Волчья ягода

Впервые за много лет ему снится дом. Без режущего лёгкие дыма, без пламени, отражающегося на алой радужке яркими, болезненными бликами. Дом, услышавший его первый крик, первое слово и увидевший его первый шаг. Джисон думал, что воспоминания о лёгком травяном запахе и половицах, спрятанных под тонким ковром, стёрты из его памяти, но сегодня они вновь возвращаются к нему. Маленькие пухлые ладошки вытягиваются, исследуя пока что огромную мебель, почти все запахи, кроме родительских, кажутся новыми и интересными, а сам он нетерпеливый и неуклюжий. Мама ловит его в падении на пол и беззлобно ворчит что-то своё, поднимая сына на руки. Да, Джисон помнит, что она пахла чем-то, напоминающим пшеничное поле, а отец, улыбающийся заразительно широко, пах дубовой корой, надёжно укрывая мальчика даже от страшной-страшной грозы. Их лица, всегда размытые временем и травмой, сегодня приобретают чёткость. Волчонок удивлённо хлопает глазами, поворачиваясь в маминых объятиях и словно впервые рассматривая округлое лицо, убранные назад тёмные кудри, россыпь родинок на щеках. Добрый прищур, после которого — он знал — та обязательно нападёт на его собственные щеки с поцелуями. — Ты моя булочка с ягодным вареньем, Джисон, — её голос, настоящий, не растаявший среди воспоминаний о криках, — гдее твои щёчки! А ну-ка, дай их сюда! Джисон визжит и пытается увернуться от шутливого покусывания. Маленькие ладони упираются в маму, но та звонко смеётся, кружа его в руках и не прекращая их маленькую борьбу. Последний раз, когда он помнил её улыбающейся. Сон не заканчивается резко, как это вечно происходит в самые неподходящие моменты. У Хана есть немного времени до сознательного пробуждения, и он изо всех сил старается впитать в себя запах матери, силуэт вернувшегося с улицы отца, солнечный свет, падающий в комнату из окна, и собственное ощущение безопасности. Сверлящее одиночество, преследовавшее его на протяжении всей жизни, растворяется во сне про семью и то, как он был любим просто за факт своего рождения. Джисон еле разлепляет влажные от слёз ресницы и глубоко вдыхает запах дождя и земли с раскиданной по ней ягодой. — Кошмар? — Минхо чуть склоняет голову, вытирая щёки мужа от влаги. Омега растерянно тянется к своему лицу и убеждается в том, что действительно плакал во сне. — Нет, — Хан приподнимается на локтях, осматривая спальню альфы и то, что сам хозяин комнаты сидит напротив кровати уже одетый. Даже неотъемлемая накидка с капюшоном уже наготове, — ты уходишь? От этой мысли всё внутри холодеет. Джисон начинает дышать глубже и чувствовать, как в груди нарастает непонятная паника, заставляющая его недоумённо хмуриться. Противоречие собственных эмоций так ярко отражается на лице, что Минхо напротив него начинает смеяться. — Невероятно, это правда работает в обе стороны. Я хотел выйти за травами для чая в сад, оделся, но понял, что не могу уйти, пока не удостоверюсь, что ты никуда не денешься. — Мне поплохело от мысли про то, что ты куда-то уходишь. Звучит, как серьёзная проблема, — омега кривится от абсурдности ситуации, но не может не улыбнуться. Минхо сидит сейчас рядом, потому что его инстинкты ещё более требовательные, чем у Джисона. — Придётся очень сильно просить тебя пойти со мной в Совет. Я физически не в состоянии оставить тебя одного дома, — альфа вздыхает, потирая шею с противоположной от метки стороны. Метка. Джисон приоткрывает рот, наконец, разглядывая плод своего труда при солнечном свете. Сильный укус в основание чужой шеи синеет так, что кажется, будто на Минхо совершилось покушение. Его рука тут же оказывается на собственной шее, прямо под брачной серьгой. Больно, достаточно, чтобы вздрогнуть и зашипеть, но взгляд Минхо, быстро скользнувший к его же метке, тут же теплеет. Всё внутри отзывается так быстро, словно между ними натянули верёвку и отправляли ощущения по ней быстрыми вагончиками. Джисон всё ещё выглядит растерянным, не понимая своих ощущений, не различая что он чувствует сам, а что ему аукается от Минхо. — Это так... — ...щекотно... — Если ты станешь читать мои мысли, я специально буду думать только неприличное, — омега скидывает с себя одеяло, не стесняясь собственной наготы, и начинает спешно собираться, заодно выгоняя альфу дособирать травы для завтрака. Он бы никогда не подумал, что назовёт выход в сад «разлукой», но именно так оно и ощущается. Что-то между единением и нуждой, то ли сладкое, то ли нервное, Джисон то и дело замирает в растерянности, когда его волк вдруг так волнуется из-за отсутствия рядом Пары. Даже знание того, что это ощущение пройдёт после спокойного завершения связи, не помогает. Хан завязывает пояс на штанах, на секунду смутившись того, как, наверное, выглядит со стороны. Следы прошедшей ночи покрывают его кожу красноватыми отметинами и углублениями от клыков. То, что могло бы напугать своей интенсивностью, для Джисона отзывается внутри довольным рокотом. К счастью, всё это прячется под тканью одежды, а бо‌льшую часть запахов и смазки они смыли ещё ночью, несмотря на страшную усталость и странное состояние после вязки. Джисон никогда не забудет то, как протирал лицо Минхо от слёз, а шею от крови. Хотелось сказать ему столько всего за раз, будто они говорили недостаточно до этого, но самым уютным оказалось помочь друг другу молча. Глаза в глаза, медленно, тяжело двигаясь в бессилии. Так прекрасно в своей тишине. На утро часть магии успокаивается, у омеги побаливает место укуса, мышцы в теле тоже отзываются не слишком довольно, а вот всё остальное в Джисоне цветёт и пахнет. Он выглядит отдохнувшим, слегка помятым, но вполне довольным жизнью. Ни в какое сравнение с предыдущими днями, полными его страхов и слёз. — Если я нарычу на кого-то рядом с тобой в доме Совета...— Минхо быстро заканчивает с завтраком, не давая даже шанса помочь ему. Альфа со стороны выглядит тоже посвежевшим и успокоившимся. Джисону слегка совестно перед всеми другими волками — те продолжают испытывать страх и тревогу, несмотря ни на что, а у их вожака и его мужа теперь негативные эмоции немного убавлены в интенсивности. — Им придётся с этим смириться хотя бы на сегодня. Я тоже чувствую себя так, словно ты поделился своим территориальным инстинктом. Только подойдите к моему дому, — Джисон угрожающе направляет ложку в сторону альфы, изображая обращение к «кому-то», — слушай, это становится смешно, как только берёшь себя в руки и пытаешься задуматься. Давай будем сегодня позориться вдвоём, я не готов в одиночку справляться с таким сумасшествием. — Психованный вожак — вот, с чем кочевники точно не сталкивались, — Минхо криво улыбается, а Джисон, удивительно, даже не вздрагивает. Холодящий внутренности ужас глушится спокойствием его волка, счастливого от того, что альфа рядом тоже спокоен, здоров и счастлив. Может, если его страх ослаблен, это поможет в мозговом штурме, ожидаемом на совете.

