Луна в реке

      Наступившее лето не принесло с собой ничего, кроме круговерти злости, изматывающего волнения, апатии и жары, разморившей парижан до состояния сонных мух.       Всё это время я просто жил загнанной в клетку птицей, пытаясь залечить нервы и успокоиться перед тем, как сделать новый рывок вовне. В этой головоломке мне явно предлагалось думать, и я целыми днями думал и думал. Я думал, вставая с постели, думал за едой, думал на сцене, думал, вполуха слушая то, что говорил мне Николя. Мне казалось, ещё никогда в жизни я столько не думал. Через моё сознание со скоростью комет проносились миллиарды мыслей на тысячу лет вперёд. Иногда я думал о том, что когда вернусь к привычной вечности вампира вместе с Ники, то моя голова будет пустой, как барабан.       Я ненавидел того, кто заставил меня всё это чувствовать, и дал себе слово расправиться с ним самым жестоким образом. Мириться со своим нынешним положением я также не собирался. Но времени у меня ещё было предостаточно, и я позволял крошечным радостям этого фальшивого бытия увлечь себя, чтобы оставаться на плаву и сохранить присутствие духа. Но еда вдруг сделалась просто едой, практически утратив вкус. Даже ванильные запахи из ближайшей к дому пекарни оставляли меня равнодушным. Зато вино помогало выйти за ту грань сознания, где проблемы размывались и отдалялись настолько, что мысли о них не отдавали ноющей болью в груди.       Ники ушёл из театра, своего будущего «Театра вампиров», своей рощицы посреди дикого сада зла — но, к счастью, не в пламя.       — Если бы мне сказали, что я буду скучать по этому крытому балаганчику Рено на бульваре, — как-то сказал он со смехом, в котором звучала лёгкая грусть, — я бы не поверил. Но когда я встречаю тебя у его крыльца, Лестат, я понимаю, что любил его. Чувствую себя птенцом, выпавшим из гнезда.       — Вылетевшим, — поправил я. — Оно сделалось тебе мало, а ты научился летать.       Гальяни не обманул — Ники действительно стал зарабатывать. Он играл в салонах, на частных балах, в театрах, а больше всего — в театре «Опера-Комик», детище Готье де Сент-Эдме. Этот театр был не четой самозванному театру Рено; он был открыт около семидесяти лет назад с королевского разрешения и его посещала более респектабельная публика.       Теперь у нас стали водиться деньги. Часто по вечерам, переходящим в густые парижские ночи, разбавленные светом фонарей на площадях и свечными отблесками из окон на пустынных улочках, мы заходили уже не в грязные кабаки и таверны, а в неплохие кафе. Наш скудный гардероб, который состоял из красивых вещей Ники, пополнился новой одеждой. Но если раньше я мог проводить у шифоньера с обновками часы, примеряя наряды, пропуская между пальцами белоснежную шёлковую гладь сорочек, рассматривая пену кружев и вязь узоров на камзолах, то сейчас я просто захлопывал расшатанные дверцы, прислонялся лбом к прохладе дерева и вспоминал.       Я вспоминал не прошлое, а настоящее, которого оказался лишён, в котором моё вампирское тело было пришпилено к кровати в замке, как бесполезная оболочка красивой коллекционной бабочки. Если Ники спрашивал меня о чём-то в такие моменты, я отвечал невпопад или просто мрачно молчал.       Я выходил из дома и бесцельно шатался по окрестностям, натыкаясь на прохожих. А когда я пил вино в первом попавшемся на глаза заведении, меня обступали самые тяжкие мысли, в конце концов истончавшиеся до утешительного: «У тебя ещё полно времени, Лестат, ты успеешь понять, как следует поступить». В театре Рено принюхивался ко мне и зудел над ухом о том, что пить нужно после представления, а не до, и если я ещё раз… А ведь когда-то он был готов целовать мне ноги за мои щедрые подношения и за то, что я отправил ему солидную сумму, чтобы он мог открыть новый театр в Лондоне.       