Отвратительно горькие и до безумия сладкие

Табачным дымом разъедает глаза. Едкий никотин царапает глотку, оседая тяжёлой взвесью глубоко в лёгких. Гадко. Хэ Сюань, кажется, никогда не поймёт, за что людям так полюбилась эта отрава, ради которой они вываливаются на свежий воздух, лишь чтобы заменить его приятную сладость этой жжёной горечью. Отрава, только и вытягивающая из тебя здоровье и деньги, которых в кошельке и так было не столь уж много. Взгляд бесцельно, не цепляясь ни за что, бродил по мирно прогуливающимся пациентам. Это были те немногие, идущие на поправку, которым разрешалось спокойно покидать свои палаты и на которых из тесных палат голодными воронами смотрели остальные. Эти счастливчики улыбались и щурились от солнца. Будто оно не было теперь блеклым подобием светила. Или это Хэ Сюаню так застилал взор сигаретный дым? Третья по счёту сигарета дотлевала у него в руках. Пепел, подхваченный ветром, неудачно упал на до блевотного белую рубаху. — Вам стоило бы меньше курить, — мягкое осуждение послышалось в степенном голосе лечащего врача, подошедшего сзади, — Никотин плохо действует на желудок, а мы вам его только-только подлатали. Будет грустно, если из-за этой дряни мы потеряем весь прогресс. Хэ Сюань лишь вздохнул и смял докуренную до фильтра сигарету о стену больницы, прежде чем отбросить в мусорку и перевести на врача тяжёлый, потухший взгляд. — Я понимаю, как это тяжело, — кажется, взгляд Хэ Сюаня приняли на свой счёт, — Я и сам бросал. Без помощи близких я бы, боюсь, не справился, — врач с улыбкой смотрел на солнце и довольно щурился от его света, припоминая старые деньки, — Моя девушка сильно помогла мне в этом в своё время… — Без помощи «близких» я бы и не начал, — хмыкает ядовито Хэ Сюань, прикрывая глаза и запрокидывая голову к безоблачному тусклому небу. Через тяжёлые веки не пробивается ни лучика обманчивого холодного света. Он погружается в густой мрак. Такой же густой, какой привычно царит поздними сумерками в заброшенной пристройке у универа за заколоченными окнами среди бетонных обломков, чьи чёрные очертания всегда напоминали восторженному студенту величественные античные громады. Этот же студент, смеясь, сравнивал толстые слои пыли, сбившейся в комья, с весенним пухом, покрывающим поля душистой мягкой травы. Весёлый и беззаботный идиот. Хэ Сюань и сам уже не помнил, почему когда-то увязался за ним, словно тень, вечная и неспособная более бросить своего человека. — И как ты собираешься объяснять брату все эти серые пятна на твоих белых джинсах? — Хэ Сюань, такой же наивный тогда студент, продолжал упираться, хотя Ши Цинсюань уже затащил его в заброшку и, чихая от пыли, сам же вздымал её в воздух, хлопая приглашающе рукой по какому-то бетонному обломку. — Зато он точно не заметит следов пепла от сигарет! А с остальным я уж как-нибудь справлюсь. Короткая вспышка огня мягко осветила довольное, по-детски озорное лицо Цинсюаня — и спёртый воздух наполнился горьким дымом. Нежные черты вновь затянуло темнотой. Хэ Сюаню оставалось лишь сесть рядом, неловко ловя своей рукой чужую и стиснуть, так, будто он боялся потерять Цинсюаня здесь, среди опасных развалин и грязи. И всё же не было лучше места, чтобы скрыться от чужих глаз. То, что происходило за заколоченными окнами навсегда оставалось скрыто заботливой рукой вечных сумерек и укутано плотным покрывалом пыли — и неважно, были ли то сигареты, строго запрещённые в семье Ши, или смазанные, влажные и нетерпеливые поцелуи в жарких, крепких объятиях, которых эти двое дожидались слишком долго, чтобы теперь так просто отпустить друг друга. — Больше не целуй меня после сигарет. Отвратительный вкус, — шепчет Хэ Сюань, едва поцелуй разрывается. Ему нечем дышать, и он будет винить в этом скопившийся от сигарет дым, пыль, что угодно, кроме собственного сердца, бьющегося слишком быстро, почти безумно. Но, конечно, Ши Цинсюань ещё не раз закурит прямо перед тем, как утянуть любимого в поцелуй. И Хэ Сюань сам, забываясь, будет тянуться к горьким, мягким губам, каждый раз сводящим его с ума. — А и, кстати, можешь у себя подержать? — прежде, чем Хэ Сюань успевает ответить, пачка сигарет уже оказывается в его сумке вместе с зажигалкой, — Боюсь, что однажды брат найдёт, — и пока их скрывает поздний вечер в безлюдном проулке, он быстро оставляет на бледной щеке уже почти отказавшегося Хэ Сюаня поцелуй, не оставляя тому и шанса. Хэ Сюань никогда не мог сопротивляться, опаляющим кожу прикосновениям Цинсюаня, и переливу его нежного голоса, его глазам, сияющим как-то особенно