–✤–

— Нет, я не успел изучить те документы, что взял вчера. Давайте я займусь сейчас планированием, распределим внутренние дела между старейшинами, чтобы сосредоточиться на тактике. Нет времени разбираться с бытом, когда у нас норовят его отобрать, — альфа упирается руками в стол, бегло рассматривая разложенные листы. В доме Совета сегодня меньше мест, чем обычно. Джисон, усевшись где-то в углу, старается быть незаметным и не мешать, пока вокруг снуют волки-помощники, собирая нужную Минхо информацию. Новый вожак крайне сосредоточен на опасности кочевников, но каков шанс, что именно эта деревня выстоит против? — Их тактика повторяется из раза в раз, но всё равно работает, потому что никто не ожидает. — Будем честны, мы тоже не совсем уверены в том, что они не нападут раньше положенного срока. — Элемент неожиданности сильно влияет на их результат. Они не предупреждали другие деревни, а сейчас мы можем подготовиться за оставшиеся дни, возможно, даже отследить их лагерь. — Каким образом? Отправлять патрульных в леса сейчас опасней для нас же, можно потерять волков и спровоцировать конфликт раньше срока. — Они не любят человеческую личину, но не могут не обращаться, особенно, когда имеют дело с вещами и лекарствами. Прокормить свой отряд одной охотой тоже трудно, им пришлось бы покидать наши земли и разделяться. Где-то на границе должен быть их лагерь, мы сможем отслеживать это по дыму от костров, если отправим хотя бы двух волков на холмы. Они успеют вернуться до срока. Минхо задумчиво кусает карандаш, рассматривая ворох из карт и записей. Джисону плоховато видно со стороны, но, кажется, альфа выстраивает в голове нечто масштабное, гораздо более серьёзное, чем все те охоты и стычки, с которыми он имел дело раньше. — Для нас не иметь под рукой двух альф не так критично, как для них. Направим тех, кто будет действовать тихо, но сможет дать отпор в случае осечки. Сражаемся только по необходимости, нельзя трогать их детей, любая волчица или омега станет биться насмерть, нам это не нужно, — план украшает твёрдый росчерк карандаша. — Разве их стая не наберётся сил и ненависти со временем, чтобы отомстить, если мы отобьёмся от их альф? — несколько старейшин также опираются на стол, следя за действиями и мыслями волка. Их серьёзные лица обращены к новому вожаку, и почему-то это не было похоже на испытание его мудрости. Весь совет действительно собирался слушать Минхо, вероятно, ставшего самым молодым вожаком за всю историю их деревни. — Ненависть порождает ненависть. Нужно понимать, что без такого сильного лидера им в кочевом образе жизни долго не прожить. Наша цель — разбить их руководство и самых агрессивных членов стаи. Без Гоншана они не рискнут напасть даже на слабые деревни Заречья. — Хорошо. Двое волков на вылазку. Что мы будем делать у себя? У тебя есть план по сохранению деревни? На нас уже столетие не нападали, даже заборы по окраинам в половину роста! — Я думаю, — альфа потёр переносицу, — И помимо всего, что я спланировал за утро, мне нужно больше идей. Пусть все жители присоединяются, нужна помощь каждой семьи, организуем собрание для всех групп из моего списка. Самое сложное сейчас — придумать максимальное количество неочевидных ловушек. Мы должны найти что-то, чего они не ожидают от нашей деревни. — Кажется, я знаю, чего они не ждут, — вдруг вклинивается Джисон, вставая со стула. Весь Совет тут же просверливает в нём дыру, особенно после того, как он и Минхо заявились благоухающие, помятые и с брачными метками на шеях. Но омега выдерживает это давление, не опуская алого взгляда, как и должно быть омеге вожака. — Мага-союзника.

–✤–

— Я, по-твоему, на смертника похож? — Да я же тебе только что всё объяснил! — Джисон от возмущения становится надутым. Учитывая, что Хёнджин смотрит на него с высоты своего роста, картина получается неуместно комичная. Если, конечно, не брать в расчёт обстоятельства и просьбу Хана. Маг до его прихода занимался некими своими делами с травами, порошками и фокусами. Что достаточно странно для человека, любящего поспать в первой половине дня. — А я тебе только что сказал: я и война — вещи диаметральные!— — Тебе не нужно быть на передовой. Я предложил Минхо твоё участие, а Совет так удивился, что согласился выслушать и меня, и тебя, если ты дашь своё согласие. — Пузыри в волков запустить? Джисон, послушай себя: ты предлагаешь поучаствовать в войне человеку, который, во-первых, слабее даже местных детей, а во-вторых, если ты забыл, я из своего родного города сбежал, лишь бы под удар не попасть! — маг очевидно нервничает, расхаживая по своей комнате и натягивая шляпу на нос, — нет-нет-нет. Я сбежал от ответственности за чужие жизни, и сейчас такой грех на себя брать не стану. Омега тяжело вздыхает, падая на стул. Благо, никто не пошёл сопровождать его к Хвану, иначе от такого давления он, наверняка, отказался ещё быстрее. Человек волнуется, да так сильно, что у Джисона тает последняя надежда. Хёнджин кусает губы, но согласия так и не даёт. Хан не может винить его в трусости — неизвестно, чем обернётся для человека участие в волчьих распрях. Его опасения за свою жизнь понятны, как и его страх использовать свою магию серьёзно. Насколько Джисон понял, именно из-за страха брать на себя ответственность за чужую жизнь, маг так и не стал целителем. Просто не смог сдать последний экзамен по лекарскому делу. — Тогда, может, хотя бы поможешь нам с инструментами? Сделать что-нибудь с оружием, чтобы ранило посильнее или травило? — Моя магия не будет использоваться для ранения кого-либо, — категорически отрезает Хёнджин, взмахивая длинным рукавом, — это часть моей рабочей этики. Может, я и без лицензии, но уважение к ремеслу наставник привил ещё в самом начале обучения. — Хорошо. Я понял тебя, — Джисон ещё раз вздыхает. Заставлять друга делать что-то против его воли точно не хотелось, — тогда советую помочь ребятам с укреплением дверей. Через три дня нас всех ждёт большое испытание. Молодой волк поднимается с чужого стула, разминаясь и выглядя слегка разочарованно, — возможно, будь я поопытнее в таких вещах, нашёл бы, что сказать, чтобы развеять твой страх. Просто знай: я всей душой верю в то, что ты сильнее, чем сам считаешь, и что даже без этой лицензии ты бы кинулся спасать кого-то рядом. Если бы ты был трусом, побоялся бы даже прийти к волкам незнакомого племени. Хёнджин опускает взгляд, не подтверждая слова друга, но и не отрицая их. Сложная смесь эмоций отражается на лице молчаливой тенью, но у Джисона слишком много дел в совете и с Минхо, чтобы позволить себе задержаться. Хан порывисто подходит к человеку, на мгновение робеет, но всё же обнимает его. — Удачи нам. Я всё ещё помню про обещание угостить тебя выпивкой, — омега слабо улыбается, отстраняясь от замершего друга. Хёнджин провожает взглядом уходящего волка, так и оставаясь посреди своей спальни, растерянный, не знающий, что для него сейчас правильно, а что безопасно. Скинув с головы злополучную шляпу, он раздражённо кричит. — Надо было становиться бардом, чёрт вас всех возьми!