В один из августовских дней Ники позвал меня на свой приватный концерт в поместье барона де Багге, музыкального мецената, приближенного ко двору. Я окунулся в роскошь и блеск, как на балу в Пале-Рояле. Почему я вспомнил про этот бал? Ведь это было не просто так? Что-то случилось на этом балу, что-то важное, то, о чём мне следовало подумать. Вот только что? А пока я смотрел на Ники и думал о том, что он не должен был играть здесь. Его место было там, в моём старом-новом замке, отреставрированном и украшенном, в оркестре вампиров, в самой красивой зале, ничуть не уступающей этой. А все эти люди в напудренных и надушенных до тошноты париках были не более чем фарсом, мертвецами, скелетами в атласе и шелках. Скелеты… Черепа… пустые глазницы… И что-то ещё! Вспоминай, Лестат, вспоминай!       Мы возвращались домой в экипаже, который долго катил вдоль унылой кромки редкого леса: поместье находилось в десяти милях от Парижа. Обессиленный думами, я привалился к плечу Николя и пытался дремать, но вскоре почувствовал, что мы стоим.       — Уже приехали? — пробормотал я и приоткрыл глаза; Ники покачал головой, отодвинул шторку и поглядел наружу.       — Нет, что-то с колесом. Возница обещал, что всё уладит.       Время шло, а он всё не возвращался. До нас доносились скрипы, кряхтение и брань.       — Пойду посмотрю, что там, — сказал Ники. — Может, ему нужно помочь? Мы не можем сидеть тут до утра.       Он открыл дверцу и вышел. Я слышал, как они о чём-то говорят, а потом в моё окошко постучали.       — Хочешь сесть на моё место? — улыбнулся я, но, распахнув створку, увидел не Николя, а незнакомого мальчишку с кипой газет. Ночь была лунной, светлой, и я сумел разглядеть его круглое смеющееся лицо.       — Свежий номер, месье? — бойко предложил он, целясь в меня свёрнутой в рулон «Журналь де Пари».       Я взял газету и полез в карман за мелкой монетой, но, как назло, не нашёл ни одной. А когда поднял глаза к окошку, мальчишка уже исчез.       — Эй! — крикнул я. — Подожди, я сейчас что-нибудь придумаю. У моего друга точно есть деньги.       Николя, точно по заказу, открыл дверцу со своей стороны и заглянул ко мне.       — Возница сказал, что закончит через пару минут, и до Парижа мы точно дотянем. Ты меня звал, Лестат?       — Дашь несколько су этому мальчику, пока он не ушёл?       — Какому мальчику? — спросил Ники; в его голосе засквозило беспокойство.       — Ну, разносчику газет, он, наверное, ждёт снаружи.       — Разносчику газет?       — Ты ещё долго будешь переспрашивать? Он уйдёт, заплати ему!       — Лестат, мы на дороге у леса, здесь никого нет, — обескураженно проговорил Ники.       Я швырнул газету на сиденье и вышел наружу, но увидел только тёмный силуэт кучера, скрючившегося у колеса. Было тихо; ветер гулял меж крон деревьев, хлопали крыльями перелетавшие с ветки на ветку птицы, а в траве нестройно стрекотали насекомые.       — Эй! — закричал я снова. — Эй! Ты где? — я огляделся и пожал плечами. — Куда он мог подеваться?       — Пойдём в карету, — прошептал Ники, крепко взял меня за руку и повёл за собой так бережно, но решительно, как поводырь ведёт слепого. — Ты устал, — сказал он, когда мы уселись внутри. — Ты спал почти всю дорогу. Мне не стоило тащить тебя в такую даль. Наверное, это тебе приснилось.       — Да? — вспылил я. — Тогда откуда эта газета? Кто, по-твоему, мне её дал, призрак?       — Кто-то мог оставить её внутри.       — Мог. Но этот кто-то предпочёл сунуть её мне в руки!       