Луна в реке

      Конечно же, когда я сказал, что завтра будет новый день, я выражался метафорически. Уже более двух с половиной столетий моя жизнь отсчитывалась закатами и вечерами.       Но внезапно я проснулся от очень странного, давно забытого ощущения. Как будто солнечный свет скользил по сомкнутым векам, игриво щекотал лицо. Солнечный свет! Инстинктивно я натянул одеяло на голову. Руки, всегда нечеловечески ловкие и быстрые, словно одеревенели, а щёк коснулся не шёлк, а жёсткий мех. Почему наше одеяло стало меховым? Почему тут столько света? Я точно помнил, как Луи опустил жалюзи и задёрнул шторы. Я слегка разомкнул края одеяла, сделав крошечную щель, и выглянул наружу. Солнце тотчас въелось в глаза; я зажмурился, вскрикнул… и осознал, что оно не причиняет мне боли. Должно быть, на самом деле я не проснулся, а всё ещё спал и видел сон? Он казался слишком явственным, но я как-то читал про осознанные сновидения у ван Эдена. Они были не таким уж редким явлением.       А ещё я с досадой заметил, что разучился ясно видеть в темноте, хотя этот хлипкий искусственный мрак создавало одно-единственное одеяло, в которое я завернулся. Довольно скоро внутри моего мехового кокона стало трудно дышать. Этого чувства я также не испытывал уже много десятков лет.       Я осторожно высвободился из-под одеяла. Обшарпанные голые стены, высокий потолок, весь в трещинах, окно, из которого так и веяло холодом. Это был мой замок, моя спальня, которая почему-то приняла своей первоначальный ужасающий вид. Она была такой, какой я помнил её с детства. Что ж, мне частенько снились сны о том, как я, смертный мальчик, лежал здесь в окружении любимых мастифов. Но их нигде не было, а жаль, потому что их живительное тепло мне бы не помешало. Солнце и холод жалили меня наперебой, и я плотнее закутался в мех. В мех? Я уставился на одеяло и увидел, что это был мой красный плащ, подарок Николя.       — С ума сойти, — пробормотал я совершенно человеческим голосом, хрипловатым со сна и лишённым сверхъестественных высоты и тембра.       Набитый сеном матрас нещадно кололся. С улицы тянуло запахом выпечки, и он показался мне желанным и привлекательным настолько, что рот наполнился слюной. Я вскочил с кровати, снова вскрикнул, когда голые ступни коснулись ледяного пола, и подошёл к окну. Раскрытые ставни, красиво вырезанные, но рассохшиеся и растрескавшиеся от времени, покачивались и поскрипывали. Звуки моего детства, моей смертной юности.       Мне открылся зимний пейзаж — диковатый, прекрасный. Неухоженный сад, деревья, припорошенные снегом, сверкающим под солнечными лучами. Я видел всё это как наяву, своими глазами, а не запись на плёнке, не видео, выложенное в ютьюбе.       И если этому сну суждено продлиться ещё, подумал я, просто необходимо одеться и выйти наружу, пробежаться по окрестностям, как встарь.       Я огляделся в поисках чего-нибудь приличного, что можно было бы натянуть на себя, и обнаружил на скамье сорочку, старую и желтоватую, залатанную во многих местах. За пару столетий я успел привыкнуть к роскоши, но делать было нечего. Содрогаясь от холода, я скинул ночную одежду и надел изрядно поношенное, дурно пахнущее старьё, которое лежало передо мной. Исключение составляли только кожаные сапоги и плащ, дары Ники.       И тут я как вкопанный замер у двери. Если я могу видеть свою старую спальню, сад, могу прикасаться ко всем предметам, к каким захочу, означает ли это, что в своём сне я могу увидеть и Ники тоже? Что будет, если я сейчас спущусь и сбегу с холма прямо к деревне? Не медля более, я кинулся вниз по лестнице.       