Луна в реке

      Безвыходность положения чаще всего заключается не в отсутствии выхода, а в нежелании его найти.       Кто это сказал, да ещё в такой уверенной, безапелляционной форме? Некто очень жестокий или некто очень умный? Тот, кто хотел показать своё превосходство над другими? Но на самом деле это, конечно, было неважно. И всё же кто это был? В своих мыслях я то и дело цеплялся за какие-то отвлекающие, ничего не значащие соломинки, которые уводили меня от главного. И от этого мрака, в который я всё глубже проваливался с каждой минутой.       Или вот ещё: выход есть из любой ситуации, только проблема обычно кроется в том, что человека он не устраивает.       Я не был человеком уже две с половиной сотни лет. Но эта чужая мысль была мне гораздо ближе. Чёрт возьми, да, меня не устраивал ни один из навязываемых выходов! Всё утро я провёл в размышлениях о том, что будет, если я просто оставлю всё как есть. Если просто дождусь момента, когда Магнус захочет вручить мне тёмный дар? Вручить… Так-так, а разве он не навязал его тебе силой, Лестат? Разве не принудил тебя? И разве со временем ты не стал доволен тем, что получил вечность?       Может быть, и теперь схема похожа: тот, кто злостно глумится надо мной, знает больше, как знал Магнус, и мне действительно нужно подчиниться…       Нет! О дьявол, нет, нет и нет! О чём я вообще думаю!       Кажется, я сказал или даже прокричал это вслух, потому что Лючина, Паскаль и пара акробатов, разминающихся перед представлением, посмотрели на меня с изумлением. Жаннет и вовсе подбежала ко мне, обдав меня облачком пудры, и схватилась за мой меховой плащ:       — Лестат, что случилось?       — Ровным счётом ничего, — огрызнулся я. — Тебе совсем не обязательно виться возле меня всё свободное время.       Это было правдой. Она постоянно находилась рядом, куда бы я ни пошёл, и изобретала сотню причин, чтобы проведать меня в гримёрной, где я запирался от людей, их голосов и веселья. Но самым удивительным было то, что при этом она совершенно не проявляла ко мне любовного интереса. Я отлично распознавал кокетство в речах и манерах дам, но Жаннет держалась со мной совсем по-другому. Она была мила и участлива настолько, насколько могла быть младшая сестра, озабоченная состоянием безумного брата.       С тех пор, как Николя ушёл из театра, репетиции маленького оркестрика стали меня только раздражать, и я поспешил уйти подальше от оглушающего нагромождения музыки.            Но парадокс заключался в том, что, спрятавшись в гримёрной, я начинал жаждать звуков жизни — возможно, для того, чтобы удостовериться в том, что ещё жив сам. Удручённый тишиной, я уже через несколько минут был согласен на хохот и перебранки актёров, на грохот проезжающих мимо экипажей, на далёкий насмешливый звон колоколов. Но больше всего я жаждал звуков, которые бы вернули меня в настоящее: звонок айфона (я так и не смог полностью изучить его, этот красивый умный прибор текущей эпохи. Смогу ли я ещё когда-нибудь?..), шум автомобилей, проносящихся по новенькой трассе недалеко от замка, голос Луи, читающего мне что-то из смелой поэзии двадцать первого века.       Итак, если я всё же позволю событиям идти своим чередом и не трону ни одного вампира или человека… Что, если вопреки ожиданиям этого злобного паяца, который играет со мной в нелепую игру, я отпущу ситуацию, просто проигнорирую его? Наверное, тогда он растворится в собственной желчи. Такие тщеславные существа просто не выносят, когда их игнорируют.       Я сам этого не выносил.       