. Кто-то возомнил себя королём розыгрышей. Да вот оно, — я посмотрел на подоконник, но ничего не увидел.       — Где? — Луи тоже смотрел на окно из-за моего плеча, его близость смягчала волнение.       — Я уверен, что положил его сюда, — я пробежался пальцами по подоконнику, как по клавишам фортепиано, отдёрнул шторы, поднял жалюзи, для чего-то выглянул в закрытое окно.       На полу письма тоже не было, как и на столе. Я бросился к кровати, вышвырнул подушки и одеяла, сгрёб в гармошку простынь и заглянул под матрас.       — Лестат, что ты делаешь? — тон Луи стал откровенно озадаченным.       — Ищу чёртово письмо. Ты мог бы и помочь, а не стоять как истукан!       — Да что там такое было?       — Ничего, — я раскрыл шифоньер и вывалил наружу всю нашу одежду. — Я уже сказал, ничего, сущий вздор.       — Раз ничего, то и искать не стоит, — резонно заметил Луи.       — Мне нужно узнать, кто его отправил. Кем бы он ни был, он не будет играть со мной в такие игры! — ворох вещей рассыпался под моими руками, и вскоре весь пол был устлан ими, как ковром. Письмо будто в воду кануло. — Если я не найду письмо, то потеряю главное доказательство того, что оно вообще было. Кто мне поверит?       — Я тебе верю. Успокойся.       — Ненавижу, когда мне говорят «успокойся». А ты знаешь, что я прощу тебе что угодно, и пользуешься этим.       Луи улыбнулся сквозь вздох:       — Идём.       Он опустил жалюзи, задёрнул шторы и повёл меня к развороченной кровати, которая походила на огромное разорённое гнездо.       — Ты не выносил его из комнаты, значит, оно найдётся, — мягко сказал Луи.       Я ему поверил. Мы вернули на место матрас, подушки и одеяло. Луи устроился полусидя, откинувшись на валик спинки, я улёгся поперёк кровати и положил голову на его колени. Он ласково взъерошил мне волосы, и я тут же впал в приятную полудрёму. Он всегда был моим громоотводом: молнии моего гнева уходили в землю под нашими ногами от одного касания его белой ладони.       — Где ты был? — спросил Луи. — Я заходил сюда несколько раз, но не заставал тебя. Твои волосы пахнут ветром, хвоей…       — Поднимался к реке. Смотрел на луну. Такая яркая она сегодня, ты заметил?       — В лирической поэзии лунный свет на воде — символ связи двух душ, — я почувствовал, как он улыбнулся. Его пальцы, лёд и шёлк, прошлись по моей ладони, но я ощутил и другое касание, будто гладкий камень скользнул по коже.       Я приоткрыл глаза и увидел, что он вложил мне в руку какой-то кулон. Это была вырезанная из белого нефрита подвеска-миниатюра: солнце с пятью тончайшими лучами, острыми и отшлифованными, вставало над линией горизонта.       — Вышло не так хорошо, как мне хотелось, — чуть застенчиво проговорил Луи. — Я впервые попробовал вырезать по камню.       — Ты сделал её для меня? — даже спустя столько лет каждый оказанный им знак внимания и заботы воспринимался наркотическим уколом в сердце: боль недоверия, и блаженство, блаженство после…       — Да, я подумал, что тебе понравится. Нужно было сделать что-то получше, но…       — Ты такой глупый, просто невозможно глупый! — перебил я грубовато, чтобы он не расслышал пронзительно дрожащих нот внутри меня.       Острые каменные лучи приятно покалывали пальцы. Циферблат моих наручных часов горел в темноте, подсвечивая кулон и сияя цифрами.       — Примерно в это время почти триста лет назад решалась моя судьба, — сказал я и зевнул. Сегодня, на удивление, мне захотелось спать куда раньше обычного. — Я помню, что проснулся к концу ночи, помню звон колоколов, а потом я услышал зов Магнуса.       — Мне жаль, — тихо откликнулся Луи.       — А мне — нет. Уже нет. Правда, я не хотел бы ничего изменить. Ведь тогда и тебя бы не было. Просто иногда…       Я замолчал, не в силах выразить то, что лежало на сердце, но сегодня мы с моим дорогим Луи мыслили и чувствовали в унисон.       — Я понимаю, о чём ты говоришь, — сказал он.       Он думал о Клодии. Конечно же, он думал о ней. А я подумал о том, чем обернулось для него её возвращение в виде маленького несчастного призрака. Нет, я бы никогда не позволил ему уйти с ней. А Мона? Моя рыжая ведьмочка, огневолосое дитя могущественного клана Мэйфейр и моё собственное дитя во крови? Если бы она сумела вернуться сюда, к нам, без своего возлюбленного Квинна, это бы сделало её счастливой? Они были неразлучны в жизни и стали так же неразлучны в смерти. Если и стоило побороться за них, то только за обоих сразу. Но Квинн, хоть и занял прочную нишу в моём сердце, был создан Петронией. Я едва ли имел на него больше прав, чем она.       И Николя… О, Ники, Ники, Ники. Что бы я сказал ему, если бы встретил? Захотел бы он меня слушать? Или снова в яростном болезненном презрении назвал бы всё недоразумением, как однажды назвал то, что происходило между нами?       Ты любил меня, Ники?       Я бы хотел спросить… и я не имел права спрашивать, потому что был виноват во всём сам. Я сморгнул тоску, вязко налипшую на ресницах, на душе.       Я был так зол на того, кто отправил мне это злонасмешливое письмо, но чем была эта злость? Может быть, отражением тщетной надежды на то, что я действительно мог что-то исправить?       Настала моя очередь вздыхать. Рука Луи вновь нырнула в мои волосы, разглаживая печаль.       — Тебе грустно?       — Так, немного, — сказал я, потому что скрывать очевидное не было смысла.       — Это твой день рождения. Он всегда будет немного грустным, правда? Мы все обречены на это.       — Не заводи свои унылые песни, — рассмеялся я перед тем, как поцеловать его и позволить себе провалиться в безмятежный сон. — Завтра будет новый день.       В нашей ночи передо мной вновь мелькнул циферблат, навязчиво светящийся золотом — ноль три, сорок пять.