Мне казалось, что я слышу звонкие голоса своих маленьких племянниц. Когда я покинул Овернь в далёком прошлом, они были совсем малышками. Иногда я приносил им с охоты заячьи шкурки или ягоды, если больше не удавалось ничего раздобыть. А после, когда Магнус передал мне тёмный дар вместе с награбленными сокровищами, я посылал им подарки. Разве они были виноваты в том, что у них бессердечные отцы, вечно занятые домом тоскующие матери, дед — слепой тиран, а бабка холодна как лёд и способна улыбаться только голубям на карнизе, потому что их возня напоминает ей родной Неаполь, полный жизни?       Из кухонного закутка для прислуги до меня вновь донеслись запахи пищи: вроде бы так пахли пресные лепёшки, испечённые на углях. Не в силах бороться с соблазном, я свернул туда и увидел кухарку, которая гляделась в осколок зеркала. Мне тут же захотелось посмотреть на себя. Я вступил в комнатушку, закашлявшись от чада. Кухарка, заметив меня, подскочила с места и пробормотала что-то вроде приветствия, перемежая его поклонами и растерянными возгласами в духе «Ах, что же угодно вашей милости?».       Чёрт возьми, я никак не мог вспомнить её имени.       — М-м, можно взять это на минутку, милочка? — я потянулся к её зеркалу, и она поспешно отдала его мне.       Как я и думал, я увидел в нём своё смертное юношеское отражение: обветренная кожа, не такая гладкая, как у вампиров, но упругая и свежая; растрёпанные золотистые локоны, которым точно требовалась щётка (как я мог про неё забыть!), прищуренные от света серые глаза, полные радости и влажного блеска; обкусанные мягкие губы, немного бледные от холода и всё же пронзительно живые. В целом я остался весьма доволен увиденным.       — Спасибо, детка, ты прелесть, — пропел я, возвращая осколок, и осёкся, поймав изумлённый взгляд кухарки.       Ей было около сорока лет, она считалась женщиной в годах и выглядела соответственно. Конечно, для бессмертного она казалась просто малышкой, а её ровесницы нового мира, в котором я жил вне этого сна, смотрелись совсем иначе — молодыми модными пташками. Но, наверное, мне всё же не стоило шокировать её таким вольным обращением. Вряд ли сопляки вроде меня, даже дворянского происхождения, позволяли себе подобные выпады в её сторону.       С другой стороны, это был мой сон и мои правила, разве нет?       Во сне я мог спокойно шокировать весь мир. Всю вселенную!       Эта мысль ужасно развеселила меня. Я вприпрыжку помчался по гулким пустым коридорам замка и на очередном повороте врезался в человека, которым оказался мой старший брат.       — Смотри, куда идёшь! — сердито крикнул он, отталкивая меня прочь. — Что за нужда бежать, будто сорвался с привязи?       Я ничуть на него не злился. Я был рад видеть его живым и здоровым и не хотел даже думать о том, что на самом деле он был вероломно убит восставшими крестьянами.       — Огюстен… — мой голос дрогнул, когда я оглядел его с головы до ног, похожего и непохожего на меня, высокого, хмурого и белокожего.       — Чего тебе?       Он смотрел на меня исподлобья. Мы никогда не ладили, это правда, но он был моим братом, в нас текла одна кровь, и тоска по несбывшейся братской любви толкнула меня к нему, заставила обнять. Огюстен замер в недоумении, а потом неловко замахал руками, пытаясь высвободиться.       — Бес в тебя вселился, что ли! — прогремел он. — Отцепись! Чёрт тебя разумеет: то дерётся, как сам дьявол, то лижется, как щенок. Если на тебя и впрямь напала охота облизать кого-нибудь, так беги к сыну лавочника. У вас это отлично выходит.       — Огюстен! — услышал я позади холодный, тихий голос Габриэль, моей матери.       Мы оба обернулись.       — Придержи язык, — бросила матушка моему брату.       Он насупился, но смолчал. А я рассмеялся. От того, что слышу её мелодичный человеческий голос, и от того, что собирался сказать.       — Да всё хорошо, матушка! — я послал ей озорной взгляд и повернулся к Огюстену: — Знаешь, это единственный разумный совет, который ты дал мне за всю свою жизнь. Пожалуй, так я и поступлю!       