Весьма нелюбезно отделавшись от Жаннет, я снова прошёл в свою гримёрную, в свою старую цитадель масок, сценических нарядов и радости, давно увядшей подобно цветам, когда-то брошенным к моим ногам. Я открыл дверь проржавевшим ключом. И тут же увидел на столе у зеркала что-то белое. Это был конверт. Конверт, который не лежал тут, когда я отсюда выходил.       — А, я понял, — сказал я, прижавшись спиной к двери. Внутри нервно и ужасающе клокотал смех. — Ты задумал всё это для того, чтобы я возненавидел письма. Ну, ты ошибся. Я всегда не очень-то их любил. Но я люблю писать хроники своей жизни, и когда я наконец сверну тебе шею, я напишу ещё одну.       Я заставил себя подойти к столу. Конверт самой невинной, самой чистой белизны. И уже знакомый почерк:       «Месье Лестату де Лионкуру».       Я опрокинул в себя половину бутылки вина, из которой пил часом ранее, и когда жар ударил в голову, распечатал послание.       «Ваша Милость! Спешу напомнить вам о том, что срок нашего соглашения подходит к концу. У вас осталось две недели до принятия решения.       С наилучшими пожеланиями».       — Да пошёл ты! Иди туда, где ты в конце концов окажешься! — я схватил письмо вместе с конвертом и бросил в печь. Это было неосознанным порывом, но пока я смотрел на огонь, мне в голову пришла спасительная мысль: а что, если с самого начала я должен был поступить именно так? Избавиться от письма, в котором, вероятно, была запаяна частичка души этого существа — если она, конечно, у него есть?       Когда я обернулся к столу, письмо лежало на прежнем месте. От неожиданности я закричал, дёрнулся назад, к выходу, оступился и свалился на пол.       А в дверь уже колотили, да так, что старенький засов подскакивал и отчаянно скрипел. Актёры и музыканты звали меня и требовали открыть. Не отрывая взгляда от письма, я поднялся, дотянулся до двери и впустил их.       — С тобой всё хорошо? Что происходит? Почему ты кричал? — галдели они наперебой, как стая разномастных надоедливых птиц.       Мне захотелось заткнуть уши и закричать ещё громче, чем они. Рено с трудом пробился сквозь эту толпу, уставился на меня, выкатив глаза, а затем нахохлился, как старый сыч, и обвёл цепким взглядом всю гримёрную.       — Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты пил после представления? — он указал на бутылку и покачал головой; фальшивые букли так и затряслись от негодования. — Ты не станешь вести себя здесь так, как тебе вздумается, Лестат! Если бы мне было кем заменить тебя прямо сейчас, я бы не выпустил тебя на сцену. Но с завтрашнего утра я начну искать тебе замену, так и знай! Немедленно приведи себя в порядок!       Раньше он казался мне славным старичком, а теперь я видел в нём только отвратительного увальня, жадную до монет, злобную версию хозяина кукольного театра Манджафоко из сказки Карло Коллоди. Командующий мной смертный! Было ли на свете зрелище более смешное и более жалкое? Но прежде чем я успел дать ему отпор, Жаннет подскочила ко мне и взяла меня под локоть.       — Ничего, у всех бывают плохие дни, — примирительно проговорила она, поочерёдно улыбнувшись нам обоим. — Не нужно ссориться. Я помогу тебе наложить грим, Лестат.         Приказав мне быть на сцене через полчаса, Рено удалился, а Жаннет мягко подтолкнула меня к стулу.       — Ну же, садись, — сказала она, как говорят упрямому ребёнку.       Чёртово письмо смотрело прямо на меня.       — Убери его, — прошипел я сквозь зубы. — Сделай с ним что хочешь, унеси его отсюда, выброси в Сену, что угодно, только…       — Хорошо, хорошо, — она взяла письмо, легко и беспечно, не подозревая, какая тёмная сила была заперта в нём, переломила пополам и спрятала в бархатный мешочек, подвязанный к юбке. — Это оно тебя так расстроило? Я порву и выброшу его сразу, как выйду отсюда. А теперь подними голову и дай мне тебя причесать и нарумянить.       Я не знал, почему она была так добра ко мне. В последнее время актёры и музыканты сторонились меня так же, как и я — их, и даже Лючина, которой я определённо нравился, подходила ко мне всё реже и реже.       Я медленно выдохнул и взглянул на себя в зеркало. Я смотрелся в него каждый день, но делал это будто вскользь, без всякого удовольствия. Я, вампир Лестат, так любивший подолгу вглядываться в собственное отражение! Улыбавшийся ему со всем негаснущим задором своей бессмертной сущности!       То, что я увидел сейчас, меня ужаснуло. Мои некогда прекрасные локоны потускнели и спутались; они уныло свисали вдоль бледного, похудевшего, будто заострившегося лица. Губы были искусаны до крови (как я сам не замечал, что так терзаю их!) и некрасиво вспухли и побагровели, под глазами залегли тени. Неужели это я, вампир Лестат, принц Лестат, красавец Лестат, Господин Смерть в кружевах и бархате, танцующий в свете фонарей под прекрасным и бдительным лунным оком? Как я мог довести до такого состояния своё смертное, пылающее жизнью юное тело?       — Я чудовище, — пробормотал я, протирая зеркало ладонью, словно оно могло сменить эту неправильную, издевательскую картину на другую.       — Вовсе нет, — откликнулась Жаннет. — Но тебе действительно не стоит чересчур много пить.       Она расчесала мои волосы, помогла закрепить парик и ловко загримировала меня.       — Всё в порядке, — шепнула она, когда закончила. — Постарайся сегодня. Покажи себя во всей красе. Ты должен сыграть хорошо, Рено действительно очень злится.       Сам не зная зачем, я всё же потащился на сцену, хотя больше всего на свете мне хотелось послать Рено и его свиту ко всем чертям. Но в мраке хаоса, творящегося в моей голове, мне была необходима хотя бы видимость упорядоченности: вот я встаю утром, провожаю Ники, иду в театр, выхожу на подмостки… зачем? Хаос был бессмысленным. Порядок был бессмысленным. И если я так глупо закончу свои дни в этой клетке, всё моё существование тоже лишится смысла? О каком смысле можно говорить, если вместе со мной исчезнут все мои создания, все мои подданные разбредутся кто куда и снова превратятся в неприкаянных одиночек?       — Я ещё жив, чёртов ты… — за рёвом публики мой личный рёв оказался неуслышанным.       Как и всегда, на меня смотрели десятки глаз. И всё это тоже было абсолютно бессмысленным. Они ожидали, что я, наряженный пьяный Лелио, буду играть для них веселье и счастье, но внутри меня билось и бесновалось несчастье.       И в один миг я ополчился против всех этих людей, бедных и обеспеченных, жующих табак и чавкающих подгнившими яблоками в партере. Мне снова захотелось по-звериному оскалиться и закричать.       А ведь много-много лет назад Ники точно так же пытался наигрывать счастье в своей оркестровой яме в моменты, когда боль захлёстывала его, как волна. И потому его игра уже после того, как он стал вампиром, так изменилась: ему уже не нужно было подстраиваться под кого-то и сдерживать себя, не нужно было играть чужую радость.       Он играл собственное горе. И сейчас я был близок к этому, как никогда.       Нет. Я был близок к этому, как тогда, когда впервые вышел на эту сцену нечеловеком, когда вытворял немыслимые для смертных трюки, когда они в ужасе разбегались от меня, толкая и топча друг друга.       