–✤–

Минхо забывает про все свои базовые потребности, закапываясь в бумагах, чертя карты, схемы и раздавая указания своей команде патрульных волков. Суматоха в деревне затрагивает каждый дом, каждый уголок поднят на уши, понимая, что это уже не вопрос вожака и Совета. Но глава стаи занят больше всего, разрываясь между стратегией, необходимостью проконтролировать все этапы подготовки, и при этом умудряясь вносить свой вклад физической силой. Патрульные делятся на группы, спешно тренируют новичков и распределяют свои силы, учитывая необходимость защищать и давать отпор. Предварительно они решают создать тыл, в который будут перекинуты старики, женщины, омеги, дети и беженцы. Часть чужаков тоже решается принять участие, словно чувствуя ответственность за эту, пока что целую и существующую, деревню. Джисона распределяют отвечать за эту группу, Минхо запрещает ему лезть в прямые атаки или оборону окраин, но оставить мужа безучастным тоже не может. Хан столько времени готовился, знает уже так много, что даже успевает поделиться знаниями с другими волками. Неожиданно, но инициативу проявляют омеги, которые раньше никогда не показывали своего желания участвовать в боевой жизни деревни. Феликс, в особенности, берёт на себя много моментов по организации тыла. Хан с улыбкой наблюдает, как другой омега командует, ругает волчат, мешающих наскоро строить укрепления, и также носится, будто заразившись одним дурным примером. Да, это не то, как они должны вести себя. Не бегут, не прячутся, защищая только щенков, а встают в один ряд с защитниками, позволяя дать им часть работы. Пример Джисона, ломающего устои, обращается столь неожиданной инициативой и энтузиазмом от омег. Они теперь знают, что будут услышаны и могут что-то изменить. — Как это поможет победить злых волков? — спрашивает один из детей, с которыми Джисон успел поработать в качестве наставника. Омега ворошит пушистые волосы на макушке, наблюдая, как несколько альф загромождают проход к приюту. Их временное пристанище для тех, кто не способен сражаться, принимающее в себя слишком большое количество слабых. Джисон чувствует свою ответственность за каждого напуганного ребёнка, за Бабулю, которую также облепляет малышня, зная, что под истории старой волчицы никогда не произойдёт ничего плохого. — Они не знают, как устроена наша деревня изнутри. Смотри, остаются узенькие проходы на одного волка. Им не пробраться сюда толпой, мы сможем увидеть и победить каждого, — омега улыбается, — ты же веришь своему наставнику? — Конечно! — мальчик возмущённо хмурится, оскорбившись, — взрослые не всегда держат своё слово, но вы и учитель Минхо никогда нас не обманывали. И на речку водили, и домой отпускали пораньше, когда мы хорошо себя вели. Сердце Джисона ёкает, а сам он кусает губы, сдерживая счастливую улыбку. — Придётся нам и в этот раз сдержать своё слово. — Джисон! С противоположной от стройки стороны раздаётся оклик, от звучания знакомого голоса омега замирает, несильно сжав плечо волчонка. Мальчишка же, ничего не подозревая, оборачивается и расплывается в улыбке. — Здравствуйте, дядя фокусник! — Его зовут Хёнджин. Когда их разделяет буквально несколько метров, человек останавливается. Выглядит он нервным, не таким привычно идеальным. Рубашка слегка помята, волосы в косе растрепаны, а сам он хмурится, будто на Джисона — лично — в обиде. — Два ящика. — Что? — омега отпускает волчонка, переводящего взгляды с одного на другого. Хёнджин тяжело дышит, а потом вытирает шмыгающий нос рукавом. — Два ящика твоей хвалёной выпивки и банка солений. После всего этого я, если не уйду в запой, то хотя бы буду иметь запас для восстановления от такой психологической травмы. — Помоги Джину со сбором, пожалуйста, — Джисон мягко подталкивает волчонка в сторону приюта, намекая, что дальнейший разговор не для его любопытных ушей. Тот закатывает глаза и фыркает, но не смеет ослушаться. Коротко попрощавшись, мальчик убегает помогать старшим, оставляя Хана и Хвана наедине. — Я думаю, твои принципы стоят больше, чем два ящика выпивки, — молодой волк неуверенно улыбается. Хёнджин морщится и отворачивается. — Конечно, больше! Просто тебе, как моему другу, я делаю огромнейшую скидку! Это инвестиция в будущее, я знаю, что у нас тогда будет шанс не только выпить вместе этот ящик алкоголя. В город со мной съездишь, вещи поможешь перевезти, устрою тебе экскурсию по цивилизации, а то ты водопровод, наверное, даже никогда не видел. — В тебе настоящая волчья кровь, — Джисон улыбается всё шире, а внутри расплывается горячущее чувство. То ли гордости, то ли надежды. Хёнджин старается не смотреть в бликующие алым глаза, но от своего не отступает. — Веди, куда там мне нужно. Я придумал несколько вещей, которые не повлияют на мою профессиональную этику.