Я заметил, как матушка сдержала улыбку и вновь посмотрела на моего брата:       — Что это у тебя, Огюстен? — спросила она.       Только сейчас я увидел конверт, который брат сжимал в кулаке.       — Я нашёл его на пороге, — ответил он. — Понятия не имею, что там написано.       Матушка взяла у него письмо, и её светлые тонкие брови удивлённо приподнялись.       — Это тебе, Лестат.       — Ему? — Огюстен тоже был озадачен. — Да на что оно ему, он и прочесть его не сумеет.       Я оттолкнул его, подошёл к матушке и увидел знакомую надпись: «Для месье Лестата де Лионкура».       Сердце неприятно дёрнулось. Почерк на конверте был в точности таким же, каким он был в письме, пропавшем из моей спальни. Я так много думал об этом чёртовом письме, что теперь оно мне даже снится! Что ж, оно нашлось не наяву, а во сне, очень мило. Хотя бы так.       Я принял письмо из тёплых (тёплых!) пальцев матушки и сунул его за пазуху. Я и без того знал его содержание, а сейчас мне нужно было спешить в деревню, пока этот прекрасный сон не оборвался.       Огюстен исчез в лабиринтах коридоров, но матушка всё так же стояла на месте и смотрела на меня.       — Я могу прочесть его тебе, Лестат.       К счастью, я не лишился умения читать, как лишился вампирских особенностей, и покачал головой.       — Я сам… как-нибудь. Ну, или Ники мне прочитает.       — Ники? — сизоватый, внимательный взгляд матушки сделался ещё синее и пронзительней. — Ты говоришь о Николя? О Николя де Ленфене?       — Конечно, о ком же ещё.       — А как давно Николя стал для тебя «Ники»? Вы что, виделись после того, как он с его отцом нанёс тебе визит?       — А что, нет? — вырвалось у меня прежде, чем я успел осмыслить её слова.       И тут меня стало медленно постигать понимание. Судя по всему, мой сон отбросил меня в далёкое прошлое в тот момент, когда я ещё не пришёл в деревенский кабачок, чтобы увидеться с Ники во второй раз.       — Не подумай, что я хочу удержать тебя, — добавила матушка. — Просто ты ведёшь себя… необычно. С тобой всё в порядке?       — О, всё великолепно! — заверил я её со всей искренностью.       Я ведь и в самом деле пребывал в чудесном сне и собирался наслаждаться им по полной.       — Мне показалось, что ты кричал там, наверху, в своей спальне.       — Дурной сон, — сказал я. — Нет ни малейшего повода для беспокойства, матушка.       Она выглядела такой хрупкой в своём смертном теле, измождённом болезнью, что казалось кощунством заставлять её волноваться. Прямая и тонкая — даже тяжёлый недуг не смог поколебать её осанку и отнять лёгкость походки — отрешённая от мира и в то же время на удивление вовлечённая в него, она была прекрасна. Её ничуть не портили ни нездоровый чахоточный румянец на впалых щеках, ни сеточка морщин.       — Ты в самом деле собираешься пойти к Николя?       — Ну да, прямо сейчас.       — Не хочешь ли прежде позавтракать? Слишком рано — вероятно, он ещё не проснулся.       — Так проснётся! — улыбнулся я и, проходя мимо, обнял и поцеловал её, пока она не опомнилась и не отстранила меня.       Как же она нравилась мне такой, в опрятном, простом домашнем платье, со старой шалью на тонких плечах, с убранными густыми волосами, в которых едва мерцали серебряные нити старения.       Я уже не мог читать мыслей, но почти чувствовал её долгий взгляд, который она устремила мне в спину. Кажется, она так и не поверила в то, что я в порядке, и упрашивала меня остаться на завтрак только потому, что хотела продолжить расспросы.       