ласково всегда, когда тот чуть щурился, как от солнца, и на розовых щеках проявлялись забавные детские ямочки. Они держались за руки до тех пор, пока не сворачивали на освещённую множеством фонарей улицу, и только после этого продолжали как ни в чём не бывало разговоры о нескончаемой домашке, раздражающих преподавателях и отвратительном кофе в местной столовой. Так заканчивался почти каждый учебный день. И всё было хорошо. В такой жизни, простой и наивной, у Хэ Сюаня не было больших проблем, чем тщательное сокрытие своих отношений: Ши Уду, брат Цинсюаня и по совместительству их преподаватель, ненавидел его даже больше, чем курящих людей. Хоть в чём-то они с Хэ Сюанем сходились. И именно поэтому последний готов был терпеть все ограничения, ни единым лишним касанием или взглядом не выдавать себя и открываться лишь тогда, когда за километр вокруг не было ни единой живой души, лишь бы сохранить их маленький секрет, их идиллию, которую будет так легко разрушить, если позволить Ши Уду хотя бы начать подозревать о ней. Но в итоге, когда Ши Уду ворвался в их уединённый уголок, Хэ Сюань разрушил всё своими руками. До сих пор Хэ Сюань не знает точно, откуда и как Ши Уду догадался, где и с кем скрывается после занятий его брат. В памяти отчётливо сохранились лишь обрывки того мгновения: испуганный вскрик Цинсюаня, отпрянувшего от него, резь в глазах от яркого света фонарика и перекошенное острыми тенями лицо Ши Уду. Его срывающийся голос, выкрикивающий проклятия. Сжавшийся от ужаса Цинсюань. Грубая рука Ши Уду, впившаяся в запястье Цинсюаня, чтобы вытащить из этой «помойки». Это стало последней каплей. Чаша была переполнена. В жёстком свете фонарика боль отчётливо исказила бледное лицо Ши Цинсюаня, и этого уже Хэ Сюань стерпеть не мог. Ярость вскипевшей кровью ударила в виски — а в следующую секунду фонарик разбился о пыльный бетонный пол. Рука пульсировала. Костяшки были сбиты в кровь. Ши Уду лежал под его ногами, прикрывая лицо руками от новых побоев. — Хэ-сюн!.. Крупная дрожь пробила тело молнией. Цинсюань упал коленями на бетонный пол, зажимая рот рукой. Глаза его, воспалённые, стеклянные, блестели от слёз. Удар со спины оглушил его в следующее мгновение. И больше не было ничего, кроме чернеющей пустоты. Хэ Сюань не знает, что случилось дальше и как объяснили этот случай в университете, если решились в принципе браться за это. Но вскоре его исключили. С того рокового вечера он появился в университете лишь раз, чтобы забрать документы. Тогда же он в последний раз пересёкся с Ши Цинсюанем. — Цинсюань… — позвал было он. Но Цинсюань отшатнулся от него. В его глазах, всегда весёлых, отразился ужас. — Прости, — только и выдавил Хэ Сюань, прежде чем навсегда исчезнуть из жизни Ши Цинсюаня, сменив номера и переехав в другой город, подальше от того, кто его уже никогда не простит. Не взглянет так же ласково и не подарит нежный поцелуй в щёку в благодарность за сохранность сигарет. К слову о сигаретах. Та пачка так и осталась у него. Собирая вещи на поезд, он отыскал её среди другого хлама и впервые закурил. И уже не смог остановиться. А сейчас, пожалуй, уже и не вспомнит, сколько сменил точно таких же пачек никотиновой отравы. . . . — Когда курит окружение, то лучше его сменить, а то так никогда не бросишь и только здоровье посадишь. А близких… Как бы цинично ни было, всегда можно найти новых. Это проще, чем бросить в окружении курильщиков, — тяжёлый вздох лечащего врача выводит Хэ Сюаня из задумчивости, заставляя открыть глаза и скучающе вновь обвести взглядом праздно прогуливающихся под тусклым лишь для него солнцем пациентов, идущих на поправку. — Не волнуйтесь, я уже. Два года как, — выдавливает он сухо. — Тогда хорошо. Желаю удачи. А то придётся снова запретить вам гулять, будете снова сидеть в палате и любоваться солнцем разве что через форточку, как те несчастные, — он кивнул в сторону окон, где поблёскивали голодные завистливые вороны-пациенты. Хэ Сюань неопределённо кивнул и скомкано попрощался с лечащим врачом, кажется, совершенно не возражая против такой перспективы. На улице ему всё равно нравилось лишь то, что он мог ненадолго вернуться в прошлое, впустив в лёгкие никотиновую горечь. Будь у него возможность, он, пожалуй, курил бы прямо в палате. Какая разница, откуда завистливо глядеть на тех, кому яркое солнце, как и полагается, жжёт глаза, заставляя счастливо щуриться и улыбаться? Огонь лизнул кончик сигареты. Хэ Сюань затянулся и прикрыл глаза. На губах вновь отчётливо горели поцелуи, отвратительно горькие, до безумия сладкие.