–✤–

Передвигаться по деревне становится сложнее с каждым часом. Чтобы пресечь возможность групповой атаки, Минхо указывает создать искусственные препятствия, благодаря которым улочки становятся узкими, а проходы вмещают, в лучшем случае, два некрупных волка. Из-за этого путь Джисона и Хёнджина несколько затягивается, особенно, когда маг цепляется шляпой за все выступы коробов. — А что у тебя с шеей... — Мы пришли! — нервно восклицает Хан, распахивая дверь Совета. Теперь из-за главенства Минхо это здание становится едва ли не вторым домом, учитывая сколько часов альфа тут проводит и как легко теперь сюда заходить омеге. Ли поднимает замыленный взгляд от бумаг и заметно светлеет лицом. Их связь, натянутая, пока слишком острая и неустойчивая, тут же реагирует, в Джисоне разливается знакомое тепло и успокоение: Пара рядом. И это чувство заставляет их быстро обменяться улыбками, не совсем уместными, но...как вообще можно быть уместным, будучи мечеными в таких условиях. — Хван Хёнджин дал своё согласие? — Да у меня его, считайте, выменяли! — маг скрещивает руки на груди и фыркает, — точнее, я выменял. Не очень хочется смотреть, как в такую чудную землю впитывается запах крови. Но мои методы вам могут не понравиться. — Мы и так идём необычным путём, так что чем страннее будет твоя идея, тем лучше, — Джисон без зазрения совести усаживается на край стола вожака. Минхо на это вздыхает и отодвигает кружку с чернейшим кофе в сторону. — Мне нельзя прикладывать руку к убийству, но у меня есть пара идей, как заставить этих волчищ получить самый неприятный туристический опыт в их жизни. Правда, есть нюансы, которые нужно решить... — Например? — Минхо скрещивает пальцы в замок, уставившись на человека. Хёнджин, не совсем привыкший к рабочему выражению лица альфы, нервно сглатывает. — Я предлагаю в тупиках использовать туманные ловушки, также я могу раскидать несколько иллюзий, но они пропадают после активации. Из побочных эффектов некоторых ловушек — искры. — Вероятность пожара...— Джисон задумчиво кусает губы, — но они и так, скорее всего, попробуют поджечь деревню, это самый просто способ вытащить наружу жителей и лишить нас преимущества. — Я не хочу способствовать им в этом. Ловушки с искрами эффективнее, но я привык, что в городах всё каменное и большого урона они не наносят. — Подниму вопрос со старейшинами, когда они вернутся. Может, нам отделить дома чем-то от дороги, — альфа отпивает кофе и прикрывает глаза. Его утомлённый вид заставляет Джисона мысленно скулить, потому что видеть мужа таким уставшим — больно. Хан, в отличие от него, постоянно в движении и исполняет роль скорее посредника и координатора волков тыльной команды. — Может, тебе тогда присоединиться к группе, которая будет передвигаться по разным точкам? Так ты сможешь обновлять ловушки и, если что, защитить иллюзией наших. — Ты не оставляешь мне ни единого шанса отсидеться, пока катаклизм не минует, — Хван протирает вспотевшие ладони о свои вельветовые брюки и вымученно стонет, — ладно-ладно, надо будет бегать, я побегаю. Но я тогда не буду использовать огнеопасные заклинания, второпях у меня точно не получится контролировать свою точность. — Я всё придумал, — Минхо откидывается в кресле главы Совета и почти улыбается от самодовольства, — это будет очень...грязный ход. — Насколько грязный? — с подозрением уточняет маг, прищурившись. Ответ ему дался спустя время, когда он и Джисон оказываются в садовых фартуках с вёдрами глины. — Твой муж проклятый каламбурщик! — Хёнджин кидает на деревянную часть дома шмоток глины и с дёргающимся глазом следит, как та медленно сползает со стены, оставляя грязный след за собой. Джисон неуверенно помешивает заколдованную смесь лопаткой, сидя позади мага. Всё новые и новые пятна глины покрывают дом, создавая уникальную защиту от возгорания, надёжную, словно на дом поставили купол. — По крайней мере, эта грязная работа принесёт всем пользу?... — Твоё счастье, что я молодой и тупой. Слабоумие и отвага. Магия и наука. — Хван Хёнджин и грязевая катапульта, — подытоживает Джисон, уворачиваясь от броска глины в свою сторону. Несмотря на дурашливость, задание обмазать особенно пожароопасные дома грязью достаётся не только им. Благодаря небольшому вмешательству мага удаётся сделать глиняную жижу надёжнее, а её нанесение находит особенный отклик в сердцах детей. До этого дня они были вынуждены лишь наблюдать за тем, как взрослые готовятся к осаде. Впитывали это напряжение, не имея возможности повлиять. Сейчас, когда свободных рук катастрофически не хватает, именно малышня оказывается той силой, что размазывает глину по домам с таким восторгом. Словно это какой-то праздник, всё в грязи, старшие из подростков следят, чтобы глина покрывала дома хоть как-то поплотнее, но и те скатываются в бросание шматов друг в друга. Джисон возвращается домой за полночь, измотанный, перемазанный грязью, но такой воодушевлённый, что даже соскабливать засохшую корочку с рук уже не кажется таким изнурительным занятием в поздний час. Вода немного успокаивает его пыл, заставляет почувствовать, насколько всё же устало его тело от такой странной активности. А потом вновь заныло где-то в груди. Он полдня не видел Минхо. Шлёпая по полу и оставляя за собой мокрые следы, омега направляется в спальню, находя альфу спящим в странной позе, даже толком не раздетого. Волк внутри скребётся, недоволен. Пара себя не щадит, и плевать, что Джисон тоже устаёт до дрожащих ног. Хан забирается на кровать, рассматривая расслабленное лицо Минхо и кладя ладонь на шрамированную щеку. — Хей, не спи в накидке. Ты даже на кровать толком не лёг, — Джисон гладит его лицо, наблюдая, как альфа хмурится и с трудом осознает себя в пространстве. — Ты пришёл, — бормочет Минхо, неуклюже стягивая с себя одежду и укладываясь в постели привычным образом. Его руки инстинктивно находят Джисона и притягивают к себе в объятиях. Омега устало улыбается, чувствуя, как тёплый нос утыкается ему в шею, и поглаживает чужие волосы на затылке, приобнимая в ответ. — Чтобы я ещё раз получал задания напрямую от тебя... Альфа хрипло смеётся, его феромон слегка усиливается из-за пробуждения и Джисон с удовольствием вдыхает, ощущая единство их запахов. — Спасибо за помощь. Вы очень спасаете положение. — Ты делаешь больше всех, чтобы всё получилось. Дай себе полноценный отдых хотя бы ночью, иначе ты выдохнешься раньше времени, — омега почёсывает голову мужа, отчего тот издаёт довольный рокот и, кажется, проваливается в сон. — Что, если у меня не получится? — Минхо выдыхает ему в шею и оставляет сонный поцелуй, — сложно понять, что из сделанного правильно. Все ждут, что я знаю, как действовать, но я... — Получится, — Джисон как можно крепче сжимает мужа в объятьях, чувствуя удивлённый выдох, — мы все работаем над этим и ответственность несём всей деревней. Гадание не твоя сильная сторона, так что не занимайся им. Даже если что-то пойдёт не так...у нас куча запасных планов, ведь ты всё предусмотрел. Минхо задумчиво молчит, держа омегу в своих руках, а потом незаметно улыбается. — АУЧ! Ты нормальный вообще?! — Джисон оттаскивает от себя мужа, недовольно пыхтя из-за резкого укуса в шею, почти параллельного метке. — Когда я слышу от тебя мудрые слова, мне хочется тебя сожрать, — Минхо поднимает абсолютно бессовестный взгляд на омегу и от этого выражения полной самоуверенности Хан краснеет, чуть не загораясь в темноте спальни. — У тебя странные предпочтения. Ты странный. — По-моему, тебе такое нравится, — альфа хмыкает и вновь обнимает омегу, переплетаясь с ним ногами и теперь уже точно расслабляясь для сна. Юный волк тянется к чужой шее, вдыхая и успокаиваясь от более лёгкого тона голоса и спокойного стука сердца. Их тепло смешивается, их запахи смешиваются, это чувство единения успокаивает, словно нашлась собственная, внутренняя стая. — Да, — Джисон закрывает глаза, прислушиваясь к мирному пульсу Минхо, — кажется, мне нравится всё странное.