Суфлёр отчаянным шёпотом подсказывал мне реплики, которых я не слышал. Моя партнёрша Бланш тщетно старалась расшевелить меня импровизированными шутками и поддельным жеманством.       Я увидел, как рабочий сцены наводит свет на полотно за нашими спинами. Раз за разом, представление за представлением он вместе с мальчишкой-помощником игрой светотени изображал солнечный диск с пятью расходящимися лучами. Очень похожий на тот, который вырезал для меня мой Луи. О, Луи, Луи, Луи!       Но сегодня солнце не получалось. Сначала исчез один луч, за ним второй, третий, четвёртый… Почему они исчезали?! Тот, чьё письмо уничтожила Жаннет, вновь пытался достучаться до меня другим доступным ему способом? На пятом луче я сорвался с места, в два прыжка добрался до рабочего, заломил его неумелые руки за спину и швырнул на середину сцены. Солнце померкло полностью.       — Ты тоже работаешь на него?       По театру прокатился изумлённый ропот.       — Ах, мой Лелио ужасно ревнив! — громко заверещала над ухом Бланш, пытаясь спасти ситуацию. — Пусти же его, я его совсем не люблю!       Лавину моего гнева было уже не остановить. Я давно перестал играть. И кровь рабочего, брызнувшая из его разбитого носа на белые кружева моей сорочки, была настоящей.       Зрители-мужчины восторженно свистели, топали ногами и улюлюкали. Женщины визжали.       — Вот это уже интересно! — орал кто-то хриплым, сбивающимся голосом пьяницы. — Это уже весело!       — Задай ему, малыш Лелио, покажи ему, на что ты способен!       — Кулаки у тебя что надо! А по физиономии и не скажешь!       Бланш повисла на моём локте, и я дёрнул рукой, чтобы сбросить её. Она не удержалась на ногах и, охнув, свалилась на пол под очередной всеобщий вопль публики.       — Верно! — крикнули из партера. — Угости и её тоже! Устрой ей хорошую взбучку! Блудливой бабе пара тумаков не повредит!       Это немного отрезвило меня, как и полные ужаса глаза Бланш, которая смотрела на меня с пола и прикрывалась руками.       Я отпустил рабочего и медленно выпрямился. В зрительном зале неожиданно воцарилась тишина. Все взгляды были направлены на меня, все они были моими: насмешливые, восторженные, испуганные.       — Эй, парень, — неуместно звонко сказал потрёпанный молодчик, опирающийся на палку у самой сцены. — Что ты съел сегодня на обед? Со мной такое случается, когда я хлебну коньяка из кабака дядюшки Баптиста на голодное брюхо.       Я подошёл к краю подмостка и склонился к нему. Несколько девушек отпрянули и спрятались за спины своих спутников.       — Обычно я съедаю на обед такого, как ты, — сказал я негромко, но меня, казалось, услышали все. — Таких, как вы. Но даже такой монстр, как я, не притронется к падали. Вы все — падаль.       Мужчины в поле моего зрения сжали кулаки.       — Вы мертвы, — продолжил я. — Вы все, до одного. Вас нет уже два с лишним века. Я вижу перед собой скопище призраков прошлого, которые считают, что способны на что-то влиять. Что может быть отвратительнее, чем ломать комедии перед толпой мертвецов?       — Уберите его, чёрт возьми, со сцены! — услышал я срывающийся голос Рено где-то позади, возле занавеса, который очень скоро опустился до пола, скрыв декорации; несколько сильных рук вцепились в меня и втолкнули за кулисы.       Я вырвался из тисков их пальцев и тут же встретился взглядом с Рено.       — Что это было?! Как ты смеешь! — возопил он, задыхаясь от возмущения. — Бог мой, какой позор! Наша репутация испорчена на годы!       — О, я бы не был так пессимистичен, — зло рассмеялся я. — Держу пари, эта сцена ещё не видела такого представления, и в следующий раз тебя ждёт аншлаг.       — Немедленно собирай свои вещи! Сию минуту! — его лицо побагровело, а глаза, казалось, готовы были вот-вот выкатиться из орбит.       Актёры и музыканты, ошарашенные и тихо переговаривающиеся между собой, смотрели на меня, как на опасного безумца. Никто из них больше не вступался за меня, даже Жаннет. Она жалась к стене, обнимая дрожащую Бланш, и глядела на меня с испуганным сочувствием и брезгливостью — как смотрят на раздавленную колесом лягушку.       — Так ты теперь запел? — спросил я у Рено, сдирая с головы парик и швыряя его в сторону. — Теперь я стал нехорош для вас? Ты готов был целовать пыль с моих сапог, когда я осыпал тебя золотом. Готов был оправдать любой мой поступок, позволить мне танцевать нагишом под куполом театра.       Актёры переглядывались, на лице каждого из них явно читался вопрос: что он несёт?! Они вмиг сделались мне чужими, а я сделался белой вороной в их стае. Не так ли они когда-то смотрели на Ники, который пытался объяснить им, что я исчез прямо из окна нашей комнаты, а не уехал и женился на богатой вдове?       Когда Рено вновь обрёл способность говорить, а не пыхтеть от ярости, он сказал только одно слово:       — Вон!       Я шёл по улочкам, и во мне разверзалась пустота. Как бы Рено ни хотелось считать, что он прогнал меня, я ушёл сам, ушёл из своего собственного театра, потому что мне больше нечего было там ловить.       Первое, что я увидел, когда поднялся по лестнице к нашей мансарде и открыл дверь, было письмо. Что бы ни сделала с ним Жаннет, оно вернулось ко мне жестоким напоминанием о том, как мало времени у меня осталось.       Смех снова перехватил мне горло, да так, что я стал задыхаться. Моим первым желанием было порвать его на мелкие кусочки и снова швырнуть в огонь; и тут я понял, что происшествие на сцене будто вытянуло из меня всю энергию — я не смог заставить себя даже разжечь камин.       Позже. Всё позже. Я сбросил письмо с подоконника, затолкал под кровать, чтобы оно не действовало мне на нервы, откупорил бутылку, сел на лавку и стал согреваться изнутри. Поначалу боль жгла меня так же, как вино жгло глотку, но с каждым новым глотком тело и разум расслаблялись. И даже когда кто-то отпер нашу дверь в те часы, в которые никто из нас не должен был находиться дома, я только засмеялся.       В комнату вошёл Ники.       — Лестат? — растерянно спросил он, глядя на меня так, будто не ожидал увидеть.       Я отсалютовал ему бутылкой и попытался сморгнуть сонную дымку, чтобы лучше рассмотреть его. Мне вдруг вспомнилось собственное отвратительное отражение в зеркале — и я с долей удивления отметил, что его лицо тоже было бледным и измождённым, измождённым не меньше, чем моё. Его глаза словно припухли и воспалились, растрепавшиеся кудри выбивались из-под ленты и были влажными, а с кружевного банта и манжет на пол стекали струйки воды.       — Ты попал под дождь? — я прыснул в ладонь. Всё казалось до омерзения смешным. — Ты весь мокрый.       — Умылся в фонтане, — ответил он, не сводя с меня взгляда, и сглотнул так судорожно, как это обычно делают дети после долгих рыданий. — Разве ты не должен быть в театре?       — Рено меня в-выставил.       Ники, взявшийся укладывать футляр со скрипкой на стол, замер на месте.       — Как? Почему?       — Полагаю, ему не понравилось моё выступление, — сказал я, опустошил бутылку и придвинул к себе непочатую.       — Это какое-то недоразумение, — Николя сбросил сюртук и поспешил ко мне. — Давай вернёмся в театр, я поговорю с ним и…       — И он п-пошлёт к дьяволу нас обоих, — хохотнул я. — Кто ты такой, с-скрипач-ренегат, который больше не приносит монет его балагану? Ники, мне плевать. Мне правда плевать. Я плевал на Рено, на его театр и на всех идиотов-зрителей с их отвратительными физиономиями.       Ники с минуту молча смотрел на меня, и излом его чёрных бровей менялся от страдальческого до хмурого.       — Может быть, это и к лучшему, — тихо произнёс он наконец. — У тебя будет время отдохнуть. А потом, я уверен, Рено примет тебя обратно. А если не примет, есть много других театров, которые с радостью…       — Да-да-да, — сказал я между глотками. — Конечно. Но мне и на это плевать. Л-лучше скажи, почему ты сам вернулся так рано? Как же твой ненаглядный маэстро?       Ники прислонился к холодной стене и поглядел в окно. Весь его стройный, но поникший силуэт был воплощённой одой мукам.       — Я от него ушёл.       — Ну так иди обратно, — я дёрнул плечами. — Я думал, ты уже в-выработал иммунитет к его воплям.       — Я ушёл совсем, Лестат.       Я поперхнулся вином.       — Гальяни тоже тебя прогнал?       — Нет. Он пытался меня остановить. Бежал за мной половину квартала. Я спрятался в одном из подъездов. А потом пришёл тот нищий мальчик. Погладил меня по голове, как я гладил его раньше, — Ники усмехнулся. — Улыбнулся. В первый раз он улыбнулся мне. Как будто… всё наконец встало на свои места. И я оказался там, где должен был оказаться.       — Какая чушь, — пробормотал я. — Он п-просто утешал тебя. Хороший мальчонка. Так… подожди, ты что, действительно ушёл от Гальяни?       Ники медленно кивнул. Перед моим мысленным взором, как в добрые вампирские времена, будто развернулась картина (хотя я понимал, что виной всему моё хмельное смертное воображение) — шёпот Гальяни, который больше не был криком, но бил в самое сердце: «Вы понимаете, что вы делаете, Николя? Вы готовы разрушить всё, что мы с вами выстроили ценой невероятных усилий?». Ответный шёпот Ники: «Мне очень жаль, маэстро». Нищий ребёнок, стирающий горе с его щёк чумазыми пальцами. Фонтан, чья вода должна была скрыть от моих глаз следы мук и разрушений.       Я поднялся с места, но тут же сел обратно, так сильно меня повело в сторону. Тогда я стукнул ладонью по столу:       — Вернись к маэстро с-сейчас ж-же!       — Нет.       — Ты дурак! — закричал я. — О-о, к-какой же ты дурак!       — Да, я дурак! — воскликнул Ники не менее яростно. — Я должен был уйти ещё раньше, а не смотреть, как ты гаснешь! — его губы искривились, дрогнули, как от отчаянного смешка, и он добавил: — Bolivar can't carry double.       — Ты в своём уме? Ты только что разбил свою мечту, грохнул её о камни, как Моисей скрижали! Поч-чему вы с Л… поч-чему ты всегда катишь всё в пропасть? Н-емедленно иди к маэстро!       — Я там, где хочу быть, — резко сказал Ники.       Его тон отмёл все мои аргументы. Я пожал плечами и снова взялся за бутылку.       — Ты пишешь своей матушке? — спросил он.       — Нет. Что мне ей п-писать?       — Это жестоко.       — Это бес-смысленно. Ты ничего не з-знаешь.       — Тогда я сам ей напишу.       — Пиши, — засмеялся я. — Рас-скажи ей, какой я кретин.       Мне опять захотелось смочить горло, но Ники схватил бутылку и швырнул её на пол.       — Хватит пить, — глухо сказал он.       Я скривился от звука бьющегося стекла.       — А я хочу пить, — я развёл руками под собственные вспышки смеха. — А ты не хочешь? Но ты должен хотеть. Мы оба в заднице! Ты и я, я и ты, я и ты, ты и я, я и ты…       — Прекрати, — взмолился он. — Лестат, прошу, прекрати!       — Почему тебе это не нравитс-ся? — язык совершенно перестал меня слушаться. — Ты несчастлив. Почему ты несчастлив, Ники? Я с-сделал в-всё, чтобы ты был счастлив. А ты несчастлив. Что не так сейчас, когда твои ожидания полностью оправдались?       Николя смотрел на меня с пылающей скорбью и непониманием.       — Какие ожидания?       — Наше падение, — сказал я. — Мы на самом дне, любовь моя. И мы сгниём здесь. Разве ты не этого ожидал? Разве ты не сам сказал мне это? Но ты снова несчастлив. Тебе т-трудно угодить. Но я клянусь тебе. Клянусь, я хотел, чтобы ты был счастлив. Я только этого и хотел.       Ошеломление на его лице проявилось ещё отчётливее.       — Лестат, я такого не говорил!       Ники присел на корточки у моих ног, взял мою руку.       — Я знаю, ты никогда не думал о том, что Париж может уничтожить нас, — прошептал он. — Но я думал. Много думал. Мы бросили судьбе вызов. Всё, что мы взяли с собой из дома — только наши надежды.       — У тебя и их не было, — сказал я.       — Они были, — возразил он. — Если бы не ты, счастливый случай и вмешательство маэстро, они бы угасли гораздо раньше твоих. Но они были. Если бы я ехал в Париж за погибелью, я бы уже нашёл тысячу способов встретиться с ней лицом к лицу. И ты серьёзно полагаешь, что я могу радоваться тому, что тебе плохо? Ты серьёзно полагаешь, что я мог этого хотеть? Из твоих уст это прозвучало именно так.       — Это прозвучало не из м-моих уст, — я чувствовал, что вот-вот свалюсь прямо на стол; хмель окончательно сморил меня. — А сейчас я просто хочу спать.       — Лестат, — голос Ники сделался голосом самой заботы, которой мать обкладывает больного ребёнка, как пуховыми подушками. — У нас остались кое-какие сбережения. У меня ещё есть перстни. Давай уедем!       — Куда? Обратно в Овернь, к д-добрым папочкам? — сонно пробормотал я и уронил голову на сложенные руки.       — Нет. Мы поедем в Сицилию, в Неаполь, — ответил Ники. — Маэстро говорил мне, что там хорошая медицина. Мы возьмём твою матушку, смена климата пойдёт ей на пользу. Вероятно, там найдут способ излечить её… не только её. Если нам понадобится…       — Всё это бессмысленно, — перебил я раздражённо. — Просто дай мне поспать.       Той частью, которая уже дремала, я видел свой облагороженный замок с расписными потолками, со смешением стилей, который Луи, скорее всего, назвал бы безвкусицей. Луи…       — Лестат, послушай…       — Отстань от меня, Луи!       Я почувствовал, как рука Ники выскользнула из моей руки и как по спине пробежал холодок, прежде чем понял, что сказал что-то не то.       — Луи? — переспросил Ники с ироничной горечью. — «Первое имя, которое пришло в голову»? Так кто же такой Луи?       Его ледяной тон, столь яростно контрастирующий с нежностью, которая звучала в его голосе всего несколько минут назад, так уязвил меня, что я бросил:       — Какая разница? Он н-не имеет отношения к нашим проблемам здесь.       Николя пристально смотрел на меня очень долгий, болезненный миг, а потом встал, развернулся и сорвал со стула свой сюртук.       — Куда ты собираешься? — спросил я. Сон пропал моментально и унёс с собой часть хмеля, владевшего мной. — Вернись сейчас же!       Одеваясь на ходу, Ники подошёл к двери, снял с гвоздя связку ключей.       — Ники, куда ты?! — закричал я.       — Какая разница? — ранил он меня моими же словами.       Я не помнил, как вскочил и поймал его у самой двери, когда он уже готовился вставить ключ в скважину.       — Чёрт возьми, куда ты? — я схватил его за грудки, но он вырвался:       — Пусти, Лестат!        