Ники ничего не ответил, только сильнее сжал мою ладонь, и оставшаяся часть пути прошла в напряжённом молчании. Мне уже не хотелось спать, и мысль о том, что завтра к вечеру нужно будет отправляться в театр и выходить на сцену, вызывала отвращение.       Когда мы добрались до дома, я сел на подоконник и долго смотрел на шпиль собора — только его и было видно с нашего этажа у самой крыши. Похожий на многозначительно поднятый к небу перст, он будто говорил мне: «Ты один. Ты можешь рассчитывать только на себя. А мы с тем, кому поклоняются в моих стенах, будем хладнокровно наблюдать за твоей борьбой, потому что для нас эта битва не имеет смысла. Когда зло противостоит злу, это прекрасно: одно так или иначе уничтожит другое».       — Лестат, — позвал Ники, и я нехотя обернулся.       Он сидел на скамье и смотрел на меня так сумрачно и тревожно, что хотелось поёжиться.       — С тобой что-то происходит, — сказал он. — Тебе кто-то угрожает?       — С чего ты это взял?       — Помнишь наш разговор про бильярд? Если у тебя есть долги, скажи мне.       — Чёрт возьми, какие долги? Почему ты вообще заговорил об этом?       — Здесь пишут про одного человека, задолжавшего крупную сумму…       Ники указал подбородком на газету, которую, судя по всему, успел прочесть и про которую я благополучно забыл.       — Что там? — я сполз с подоконника и пробежался глазами по строчкам.       Это была скупая сводка о происшествиях в Париже и за его пределами. И первое же сообщение рассказывало о незадачливом игроке в бильярд, который влез в чудовищные долги, не пожелал их отдавать и жестоко за это поплатился: он был убит вместе со всей его семьёй в собственном доме.       Я отшвырнул от себя газету, как ядовитую змею, но тут же бросился за ней на пол, смял в комок и кинул в яркий, жадный зев камина. Огонь остро, больно лизнул мои пальцы.       — Вот мой ответ тебе! — прошипел я. — Ты, только ты будешь вечно гореть в пламени, ты будешь брошен в огненное озеро! И я сделаю всё, чтобы именно мне выпала честь окунуть тебя туда! Это и есть мой долг!       — Лестат! — Николя попытался поднять меня с пола, а я извивался в его руках. — Лестат, прошу, расскажи мне всё! Если у тебя похожие проблемы…       — У меня нет проблем! — крикнул я, задыхаясь. — И перестань, перестань, перестань! Перестань смотреть на меня как на овцу, которой волк отгрыз ногу! Я сам — тот, кто убил волков. Мне не нужны деньги, если тебя это так волнует. Мне нужно…       …выбраться отсюда вместе с тобой. Я с размаху ткнулся лбом в его плечо; он обхватил меня руками, его губы дрожали на коже моего виска.       — Не ходи завтра в театр, — сказал он. — Пошли Рено записку, скажи, что тебе нужно отдохнуть. Нам обоим нужно. Я тоже напишу Гальяни. Проведём день вместе.       — Гальяни тебя убьёт, — пробормотал я.       В ответ Ники только теснее прижал меня к себе, и я наконец позволил себе расслабиться в его объятьях. Он не отстранялся и не отталкивал меня, как, бывало, отталкивала мать, презирающая проявления нежности: даже ребёнком я не выплакал ни одной слезы на её груди.       Ребёнок… слёзы… Пале-Рояль… Как всё это связано?       Вот оно! Я вздрогнул. Озарение пришло так неожиданно, что от полноты чувств я прижался губами к груди Ники через ткань сорочки, туда, где билось его живое сердце.       Бал! Арман, маленький прекрасный демон, вечно сияющий бриллиант на фоне тускнеющих камней смертной красоты. Его шёпот у моего уха, тягучий и страстный… И мои откровения несмышлёного новорожденного монстра:       «Я все время плачу, словно потерявшийся ребенок. Я хочу вернуться домой».