–✤–

На утро последнего дня деревня преображается так, что её не узнали бы даже самые пожилые волки. С какой-то стороны, теперь она выглядит совершенно непригодной для жизни — улицы загромождают всевозможные вещи, коробы, телеги, хлам, мешая передвигаться без риска угодить ногой или лапой в какое-нибудь пространство, а каждый дом перемазан глиной и грязью. Джисон сам еле протискивается к зданию приюта, надеясь, что у них всё в порядке в такой ранний час. Внутри всё сжимается в нервном ожидании: вожак и несколько сопровождающих волков двинутся после рассвета к границе, даже если это означает огромный риск для них. Не соглашаясь на условия Гоншана, они подписывают себе смертный приговор, но говоря об этом в лицо, они только ускоряют чужую ярость в свой адрес. Минхо понимает, что если прийти вовремя, то его и сопровождающих ждёт смерть. Четыре, пусть даже сильнейших, волка против целой взбешённой стаи. Ни один воин такого не выдержит. Не пойти они тоже не могут. Гоншан не явится на террор деревни — его интересует триумф после, а не личное убийство слабых. Да, он любит наслаждаться содеянным, обходя сожжённую землю и глумясь над выжившими. Джисон это помнит лучше, чем кто-либо ещё. Он добирается до чуть более свободной территории, позволяя себе выдохнуть. Юноша не перекидывался этим утром, боясь, что более крупное тело где-нибудь застрянет, быть человеком ему всё же попроще, а вот Минхо покидал его уже волком. Омега останавливается, сжав рубаху на груди. Это больно почти физически. «Минхо снимает свитер и замирает, поймав тяжёлый взгляд Джисона. Их традиционный завтрак чуть ранее мог бы быть похож на все остальные. Каждый старался позаботиться друг о друге, сказать что-то незначительное, будто впереди их ждёт самый обычный день, работа, а вечером они вернутся друг к другу и... — Я, может, в духов и не особо верю, но я слышал, что если не выполнить клятву с их именем, то будет несладко. — Верно. Их нельзя звать попусту, — Минхо чуть наклоняет голову, пытаясь понять, на что намекает Джисон своими словами. Его тёплый, медовый взгляд скользит по чужому лицу с недоумением. Омега сжимает кулаки, опуская голову. — Тогда поклянись их именем, что вернёшься домой. Мой волк.. взбунтуется, если я позволю нам думать, что ты уходишь безо всяких обязательств. Улыбка альфы мягкая. Он подходит к напряжённому мужу и целует в висок, сдвигая тёмные кудри в сторону. — Раз даже ты просишь духов услышать мою клятву... Клянусь, что вернусь к тебе, несмотря ни на что, пусть духи слышат мои слова и оставят след на моём полотне. — Да направит тебя Луна, Минхо, — шепчет Джисон, обнимая альфу так, будто и впрямь боится, что тот больше не появится тут, на их веранде, не заберёт свой свитер со скамьи и не почистит его от кошачьей шерсти. Он верит не только своему мужу, но и себе, но эта маленькая клятва...пусть она существует, чтобы успокоить его тревогу. В конце концов, родители Джисона никогда не клялись, что они вернутся к нему. — Да не предаст Солнце нашу семью. — Семью? — Хан поднимает взгляд и неловко улыбается. — Конечно. Ты, я, Суни, Дуни, Дори... — Поклянись всегда оставаться таким дураком, ладно?» После того, как Минхо ушёл, Джисон немного помучался из-за разрыва связи расстоянием, но смог взять себя в руки. На самом деле, все эти ощущения привязанности его немного пугают — он волнуется и скучает, что ожидаемо, но свежесть метки выкручивает все эти эмоции на такой максимум, что ему почти стыдно за себя. Успокаивает только то, что подобную нервотрёпку переживают все женатые пары. Правда, вряд ли у кого-нибудь ещё муж убегает на войну через пару дней после метки. Двери приюта наглухо заперты, как и должно быть. Вообще-то, Джисон пришёл сюда не для того, чтобы отсидеться внутри — это было бы глупо и невозможно. Он столько времени посвятил тренировкам, а его запрут в безопасности?! Только в радужных мечтах Минхо и старейшин, которым не очень приятно знать, что омеги рвутся в бой, но сделать с этим ничего не могут. Точнее, Минхо мог бы, но это явно не то, что он сделал бы со свободой Джисона. — Эй, внутри порядок? — Хан на всякий случай постукивает по окну, зная, что волчицы уже, наверняка, не спят. И оказывается прав, буквально через минуту слышится возня, а знакомый голос одной из воспитательниц ворчливо говорит Джисону не отвлекаться. Ах, это родное брюзжание. — Не доводи их, ты снаружи явно спокойнее, чем они взаперти, — бурчание доносится уже со стороны улочки, а через несколько наполненных ругательствами минут появляется и Феликс. Джисон фыркает с его неловких попыток пройти между хламом. Странно осознавать, но в Феликсе ему вдруг откликается воинственность и гордость Ли. Тот словно только и ждал момента, чтобы расцвести окончательно и стать омегой, способным давать указания и брать на себя столько ответственности. Драться, правда, у него получается слишком специфично — торопливо и точечно, будто он пытается нащупать чужое слабое место своими выпадами. Хану такое кажется странноватым, но если Феликс считает, что ему так удобнее, то хоть лопни, он при своём мнении и останется. — Как ощущения от первого дня в качестве защитника тыла? Скажи, есть в этом своё удовольствие? — Хан потягивается, разминаясь, пока второй омега просверливает в нем дыру взглядом. — Как по мне, ты сейчас вместо удовольствия только нервы себе треплешь. — Разве? Я же вот, в порядке? — волк чешет затылок, нахмурившись. — А ладони дрожат и пахнешь нервно. Точно хочешь у меня спрашивать про ощущения? — Феликс хмыкает и скрещивает руки на груди, глядя чуть ли не весело. Джисон от такого сглатывает и прячет ладони в карманы, насупившись. — Много поводов для беспокойства, знаешь ли. Да и не каждый день мы с тобой в паре собираемся защищать тыл деревни. Честно говоря, я думал, что ты предпочтёшь остаться внутри с волчатами. Феликс пожимает плечами. — Я наслышан о нашем враге, поэтому мотивации хватает. Да и не хочу доверять кому-то свою спину, лучше сам защищу и себя, и тех, кто нам доверился. Я вот, думал, что ты останешься в команде с тем магом, он разве не участвует в наших планах? — Участвует, — старший омега вздыхает и прислоняется спиной к более-менее ровной поверхности перед приютом, — но он в группе, которая на подхвате у всех остальных. Видел, как воздух местами трясётся, словно во время сильной жары? Он разные иллюзии наделал, но чтобы их обновлять