Я притиснул его к двери. Ему пришлось побороться со мной, чтобы высвободиться, и никогда ещё я не чувствовал так остро, так ярко и больно, что теряю его. И ещё никогда это чувство не было столь убийственно для меня, как и страх остаться в полном одиночестве.       — Ники! — я тянул его за рукав, отрывая кружева; шум открывающихся дверей говорил о том, что мы переполошили любопытных соседей. — Ники, умоляю, вернёмся в комнату! Ты ведь не оставишь меня! О, ты не оставишь меня, правда? Вернёмся, и я расскажу тебе о Луи, я всё тебе расскажу.       Его руки, сжимающие мои плечи, ослабли, и я смог втащить его обратно. Я прижал его к стене и прижался к нему сам, ощущая, как быстро вздымается его грудь под лихорадочной тяжестью дыхания.       — Не уходи, — прошептал я в его шею, совершенно разбитый. — Я люблю тебя.       — Луи ты тоже любишь? — обессиленно прошептал он в ответ.       Он отбросил мои руки, сел прямо на пол и отвернулся к стене. Я сел рядом.       — Ники, ты… не должен беспокоиться о Луи. Это не должно тебя тревожить. Луи… его здесь нет.       Ники повернул голову и взглянул на меня. Это поощрило продолжить:       — Луи здесь нет.       — Я вижу.       — Его нет в этом городе. В этой Франции. В этом… — я нервно обвёл рукой пространство. — В этом мире.       — Он что, умер? — Ники нахмурился.       — Нет, боже, нет, — я дёрнулся; следом дёрнулось моё сердце. — Он жив. Он будет жить вечно. Но он не здесь.       — Где же он?       — Я не знаю, как тебе объяснить, — я стиснул голову ладонями, постучал пальцами по вискам. — Он здесь, — «в моих мыслях, в моей памяти», добавил я про себя.       — Я не понимаю, — проговорил Ники. — Ты хочешь сказать, что он… в твоей голове?       Я беспомощно кивнул. В определённом смысле это было правдой.       Ники глубоко вздохнул и привлёк меня к себе. Я зарылся лицом в измятые кружева его сорочки, готовый рыдать, но глаза мои были сухи.       — Тебе нужно поспать, — мягко сказал он. — Идём.       В его кармане звякнули ключи: я вытащил их, чтобы повесить обратно, и вдруг увидел, что держу в руках две связки: его и мою.       — Ты хотел запереть меня здесь, как в клетке? — губы не повиновались мне, расходились в идиотской мрачной улыбке-оскале.       — Но ведь это доказывает то, что я собирался вернуться, — Ники помог мне подняться и повторил: — Тебе нужно поспать.       Когда я открыл глаза, уже занимался рассвет, а Ники всё так же не спал. Одетый, он сидел у кровати и сжимал мои пальцы.       — Я ждал, когда ты проснёшься, — сказал он. — Я думал всю ночь. Так больше нельзя, Лестат. Нельзя делать вид, что ничего не происходит.       — А что, по-твоему, происходит? — я скривился; голова трещала от боли.       — Всё так странно, неужто ты не замечаешь? Ты говоришь много слов, которых я не понимаю, хотя это очень похоже на французский язык. Ты заговариваешь на улицах с людьми, которые тебя не знают. Цитируешь писателей, о которых никто не слышал. Необычно реагируешь на самые обычные вещи вроде спектакля. Ты приписываешь мне фразы, которых я не говорил. Ты разговариваешь с образом в своей голове. Может быть, всё это мне только кажется, — его голос сорвался на хрип. — И тогда это означает одно: кто-то из нас сходит с ума. Клянусь, Лестат, я надеюсь, что это не ты.       Я поцеловал его в щёку. Тёплого, несчастного Ники.       — И не ты, — сказал я уверенно. — Это больше никогда не будешь ты.       — Ну вот, — его губы дрогнули, глаза заблестели. — Ты опять…       Он уткнулся лицом в подушку и пролежал так до самого полудня.