***

      С того вечера мои мысли обрели конкретику: теперь я думал только об Армане. Мои чувства к нему всегда походили на один огромный оксюморон. Он был моим другом и недругом, я тянулся к нему с той же силой, с какой отворачивался от него. Если бы тогда, после бала, на тротуаре, я бы всё же проткнул его своей шпагой и отсёк ему голову, что бы изменилось? У «Театра вампиров» не было бы иных хозяев, кроме Ники и Элени, а они всегда хорошо ладили друг с другом. Элени была добра к нему, как старшая сестра, терпелива к его безумным выходкам и заботилась о нём до его последней минуты. Именно ей он передал скрипку перед тем, как войти в огонь, именно ей доверил свои последние слова. Она бы ни за что не покалечила его, не причинила ему боли, не отрубила ему руки. Вероятно, она смогла бы удержать его в этом мире до того момента, когда я узнал от Мариуса, что уход под землю может привести вампира в чувство.       А теперь скажи, Лестат, что всё это значит? Что бы ты сделал с Арманом, если бы мог повернуть всё вспять? Но колесо времени уже раскрутилось в обратную сторону. Так что, что бы ты сделал?       Задаваясь этими вопросами, я представлял, как его отсечённая голова лежит на мостовой, как ветер играет блестящими рыжими локонами, как глаза, исчерна янтарные из-за расширившихся зрачков, продолжают неотрывно смотреть на меня, как его губы, напомаженные вспенившейся кровью, из последних сил приоткрываются в предсмертном проклятье… или в любовном признании?       Я представлял — и тут же гнал от себя это видение.       В свободное время я шёл к кладбищу Невинных, огибал фонтан Гужона, вокруг которого выстраивались торговцы и писцы, и бродил вдоль могил, умирая от ужасного смрада. Я ходил по потолку подземного царства Детей Сатаны и думал о том, что Арман, должно быть, слышит звук моих шагов как убаюкивающий ритм странной колыбельной.       Но что я один мог поделать против целого ковена вампиров?       Мне на ум снова пришёл Магнус. Он же смог пленить Бенедикта и завладеть тёмным даром, будучи просто старым смертным. И у меня оставалось его наследие — бумага с записями о взрывчатых смесях. На одной из тихих улиц я нашёл аптекарский склад, где продавались кое-какие составляющие для этих смесей; я запомнил некоторые названия.       — Месье, должно быть, алхимик? — улыбнулся торговец, когда я закончил расспрашивать его о товаре.       — Сын алхимика, — ответил я безрадостно.       Если бы я засыпал этими веществами всю землю на территории кладбища и заставил гореть, то вместе с Арманом погибли бы все остальные вампиры. Аллесандра, Эжени, Элени… Так бы я отплатил ей за заботу о Ники? Она бы рассчиталась ужасными мгновениями мук за каждую секунду нежности, которую дарила ему в самые трудные дни его жизни? Неужели я бы жестоко стёр её с лица земли в обоих мирах? Я вспомнил, как она поцеловала мою руку, когда я пообещал найти им новый приют после того, как Арман уничтожил ковен.       Лестат, ты просто идиот.       По вечерам Ники по-прежнему встречал меня у дверей театра, если освобождался раньше, чем я. Как-то раз мы возвращались домой и свернули к набережной Конти, чтобы прогуляться вдоль Сены. Когда мы дошли до длинной, широкой Иль-сен-Луи (что за провидение заставило меня в те старые времена выбрать для квартиры Ники улицу с таким названием! Святой Луи!), Николя спросил:       — Ты бы хотел жить в одном из этих домов?       Дома здесь были красивые, с огромными балконами, колоннами и большими, в человеческий рост, витражными окнами.       — Не знаю, наверное, — сказал я. — Мне всё равно.       Ники остановился.       — Правда? Мне казалось, тебе они нравятся.       — Мне они нравятся, — повторил я с толикой раздражения, потому что кладбище Невинных и муравейник бессмертных под ним во главе с Арманом не шли у меня из головы.       — Мы могли бы посмотреть здесь квартиры на днях. Или прямо сейчас, хочешь?       — Зачем?       — Думаю, скоро мы сможем позволить себе снимать одну из них, — Ники улыбнулся.       — О, да? — я пытался вспомнить, куда засунул лист Магнуса, который выторговал у Жиля. На всякий случай мне нужно как можно скорее купить все компоненты по списку.       — Ты не рад, Лестат?       — Почему же, рад, — я взял его под локоть и развернул к нашему дому. — Пойдём домой, я замёрз. Посмотрим в другой раз, если, конечно, твой Гальяни выпустит тебя из своей мёртвой хватки.       — Уже выпустил, — усмехнулся Ники. — Дал мне три дня на отдых.       — Неслыханная щедрость!       Как только мы зашли в комнату, я скинул верхнюю одежду и обшарил шкаф и полки. Заглянул под кровать, которая появилась у нас вместо старых циновок. Чёрт возьми, ну где он мог быть? Кажется, в последний раз я видел его на подоконнике рядом со старыми нотными листами Ники. Но и подоконник был пуст.       — Здесь были бумаги, — я обернулся к Ники, а он обернулся ко мне; он сидел на корточках перед камином. — Ты их не видел?       — Да, это были мои ноты, черновики, — сказал он. — Они мне больше не нужны. Я бросил их в огонь.       — Ты… что сделал? — я захлебнулся собственным возгласом.       Ники смотрел на меня, болезненно сощурившись, и я метнулся к нему, едва дыша от злости.       — Ты мог бы и смотреть на то, что сжигаешь! Там были и мои бумаги тоже!       — Извини, — произнёс он бесцветно, но это стало дуновением на угли моей ярости.       — Где мне теперь их достать?! — собственный крик зазвенел у меня в ушах. — Где мне их взять, скажи на милость? Почему ты берёшь мои вещи? Отвечай! Что ты смотришь на меня, как… — я схватил его за запястье, чтобы заставить встать, и тут увидел его пальцы: один, указательный, был замотан полоской белой ткани в бурых пятнах, а большой палец был одной сплошной гематомой с рассечённой у ногтя кожей. Вся моя злость тут же втянулась обратно. — Чёрт, Ники, что это? Где ты так?       — Прищемил… дверью, — ответил он после секундного колебания и поморщился.       — Вот почему Гальяни отпустил тебя на три дня!       Николя кивнул.       — Очень больно?       — Уже не очень. Если бы ты слышал, как он кричал, — Ники медленно стянул повязку с другого пальца, такого же синего и опухшего, и усмехнулся. — Спрашивал, как меня угораздило, и снова кричал, что мне должно быть ясно, как божий день, что когда на скрипача сверху падает камень, удар принимает именно голова, а не руки, как у всех прочих людей. Дал мне какие-то склянки, — он указал взглядом на каминную полку, и я увидел две аптекарские бутыли. — Одно нужно намазывать на пальцы, а другое… словом, другое пить перед сном. Он говорит, это успокаивает. Он сам выпил пару глотков, когда устал кричать. Походил по комнате, снова подошёл ко мне и спросил, очень серьёзно: «Николя, что случилось? Мне тяжело с вами работать последние недели. Вы рассеяны, отвлечены, напряжены. Я вас просто не узнаю. У вас какие-то трудности?». Я ответил ему, что он напрасно беспокоится. «Тогда, может быть, вы устали?» — предположил Гальяни. «Да, наверное, устал», — сказал я. Весь его участливый тон тут же иссяк, и он снова закричал: «А это никого не волнует! Никто не обещал, что будет легко! Каждое большое дело пропитано потом и кровью! Вы просили меня сократить часы уроков; чёрта с два, обойдётесь, я ещё докину вам сверху!». Я попытался возразить: «Понимаете, маэстро…», но он тут же перебил: «Не понимаю! Вы пришли ко мне с настойчивой просьбой, а фактически — с нахальным требованием обучать вас! Кому это нужно, я вас спрашиваю, вам или мне? Кому?». «Мне, маэстро», — сказал я. «Тогда залечивайте ваши пальцы, нервы, чёрт знает что ещё и возвращайтесь ровно через три дня, без опозданий!».       — Ты просил его сократить часы уроков? — удивился я. — Почему? Ты действительно так сильно устал?       — Мы почти не бываем вместе. Я о нас, Лестат. Я хочу чаще быть дома. С тобой.       — Ты и так со мной. А я с тобой.       — Нет, — сказал Ники тихо. — Ты не со мной. В этом-то всё и дело.       — Перестань, — я развернул его ладонь тыльной стороной и рассматривал изувеченные пальцы. — То, что ты приходил в своих перерывах домой и не заставал меня, ни о чём не говорит. Я просто выходил по делам, при чём здесь ты? Я понятия не имел, что ты зайдёшь. У нас нет ни сверхспособностей, ни мобильных, чтобы связаться друг с другом в тот же миг…       — Чего у нас нет? — спросил Ники тем бесконечно тревожным тоном, который я только и слышал от него в последнее время.       — Ничего, — вздохнул я. — Давай я намажу тебя этой штукой, которую дал маэстро.       Я сумел заснуть только под утро. Я думал о том, что у меня больше нет записей Магнуса, что я потерял единственное тайное оружие, которым мог воспользоваться. Теперь вся моя сила заключалась только в знаниях. Я знал то, что не знали они, вампиры из катакомб, но как это могло мне помочь? Как я в теле смертного мог перетянуть на свою сторону ковен Армана, чтобы выйти на него самого и при этом находиться в безопасности?       Ладно, допустим, я каким-то образом смогу убить его. Он исчезнет отовсюду, а ни в чём не повинный Дэниел Моллой, его единственное создание, умрёт, никогда не родившись для тьмы. Мариус восстанет против меня, он ни за что не простит мне этого, как не простят Сибилл, Бенджи… и… и Луи. Арман немало значил для него. Луи не поймёт! Не поймёт меня.       Никто не поймёт меня. Я сам не мог себя понять. Я разрушу всё, что выстраивал десятилетиями. Любовь друзей и подданных, своё (наше!) маленькое государство. А что Арман значил для меня самого? Вот что было важно, вот что на самом деле имело значение. Я бы смог быть счастливым, перешагнув через его мёртвую оболочку?       Моя голова вскипала от этих ужасных, убийственных мыслей.       Они мучили меня все дни, которые должны были стать нашими, моими и Ники, но всё, на что я оказался годен — кружить по комнате, ходить из угла в угол, как ходит дикий зверь, замурованный в клеть. На исходе третьего дня я сидел за столом, опустошая третью бутылку вина, и смотрел, как Николя возится со скрипкой. Его мысли, казалось, были далеки от неё, и он делал сотни привычных движений только для того, чтобы занять руки. В смешной попытке занять свои я потянулся к ножу, которым мы резали сыр, и расчертил прямо на дереве стола табличку: две горизонтальные и две вертикальные линии. Крестики-нолики. Смешная игра для маленьких смертных дураков.       — Смотри, как я разделаюсь с тобой, — пробормотал я, вырезая крестик прямо посередине. — А ты останешься нулём с нулевым счётом, — рядом с крестиком я небрежно вывел нолик, но тут же перекрыл его новым крестом. — Вот так!       — Лестат, что ты делаешь? — спросил Ники.       Я поднял голову и посмотрел на него. Он следил за ножом в моей руке, как ищейка за вором.       — Тебе жалко дрянного стола, который годится только на растопку? Ты же собирался перебираться в эти люксовые домишки на Иль-сен-Луи, — я улыбнулся, готовый поставить финальный крест.       И увидел три нуля, выстроенных в правом ряду и победоносно перечёркнутых. Но я их не вырезал! Их вырезал не я!       — Вон отсюда! Прочь! — закричал я. — Прочь из моей жизни, я разберусь с ней сам! — и я что есть силы вонзил нож в эти жалкие нули, со скрежетом стирая их; щепы разлетелись по сторонам. — Ты не получишь меня, ты не получишь никого из нас, ты, мерзкий…       — Боже мой, Лестат! — Ники сорвался с места, а я всё втыкал и втыкал нож в сердцевину треклятых нулей. — Лестат!       Он выдернул нож из моей ладони и швырнул его на крышу, в открытое окно. Схватил меня за плечи; его руки дрожали, но он держал меня крепко.       — Что с тобой? Скажи мне, что с тобой? Скажи мне, мой дорогой, — его пальцы обняли моё лицо. — Что с тобой, Лестат? Почему тебе плохо?       Я представил, как существо с письмом наблюдает за нами, как жаждет увидеть слёзы в моих глазах. Единственное, что я знал сейчас — что я не доставлю ему такого удовольствия.       Я запрокинул голову и дико расхохотался. Меня тошнило уродливым смехом так долго и мутно, что я сам не понял, как очутился в кровати. Видимо, Ники перетащил меня туда. Он беспрерывно что-то говорил, гладил меня по волосам и подталкивал к моим губам стакан с пахучей жидкостью.       — Прошу тебя, хотя бы один глоток, — наконец разобрал я то, что он шептал. — Я тоже выпью, смотри… вот и всё, теперь ты… давай, Лестат, тебе нужно заснуть.       — З-зелье от Гальяни… — пробормотал я заплетающимся языком. — Ч-чёрт с ним, д-давай сюда. Я напугал тебя, да? Больше не буду. Всё в порядке, Ники. Всё будет хорошо.       