и поддерживать, быстро передвигается с нашими поверху. Они распределяются по точкам, где будут враги, а Хёнджин либо защищает, либо лечит, либо отвлекает. — Ого, в людях ещё так сильна волчья кровь, — Ли впечатлённо присвистывает, — если переживём этот день, ему можно дать членство в стае. — Вряд ли такое интересно городскому человеку, — Джисон разочарованно вздыхает, вспоминая речь друга про то, как он утащит волка в город. Да, эти размышления дарят какое-то ощущение будущего. У них будет завтра. Они... — Северо-запад! — доносится крик с верхних нагромождений. Быстрый топот человеческих и волчьих ног тут же привлекает слух, а воздух становится густым и горьким. Хан тут же отстраняется от стены, задирая голову и силясь увидеть подвижную группу, которая соединяет всех и кидает силы на другие точки, но поднявшаяся суматоха не позволяет поймать что-то, кроме теней между коробками и шум от бега. Рядом раздаётся звук рвущейся ткани, омега поворачивает голову, замечая небольшого, но крепкого волка рядом. Феликс ощетинивается против воли, тоже глядя наверх, уши высоко подняты, улавливая сигналы, а сам он в одном шаге от того, чтобы предупреждающе зарычать. — Началось, — шепчет Джисон, сжимая рубаху на груди и оборачиваясь к дверям приюта, — отойдите от окон и дверей! Используйте вещи, оставленные магом! Ни в коем случае не выходите! Несмотря на полную готовность, омега чувствует, как у него подрагивают пальцы, а сердце колотится почти в самом горле, пока они с Феликсом пытаются слушать и понимать, что и где происходит. Воздух всё плотнеет, где-то срабатывают ловушки, а вдалеке слышатся крики и вой. Протяжный, обещающий долгую, кровавую охоту. Сердце Джисона замирает. Этот клич. Огонь, охвативший дом. Обоженные ладони мамы. Слезы, высыхающие на шерсти вперемешку с пеплом. Насмешливое проклятие, подаренное его глазам и судьбе. — Джисон! Омега вздрагивает от тычка в бок, Ли успевает толкнуть его и вернуть в настоящее, где ещё нет запаха гари, от силы удара Хан чуть не теряет равновесие, но это действительно помогает ему очнуться. — Потом помечтаешь! Мне не нравится, как себя ведут патрульные у северного входа, — оборотень нервно машет хвостом, щурясь и оглядываясь, — слушай! И Джисон прислушивается. Какой-то грохот, звуки борьбы, редкий вой и треск деревянных нагромождений. Ничего такого, что они бы не ожидали в этой ситуации. Омега уже собирается успокоить Феликса, как, наконец, слышит это. Вскрики передвижников. — ...мало! Их слишком мало! Не больше десятка! — Мало? — Джисон хмурится, задирает голову и инстинктивно принюхивается, ища подсказки в окружающих их вещах. Что-то тревожное затягивается внутри в узел, и в какой-то момент он чует. Алые глаза резко распахиваются, а обращение в волка происходит быстрее, чем он успевает осознать собственные действия. — Чёрт! Они не пойдут с севера! Срочно, надо сказать им— Судорожный лай вырывается из него одновременно с грохотом где-то совсем рядом. Феликс дёргается, зарычав, картинка мгновенно рисуется в их головах: неполная группа для отвлечения основной силы, удар в тыл, чтобы лишить обороны и деморализовать. У Джисона совсем нет времени разбираться, куда делись патрульные с южных сторон, не тогда, когда в сотне метров слышится звуки разгрома и вопли чужаков, попавшихся в ловушки. — Они скоро придут, — Хан сглатывает, пригибаясь и напрягая все мышцы, готовый в любую секунду кинуться на первого же волка, что появится перед ними в этом узком пространстве. Он никогда не считал себя способным на убийство, и сейчас не считает, но когда речь идёт не только о его защите... — Чужаки или помощь? — у Феликса голос немного твёрже, но он тоже кажется неспокойным, копируя позу Джисона. — Не хотел бы я знать. Нюх не подводит, вскоре до их носов доносятся те самые резкие, агрессивные запахи разгоряченных охотой альф, что-то инстинктивное заставляет шерсть на затылке омеги вставать дыбом, но вместо желания подчиниться Джисона захлестывает пульсирующая агрессия. Щенки и женщины вынуждены прятаться в собственной деревне, боясь выйти наружу и стать жертвами чужой ненависти. Эта острая несправедливость разгоняет кровь по жилам в немой злобе. Грохот раздаётся совсем рядом, в считанных метрах, отгороженных старыми телегами с хламом. Уши прижимаются к голове, а тело едва не ложится на землю грудью. Первый волк входит на их территорию с окровавленной мордой. Мгновение, которого они ждали и боялись. Готовились, отрабатывая всё, на что хватило времени и сноровки. Чужак дышит тяжело, уже раненый и взбешённый ловушками оседлой стаи. Кочевники всегда использовали элемент неожиданности, заставляя жертв бояться, бежать, не думать о том, как ответить нападающим. Кажется, они впервые сталкиваются с отпором, достойным их репутации. Он пахнет кровью и чем-то горелым. Джисон не думает, его натренированные мышцы срабатывают сами, кидая молодого волка в бок так резко, что сначала кажется, будто он совершает прямой, отчаянный рывок. Альфа рычит, поворачиваясь к омеге, и в этот момент к нему кидается Феликс. Его острые клыки вонзаются в сухожилие на чужой лапе, а сам Ли мгновенно уворачивается от кусачей атаки, отвлекая на себя всё внимание. Джисон только и ждёт этого момента, наваливаясь всем своим телом на полуразвалившуюся телегу, треснувшую, стоит омеге приложить усилие. Мешки с песком, наваленные сверху, тут же начинают сыпаться вокруг, поднимая непроглядное облако и отрезая чужака от входа в приют. Феликс точечно ранит волка, пользуясь плохой видимостью, а потом резко оказывается рядом с Ханом, тяжело дыша распахнутой, окровавленной пастью. Из-за груды хлама доносится отчаянный вой и лающая перебранка — там происходит своя борьба, с другого края кто-то ликует, взвизгивая на адреналине. В нескольких метрах от их точки, в сторону дома Джисона, с треском падает очередная балка, поднимая в воздух пыль и песок. Деревня гудит, словно раненый, озлобленный зверь. Облако рассеивается, оставляя перед ними уже сильно помятого альфу и ещё одного чужака, медленно выходящего из тёмной улочки позади. Ли кидает быстрый взгляд на своего напарника, кивая. — Командуй. Джисон вдыхает. Воздух оседает на языке кровью и пылью. Из-за стен приюта позади слышится приглушённый плач щенков. Дрожь проходит, уступая место холоду и ясности мыслей. — Феликс, — его голос звучит тише, но твёрже, чем омега ожидает, — до конца.