Крепкий морозный ветер кинулся мне в лицо, как только я вышел за порог, и это было приятно. Сначала я шёл довольно медленно, разглядывая окрестности под великолепием солнца, которые стали совсем другими в реальной современности, а потом припустил во весь дух. Память уверенно вела меня вниз по тропе, прямиком к деревенским воротам. Церквушка из красного камня, давно разрушенная и не подлежащая восстановлению, стояла целёхонькая, звенела колоколами; возле неё уже собирался народ. Я прошёл на главную торговую улочку и замер возле высокого добротного дома отца Николя. Из трубы вовсю валил дым, пачкая безупречную белизну неба — слуги, конечно, вставали затемно, а в доме Ники было всегда полно слуг.       Меня охватило ощущение невыразимого счастья, которое готово было вот-вот излиться слезами. Если я сейчас проснусь, то, ей-богу, прокляну всё на свете.       Видеть отца Николя и обмениваться с ним фальшивыми любезностями мне совсем не хотелось, вот уж по кому я точно нисколько не скучал. Конечно, то, что я пребывал во сне, ни к чему такому меня не обязывало, и я мог наговорить ему отборной чуши и сполна насладиться его реакцией и вытянувшейся физиономией. Но в то же время мне не хотелось выглядеть дураком перед Ники.       Поэтому я обогнул дом и уставился на окно заветной комнаты, которая находилась над лавкой де Ленфенов, ещё закрытой. А вот ставни на окнах Николя были распахнуты настежь. Мне оставалось надеяться на свою ловкость, удачу да ещё на то, что Ники никуда не уехал.       Я больше не мог по-вампирски быстро и непринуждённо карабкаться по стенам, и мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем я сумел забраться на высоту первого этажа. Цепляясь за карнизы и декоративные выступы, я наконец достиг окна Ники. Но тут моя нога ступила на скользкий обледеневший камень, и я позорно рухнул вниз, сшибая своим смертным телом ветки заиндевевших деревьев.       Это было ужасно шумно и больно, больно даже во сне. Где-то позади, словно в насмешку, залаяли собаки.       Окно с треском распахнулось, звякнули стёкла. Я поднял голову и увидел, что испуганный Ники выглянул наружу.       У меня перехватило дыхание.       — Боже мой, это вы, месье? Вы целы? — воскликнул он и, прежде чем я сумел ответить словами, а не глупой улыбкой, перемахнул через подоконник и выпрыгнул из окна в чём был — в ночной одежде, босой и встрёпанный.       Такой же чокнутый, безрассудный мальчишка, как и я.       А уже в следующий миг я почувствовал, как его руки ощупывают и тормошат меня, одновременно вытаскивая из сугроба. Какое это было блаженство! Пожалуй, теперь я согласился бы не только проснуться, но и умереть.       К счастью, я не проснулся и не умер.       — Но зачем вы… — начал Ники, но я схватил в ладони его пылающее красками жизни лицо, и он потрясённо замолчал.       Мы сидели в снегу между деревьями и цеплялись друг за друга. Он — в волнении, а я — в такой радости, что было трудно дышать.       Я вглядывался в него и не мог наглядеться. Его глаза не горели потусторонним бронзовым светом, а напоминали тёмный бархат, тёплый и мягкий. Мелкие снежинки таяли на его чёрных ресницах, отчего те, мокрые и слипшиеся острыми пиками, казались ещё длиннее. Его сорочка была белой, снег вокруг нас был белым, и это создавало восхитительный контраст со смугловатой, золотистой кожей его лица, шеи и рук. Его губы разомкнулись, полные, нежные, как у ребёнка, стремительно розовеющие от прилившей крови, и мне стоило огромных усилий не наброситься на них с поцелуем. Я смотрел на него, а смотреть и целовать одновременно было неудобно.       — Вы не ушиблись, месье?       Я покачал головой, потому что был слишком заворожен глубоким, чистым звучанием его голоса, чтобы полноценно ответить.       — Но почему вы не вошли через дверь? — растерянно спросил Николя. — Вас бы приняли, как дорогого гостя.       — Я думаю, ты знаешь ответ, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Мне просто так вздумалось. Взбрело в голову.       И мы рассмеялись, просто покатились со смеху, обдавая друг друга облачками пара.       — И ещё потому, что мне не очень хотелось встречаться с твоим отцом, — прибавил я.       — Ах, вот так, — улыбнулся Ники. — Я вас понимаю, месье. Я сам в последнее время не горю желанием с ним встречаться, но, боюсь, у меня нет выбора.       Его щёки, до того алевшие, стали стремительно бледнеть, а губы — синеть, и я чуть не хлопнул себя рукой по лбу. Ну ещё бы, он стоял босиком на снегу! Я вскочил, стащил с себя меховой плащ и набросил ему на плечи. Он посмотрел на меня смущённо и ласково:       — Скорее идёмте, месье, — и тут же перехватил меня за руку, потому что я качнулся было к стене: — О, нет-нет-нет, простите, но мы войдём в дом старым скучным способом. Не знаю, как вам, а мне с моей удачливостью едва ли повезёт дважды. Моего отца не будет до обеда — он уехал в Клермон.       Честно говоря, я вздохнул с облегчением. Как хорошо! Несколько часов Ники будет только моим! Если я, разумеется, не проснусь. Он укрыл длинной, широкой полой плаща и меня, и мы побежали по снегу к парадным дверям. Его волосы щекотали мне щёки; они чудесно разметались по его плечам и спине, хотелось совсем по-ребячески продеть палец в один из тёмных локонов, как в шёлковую спираль.       Ники постучал. Нам открыла грузная служанка; вскоре рядом с ней появились и другие, безмерно удивлённые нашим явлением. Все так и глазели на нас, особенно на молодого хозяина. Николя же сохранял будничное, небрежное выражение лица, будто являться домой босым и в одном исподнем было для него делом совершенно обыденным. Мне безумно нравилась его способность сохранять достоинство даже в патовых ситуациях. В этом мы с ним были похожи.       — Наверх, месье, сюда, — прошептал он и мягко направил меня к лестнице, когда отослал любопытную прислугу. — Там моя спальня.       Я прекрасно знал, где его спальня, и шёл уверенно. Ники придерживал меня под локоть. В его доме, в его уютной комнате было тепло — его оборотистые предки сделали всё, чтобы потомки не жили в холоде и нужде. Только сам Ники оказался белой вороной в этой стае дельцов.       Едва он закрыл за нами дверь, пропустив меня вперёд, я, разомлевший от каминного жара и счастливой неги, взял его за обе руки и снова прильнул взглядом к его лицу.       — Я так рад тебя видеть… Ты не представляешь, как я рад.       — Я тоже очень рад, месье, — он с застенчивой пылкостью провёл большими пальцами по сгибу моих ладоней, и одно это касание зажгло во мне позабытый огонь смертного вожделения. — Ну же, проходите, садитесь, куда вам нравится… — он бросил быстрый взгляд на незастеленную кровать, подошёл и одним движением смахнул с неё на ковёр кипу нотных листов и какие-то книги. Накрыл постель покрывалом и тщательно разгладил. — Здесь немного не прибрано, прошу меня извинить…       — Да перестань! — я сел в кресло у окна и с наслаждением потянулся. — У тебя ужасно миленько. Просто кайф!       Ники недоуменно нахмурился, но тотчас улыбнулся.       — Как забавно вы говорите.       Это он сам говорил забавно — по меркам двадцать первого века — но речь родной эпохи оставалась музыкой для моих ушей.       Николя задёрнул шторы и снова повернулся ко мне, сияя глазами.       — В такие моменты мне кажется, будто вы залезли в окно из другого мира. С другой планеты.       — Ага, с Венеры. С планеты любви.       Мы снова рассмеялись.       — Но всё же я буду очень признателен, если впредь вы станете входить ко мне через дверь, месье. Вы могли убиться или покалечиться.       — А, пустяки, — отмахнулся я. — Не такая уж тут и высота.       — Это как посмотреть, — заметил он. — В Париже один мой знакомый на спор прыгнул с фонтана Гужона на входе в кладбище Невинных и сломал обе ноги.       — Так вот чем вы занимались в Париже с приятелями! Расскажи мне об этом!       — Непременно, месье, но прежде позвольте мне привести себя в надлежащий вид.       