Я должен был в это поверить! Завтра я заставлю себя поверить. А сегодня я просто лягу спать.       И когда я лёг спать, всё переменилось. Я снова был принцем Лестатом в отреставрированном родовом замке, впрочем… нет, это был не замок, это вообще была не Франция. Это был пригород Лос-Анджелеса, и я сидел в почётном кожаном кресле в клинике Сета и Фарида, в директорском кабинете. Мимо, зацепив меня локтем, прошёл Арман; я был так рад видеть его невредимым и сияющим, что подтянул его к себе за лямку сумки, которую он нёс на плече.       Он обернулся и посмотрел на меня своими ясными потусторонними глазами.       — О, я пришёл не к тебе, — сказал он так, будто жалел и не жалел об этом. — Мне нужен Фарид.       — Зачем?       — Это только моё дело, не так ли? Да, Лестат, с некоторых пор оно только моё, — он улыбнулся, трогательно пожав плечами: так, что локоны мазнули по пройме его модного укороченного пиджака, и обернулся к Фариду, которого я заметил только сейчас. — Я больше ничего не мог предпринять, доктор. Лоботомия была признана неэффективной в начале прошлого века.       Арман устроился на уютном диване, расстегнул свою сумку, достал из неё нечто обгоревшее и круглое и уложил рядом.       — Почините это, — сказал он Фариду. — Проблема внутри.       Когда я понял, что он называл «этим», я не смог даже закричать: у меня перехватило дыхание. На почерневшем лице отрубленной головы ещё угадывались черты Ники, мне казалось, я даже вижу слабое свечение его души из бездны пустых глазниц.       — Зачем ты… почему…       — Почему я не дал ему сгореть? Зачем не развеял прах? — закончил за меня Арман. — Но ведь это ты хотел, чтобы он исчез, а не я.       — Ты… прекрасно знаешь, что я не хотел, я…       — Я прекрасно знаю, что ты хотел, — ответил он с ласковой жестокостью. — Ты был разочарован, ты больше не мог выносить его присутствия. Ты хотел, чтобы он исчез. А теперь ты хочешь, чтобы исчез я.       Арман провёл рукой по обугленной щеке того, что осталось от Ники.       — Он станет моим Лазарем.       — Нет! — я хотел кинуться к нему, но ноги будто приросли к полу, и всё, что я смог — нелепо упасть на четвереньки. Язык тоже был будто чужой, каждый звук давался с трудом. — Я не хотел, чтобы вы…       — Клодия называла тебя отцом лжи. Маленькая мёртвая Клодия, — Арман посмотрел мне в глаза и повторил то, что уже говорил однажды: — Я любил тебя больше, чем кого-либо. Больше, чем Луи. Даже больше, чем Мариуса. А ты хочешь убить меня.       — Я не…       Он перевёл взгляд с меня на изуродованное огнём лицо Ники, спрятанное за ужасной чернотой, и проговорил, явно обращаясь не ко мне:       — Но это не ново для него — убивать тех, кто его любит, правда? Он предсказуем. Он всегда повторяется.       Я чувствовал себя у его ног так же, как когда-то давно, когда, израненный, приехал в «Театр вампиров» вслед за Луи и Клодией. Я был опустошён; я набрал полную грудь воздуха, чтобы закричать во весь голос, что не хочу убивать его, пусть он отдаст мне Ники — то, что от него осталось…       И даже в этом потерпел неудачу. Я содрогнулся и проснулся на кровати в старой мансарде, в объятьях Николя, и тут же вцепился в него:       — С тобой… всё хорошо? Он ведь не сделал с тобой такого, да? Он только отрезал тебе руки? — я ощупал его шею, тёплую; под моими пальцами неистово билась жилка, полная крови, жизни, тревоги.       — Тебе что-то приснилось, — он прижал меня к себе. — Просто кошмар. Выброси его из головы. Мы вместе, двери и окно закрыты. Никто ничего мне не сделал.       — Ники, — кошмар этого сна, кошмар последних недель превращал меня в отвратительное, никчёмное, озлобленное существо, судорожно оглядывающееся на каждый шорох. — Он не при чём. Он поступал так, как считал нужным. Он не виноват. Это я. Я не должен был оставлять тебя с ним.       — Прошу тебя, — перебил он с отчаянной нежностью. — Ничего этого не было. Это только сон, Лестат.       — Я не должен был оставлять тебя с ним, — повторил я. — Я вообще не должен был тебя оставлять.       И когда я произнёс это, мне почудилось, будто я держу в руках ключ от тяжёлого замка, ключ, который всё это время висел у меня на шее.