–✤–

— Давай быстрее, я на своих двоих скорее добежал бы! — Хёнджин вцепляется в тёмный мех волка, прижимаясь к крепкой спине и придерживая одной рукой слетающую шляпу. Чанбин фыркает, уже устав препираться с магом за эти несколько часов. Подвижная группа волков разделяется, чтобы успеть помочь во всех точках, но тут ситуация осложняется дальностью приюта. Они уже знают, что туда пришлась часть непредугаданного удара. Минхо, хоть и постарался предусмотреть всё, не мог рассчитать, какое количество придётся на северную часть, а какое на южную. Пока север скидывает чужаков в ловушки и палит их шерсть иллюзиями, юг вынужден терпеть точечные нападки. Хёнджину, вот, вообще плевать, кто и как нападает: он за эти часы потратил магии больше, чем за несколько лет обучения. И царапины залечивает сегодня так, будто у него есть на это лицензия. — Вижу! — человек вопит, указывая освободившейся рукой вперёд, — у них трое! Один, кажется, уже всё! — Оставайся наверху, — рычит Чанбин, тормозя у края устойчивой конструкции. Хван резко соскакивает с волка, наблюдая за схваткой омег и чужих волков, кажется, изнурённых дракой. Хёнджин тут же начинает рыться в сумке, после чего кидает своему волку-напарнику колбочку с фиолетовой жидкостью. — Сгфыфть? — Я тебе сгрызу! На землю кидай, а потом прыгай и дыхание задержи! — Хёнджин тут же оборачивается к Джисону, зажатому в угол вместе с Феликсом. Двое альф, раненых омегами, наступают, загораживая выход из этого полукруга, а третий чужак без сознания валяется поодаль, в достаточно плохом состоянии, чтобы не представлять угрозу. — Гаааааз! — орёт маг, как только Со скидывает колбу вниз, к волкам. Услышав кодовое слово, Джисон с Феликсом тут же обращаются в людей, зажимая носы, а Чанбин спрыгивает к ним, загораживая товарищей от врагов. Разбившись, зелье выпускает дым с пузырьками, ударяет в ноздри альф с такой силой, что те заходятся в кашле, отскакивая. Проходит несколько секунд, прежде чем они падают на землю, потеряв сознание от гремучей смеси, а побочный эффект заставляет их тела бесконтрольно трансформироваться в людей. — Как же вовремя! — Джисон реагирует быстро, находя верёвку в горе мусора и помогая Феликсу связать руки и ноги чужаков. — Я сегодня видел слишком много. Слишком много голых людей, — Хёнджин садится на край бочки, свешивая ноги и щурясь, рассматривая Хана, — серьёзные раны есть? — Только царапины. Как дела в северной части? — Бо́льшую часть обезвредили, но они держат несколько групп, которые точечно атакуют. По нашим подсчётам осталось ещё пять команд где-то в окрестностях, — Чанбин презрительно осматривает чужаков, толкнув тех лапой, — пытаемся выманить или прогнать. — Минхо не вернулся? Гоншан? — голос Джисона против его воли сипит, когда он задаёт этот вопрос. Но Чанбин только качает головой. — Он не один, не волнуйся. Их вожака тоже не видно, наверное, понимает, что победы им тут не будет. Ты сам точно в порядке? У тебя тут укус? — Глупость, а не укус, — Джисон закрывает ладонью красный след на плече и морщится, — сколько не тренируйся, а вживую вообще всё иначе. Даже если я вижу, что он меня сейчас достанет, не успеваю увернуться. — С опытом придёт. Поздравляю, теперь мы точно коллеги, — Чанбин беззлобно скалится, вызывая нервный смешок у Феликса и облегчение у Джисона. — Ну, судя по шее, тебе к укусам уже не привыкать, — Ли отходит от их группы, шарясь в отложенных по коробам вещах. Хан на его подначку краснеет до стыдного быстро — ему ещё никто так прямо не указал на метку, а сам он в пылу драки и вовсе позабыл о ней. Феликс со смехом кидает штаны в его пылающее лицо и этот смех поддерживает Чанбин. — Тема укусов не раскрыта, это снова какой-то местный обычай? — ворчливо доносится сверху, Хёнджин скрещивает руки на груди, дуясь, — нам, кстати, пора. Я чувствую, что несколько иллюзий в сторону рынка пострадали. — Заберём этих, — Чанбин кивает на обезвреженных оборотней, — и двинемся туда. Я четверых на себе не унесу, я тебе не лошадь. — А из меня неплохой наездник, а? — маг разрывается хохотом, но быстро давится им, оглушенный незнакомым скрежетом позади. Волки замирают, испуганно переглянувшись. Даже если деревня полна сейчас различных шумов, грохота и скрежета, этот звук был...новым. Что-то открылось с таким трудом, будто открываться ну никак не планировало. — Это где? — вопрос кидается Хвану, сидящему выше остальных. Маг вздрагивает и неуверенно показывает в сторону, как раз туда, где нет ни жителей, ни волков, потому что в той части здания стоят слишком уж плотно и высоко. Склады и амбары, перегороженные мусором и мешками. Джисон холодеет. Лёгкая мишень для поджога. — Беру на себя, — бросает омега, наспех втягивая себя в штаны и карабкаясь по выступам наверх. Он не слышит возмущение Чанбина или протесты Феликса, даже немой вопрос Хёнджина не расшифровывает, поглощённый ощущением неизбежного. Ноги несут его быстрее, чем он думает, тело уже который час спасает его инстинктами, а потому, он находит приоткрытую дверь амбара исключительно благодаря чутью. И слабому запаху страха. В помещении темно, из-за его размеров и удалённости звуки извне практически не проникают, заглушая шум борьбы и оставляя только глубокое молчание. Джисон ступает по полу медленно, готовый в каждую секунду обороняться, но вместо чужака-воина находит...