Ники всё ещё кутался в мой плащ. Он одарил меня извиняющимся взглядом, шагнул к широкому шкафу красного дерева, отворил дверцу и встал за неё, как за ширму.       Я вздохнул и решил не посвящать его в свои мысли о том, какой вид в данный момент я считал надлежащим. Даже во сне я страшился отпугнуть его своим напором. Я сидел к нему спиной и слушал шорохи одежды и поскрипывание пуговиц, продеваемых в петли; как щётка скользит по его спутанным кудрям. Я ёрзал в кресле, в нетерпении ожидая, когда он покончит с переодеванием — иными словами, бездарно тратил драгоценные минуты своего сна вместо того, чтобы просто броситься Ники на шею.       Я надеялся, что этих минут хватит и на то, чтобы поговорить с ним; о, как страстно я мечтал хотя бы на миг вернуть наши разговоры!       Наконец Николя, приодетый и причёсанный, с убранными чёрной лентой волосами остановился возле меня и улыбнулся; правила этикета, которыми были напичканы все образованные молодые люди того времени, сдерживали его природный огонь и не позволяли сесть без моего разрешения. Я плевал на эти правила, но мне нравилось смотреть на него снизу вверх, обнимать взглядом всего, сразу, полностью.       — Я к вашим услугам. Надеюсь, что вы окажете мне честь и позавтракаете вместе со мной, месье, — сказал Ники и быстро продолжил, наверняка опасаясь, что я стану протестовать: — Не уверен, что кухарка закончила готовить, но я принесу всё, что найду.       Я не успел сказать и слова, а он уже откланялся и исчез за дверью. Мне ничего не оставалось делать, кроме как сцепить зубы в ожидании и бродить по комнате, разглядывая вещицы, которые видел много раз и которые так ясно помнил, что теперь они являлись мне во сне в мельчайших подробностях.       Скрипка лежала на столе в футляре. Я не стал его раскрывать, потому что всё это время держал в памяти, что Ники не любил, когда кто-то трогал его инструмент, тем более в его отсутствие. И хотя мне всегда было позволено прикасаться к его драгоценной скрипке, я вовсе не хотел прослыть варваром, вторгающимся в его священное пространство.       Вскоре за дверью послышались голоса: Николя препирался со слугами, которые настаивали на завтраке внизу, как подобает. Я, конечно, был на его стороне, потому что больше всего на свете хотел остаться с ним наедине.       Ещё несколько минут он бегал туда и обратно, внося то один, то другой поднос, тонкую посуду из самого белого фарфора и столовое серебро, и вот мы уже сидели за столом друг напротив друга.       — Прошу, — Ники протянул мне бокал с подогретым вином. — Вам нужно согреться, месье.       — Да, но только вместе с тобой. Я-то, по крайней мере, не стоял босиком на снегу.       Было так занятно вернуться к еде и питью смертных. Это не шло ни в какое сравнение с кровью, густой, наполненной множеством ароматов и оттенков вкуса, но и таких простых вкусов и запахов оказалось достаточно, чтобы разжечь мой аппетит. Хлеб в этом доме был пышным, к нему прилагался нежный сыр нескольких сортов и паштеты; варенье в вазочках сверкало заманчиво и рубиново-сладко. Только начав есть, я почувствовал, что зверски голоден, и совсем не по-аристократически набросился на еду. Было странно так много есть и пить во сне, но Ники сиял и то и дело пополнял мою тарелку.       Как и в нашу прошлую, настоящую встречу, я направил разговор в прежнее ностальгическое русло и попросил его рассказать о Париже. Но теперь всё было иначе, ярче: мой нынешний кругозор позволял чувствовать себя с Ники на равных в интеллектуальном отношении. Я уже не спрашивал его о том, кто такие Дидро, Руссо или Вольтер, а активно поддерживал беседу и делился своими суждениями. Это было потрясающе. Мы жарко перемыли косточки самому Сократу, чью мораль Ники назвал образчиком несуразной глубокомысленной благодетели под мой громкий хохот. Я не был наивным восторженным юнцом; мы куда лучше понимали друг друга. Мне вдруг сделалось так грустно от того, что когда я проснусь, это всё растает, как дым. Что я не смогу провернуть время вспять и помочь Ники выжить в мире, который он считал порочным и враждебным. И самое отвратительное было то, что теперь-то я знал, что его терзало!       — Я часто думаю, что было бы со мной, если бы тогда я выбрал другую дорогу, — пробормотал я.       Николя отставил в сторону вино (мы начали уже третью бутылку) и внимательно посмотрел на меня.       — О чём вы, месье?       — Вспомнил кое-что… Кое-что из литературы. Один рассказ. Его написал О. Генри.       — Англичанин? — спросил Ники и слегка сдвинул брови, явно пытаясь припомнить это имя.       — Вроде, — я прикусил язык. Может, он и вовсе был американцем? — Кажется, на самом деле его звали Уильям Портер.       — Я о нём не слышал. Дефо, Свифт, Смоллетт, Ричардсон, Филдинг, Шеридан, Стерн, Хаггард… Вы уверены, что не ошиблись, месье?       — Ну, может, и ошибся. А, может, он не так известен, как они, — а, может, я просто промахнулся столетием, подумалось мне. Если О. Генри писал о Диком Западе, он никак не мог быть человеком нашей эпохи. — Матушка рассказывала мне о нём. У него есть рассказ про одного человека, бандита, который убивает товарища ради собственной выгоды, ссылаясь на то, что его конь не снесёт двоих. «Bolivar can't carry double», — я не преминул ввернуть английскую фразу, которая давно стала крылатой в современности.       Николя слушал меня с огромным, неподдельным интересом — так же, как я сам слушал его более двухсот лет назад в кабачке. Мы будто на мгновение поменялись ролями.       — Вы знаете английский, месье? — изумился он, когда я замолчал, чтобы перевести дух.       — Совсем немного, — соврал я. — Всего пару фраз.       — Ваш выговор очень хорош для человека, который знает пару фраз.       — Я просто люблю учиться новому. Так вот, этот бандит размышляет, что стало бы с ним, пойди он другим путём. А его товарищ отвечает, что дело не в том, какую дорогу мы выбираем. Дело в том, что внутри нас: это заставляет нас выбирать дорогу.       — Я думаю, это не лишено смысла, — задумчиво проговорил Ники.       — Как знать, — парировал я. — С этим можно и поспорить. Клянусь, я бы очень хотел доказать тебе, что на другой дороге всё действительно могло бы пойти по-другому.       — Это гипотеза, которую невозможно доказать, месье…       — Ты сам сказал мне, что только невозможные могут совершить невозможное. Я всё ещё невозможен? — счастье и вино вновь и вновь заставляли меня смеяться.       — О да, месье, восхитительно невозможны! — сказал он с нежностью.       — Тогда сыграй для меня. Я так скучал по твоей игре!       Он, уже взявший в руки скрипку, обернулся.       — Вы слышали, как я играю?       — Несколько раз, когда проходил мимо, — выкрутился я.       И замер, когда Ники коснулся смычком струн. Мне всегда казалось, что скрипичная музыка — ключ к гармонии и красоте. Каждая нота была частью истории, каждый звук — частью души. А я был парусником, качающимся на волнах его музыки; я смеялся, потом, кажется, плакал, потому что мелодия вдруг оборвалась, а Николя оказался рядом. И, как тогда, гладил меня по волосам, повторяя:       — Что с вами, месье?       — Просто мне хорошо, так невозможно хорошо, — прошептал я. — Я человек, я с тобой, я сплю, но не хочу просыпаться. Пока что не хочу. Ещё рано. Играй, Ники, играй…       — Месье… — он отложил скрипку и подошёл ко мне, встревоженный моими словами.       Я больше не мог ждать. Я должен был взять то, что считал своим по праву. Я кинулся к нему и прижал к себе; мы натолкнулись на стол, с которого что-то упало, но меня это нисколько не волновало. Я набросился на его губы чуть грубее, чем следовало — двести шестьдесят лет в теле вампира обтесали мою нежность. Ники вздрогнул в моих руках как птица, пойманная в силки, но тут же обхватил меня за шею крепко, почти удушающе — так, что мы сравнялись в жёстких ласках.       Я почти не чувствовал биения его крови в венах, её манящего запаха, но чувствовал жар и мягкость его рта, контрастирующую с мужской твердью его объятий. Мы целовали друг друга глубоко, поспешно, неловко и долго, пока не начали задыхаться. Когда мы влажно разомкнули губы, Ники выдохнул:       — Мой господин… Я рад, что вы победили волков.       В ответ я рассмеялся, счастливый, и стал высвобождать его из панциря камзола.       — Потому что жители теперь в безопасности?       — Потому что, — проговорил он лукаво, касаясь моего уха дыханием, — я получил возможность нанести вам визит, месье.       Я безмерно скучал даже по его сарказму. Я теснее прильнул к нему, грудью к его груди, бёдрами к бёдрам. Жадно провёл ладонью по его лицу, а он поймал мои пальцы губами.       — Я Лестат, твой Лестат. Никогда больше не говори мне «месье».       Его тело вдруг перестало быть податливым; Ники сделался натянут, как струна на его скрипке.       — Слышите? Кажется, отец вернулся.       — Да и чёрт с ним, — пробормотал я, но с нижнего этажа и в самом деле доносились голоса и топот слуг. Пришлось капитулировать. — Конечно же, первым делом он потащится к тебе. Знаешь что? Давай уйдём, пока он не притащился?       Николя колебался. Возможно, он думал о том, что скажет отцу, если тот сейчас войдёт, а, возможно, размышлял, как мы сможем сбежать, не обнаружив себя.       — Лестат, — сказал он горячо; его глаза улыбались чуть виновато. У меня закружилась голова от того, как он произнёс моё имя. — Давай выберем наименьшее из двух зол. Отец сердится на меня, но не на тебя. Тебе он будет рад. Всего-то и потребуется, что сказать ему пару слов, а потом мы пойдём, куда ты захочешь.       — Я не хочу говорить ему и одного слова, — проворчал я. — Ладно. Ты останься, а я пойду в кабак Люголя и буду ждать тебя там. Приходи сразу, как только отделаешься от него. Но как можно скорее, Ники! — всякий раз, как я называл его так, его лицо будто озарялось изнутри. — Пойми, у меня… чёрт, у меня так мало времени. Тебе кажется, что завтра, до которого всего несколько часов — это ничто, но если завтра не будет? Если нашего завтра уже не будет для меня?       — Почему ты так говоришь?       Я чуть не сказал, что могу проснуться в любую секунду.       — Потому что жизнь непредсказуема. Она ставит подножки. Да ты знаешь это не хуже меня! Ты придёшь сразу, как только сможешь?       — Не сомневайся, — теперь уже он притянул меня к себе и поцеловал в губы. — Подожди, не хочешь ли ты сказать, что собираешься выйти так, как хотел войти? Лестат?       — Именно так, — я надел плащ и полез в окно под его возмущённые протесты. — Приходи скорее!       На этот раз мне сопутствовала удача и я спустился легко и бесшумно.       Только не просыпаться, посылал я мольбы к небесам, отмеряя шаги по тропинке к кабачку, только не просыпаться. Пожалуйста, ещё немного, ради всего святого! И несвятого тоже, если моими снами управлял тот, по чьей дороге я вызывающе вальсировал уже больше пары столетий.       Люголь, хозяин кабачка, принял меня с поклоном и изъявлениями благодарности. Я сел в уголке и налил себе вина. После вина из погреба де Ленфенов оно казалось мне кислой огненной жижей; я даже поперхнулся и постучал себя по груди — и под рукой что-то хрустнуло. Тихо, настойчиво. Ах, да! Письмо.       Я вытащил конверт. Я прекрасно знал, что там внутри, но мне всё равно было нечем заняться; я раскрыл его и разгладил лист, белый, не тронутый моей кровью, не скомканный моим гневом.       Да, почерк был тем же, но содержание письма — к моему величайшему изумлению — совсем иным.