ребёнка. Мальчишка лет тринадцати, несуразно тощий, бледный даже в темноте амбара. Волчонок оборачивается на Хана и глаза его полны не то слёз, не то искреннего ужаса, смешанного с отчаянием не-воина. Джисон застывает, этот взгляд бьёт его по лицу, отравляет до самого сердца. Ему знакомо это отчаяние. — Не подходи! — мальчик неумело размахивает кинжалом, но не двигается с места, сжимая одной рукой оружие, а второй роняя на землю спички и незажённый факел. — Я не враг, — Хан поднимает ладони в знак капитуляции, пока его алые глаза пристально следят за каждым действием. Несколько сломанных спичек у ног волчонка. Факел, принесённый из другой деревни. Подросток, дрожащий от страха. — Врёте. Вы всегда врёте, как люди. Поэтому я...— взгляд мечется от кинжала к спичкам у ног. Он боится переключить внимание и, вообще-то, правильно боится. Джисон только выглядит расслабленным, а на деле он готов в каждую секунду броситься вперёд, чтобы предотвратить страшное. — Ты ведь знаешь, что если сделаешь это, то умрёшь? — омега старается звучать спокойно, как можно незаметнее приближаясь к чужому ребёнку. У того дрожит всё его худое тело, тёмные волосы слипаются от пота, а сам он, кажется, на грани истерики. — НЕПРАВДА! — волчонок срывается и хватается за факел, не сообразив, что без источника огня тот бесполезен. Даже кинжал не сидит в ладони как надо, скользит из-за потеющих рук. Джисон старается дышать, но чувствует пыль в воздухе. Это заставляет его внутренности сжиматься от ответного страха, — мне нужно...я должен... — Тебя отправили умирать, — Хан сдерживает дрожь в голосе, его слова отскакивают от стен, врезаясь в мальчишку приговором, — посреди пороховой бочки. Ты не выживешь, взорвав её. — Что? — волчонок сжимает факел, но его дыхание, сбивается. Нос судорожно втягивает воздух, а та самая причина, по которой Джисон бежал сюда, покрывает каждый сантиметр амбара, летает в воздухе, создавая идеальные условия для мощного пожара. — Мука́, — Хан выдыхает, опуская руки, — взрывается от искр. Представляешь, что с тобой будет, если зажжёшь? — Н-но, — большие глаза наполняются слезами, а рука с кинжалом окончательно слабеет, роняя орудие. Волчонок не из глупых, осознаёт, что ему только что сказали. — Я не могууууууу...— мальчишка хватается за голову, оседая на пол и закрывая себе уши. Его слабый дух побеждает слабое тело и ребёнок окончательно падает в истерику, рыдая навзрыд и игнорируя даже подошедшего к нему Джисона. В груди болезненно скребётся, омега сглатывает, забирая спички и факел, а потом снова смотрит на маленького чужака. Самый обычный мальчик, едва представленный альфа. — Ты хочешь быть частью стаи, которая отправила тебя умирать? — несмотря на то, что сердце Джисона воет из-за этой картины, ему приходится звучать жёстко. Мальчик игнорирует его вопрос, заливая слезами и соплями свои разодранные коленки. Омега внутри ворчит, что надо успокоить волчонка, а разум говорит, что он пока что сам не знает, кто он и на чьей стороне. — Эй! — он кладёт руку на плечо и встряхивает маленького альфу, заставляя того испуганно икнуть и замолчать. Зарёванное лицо поворачивается к Джисону, — я спрашиваю: ты хочешь быть частью этой стаи? — Не хочу, — сипло шепчет мальчик, прерывисто вздыхая от истерики, — не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, мне страшно. Мамы всё равно нет, без неё меня высекут или прогонят, раз я ничего не сделал... Джисон случайно сжимает его плечо чересчур сильно, заставив альфу айкнуть. Острая вспышка ярости, которую Хан тут же тушит, ощущается внутри, даже когда он извиняется и говорит щенку пойти с ним в убежище. Судьба кочевого волчонка слишком врезается ему в голову, оставляя шрам. — Не высекут. Мы им не позволим, — Джисон разрешает себе последнюю слабость на сегодня, опустив ладонь ему на голову и взъерошив волосы до полного беспорядка. Волчонок ничего ему не отвечает, дрожащий и потерянный. Живой.

–✤–

Омега сжимает маленькую ладонь волчонка в своей, слишком слабую для той миссии, что на него возложили, слишком холодную, чтобы у Джисона не возникло желания его согреть. Мальчик следует покорно, утирая слёзы, но от истерики остаются уже совсем крупицы, выраженные редкими всхлипами. Они покидают пыльный мучной склеп, едва не похоронивший столько жизней. Едва Хан толкает дверь наружу, как мир разрывает тишину, возвращая их в реальность жестокости взрослых. Звуки, до этого приглушённые стенами, застилают чувствительный слух: металлический лязг, грохот балок, отрывистые команды и стоны боли, после которых доносится ободряющий лай. Воздух снаружи свободен от мучной пыли, но теперь в нём чувствуются кровь, пот, резкость зелий и давящие феромоны воинов. Джисон замирает на пороге, сжимая крохотную руку в своей. Его деревня не лежит в руинах. Сражается. Выгрызает свою свободу, как самый жадный до жизни волк. Расцветающая в груди гордость толкает омегу вперёд. Они идут в глубь деревни, обходя тупики и встречая небольшие группки ребят с вёдрами, полными воды и глины. — Плотнее! — их голоса сливаются в один, пока перепачканные ладони тушат точечные пожары и закидывают тлеющие доски глиной, смешанной с магическими веществами. Волчонок сжимается, когда мимо них пробегают люди, но останавливаться не смеет. Чуть дальше, в узком проходе вырисовывается Хёнджин, слишком занятый ловушкой и раненым волком, чтобы заметить Джисона, а вот Чанбин поодаль провожает Хана с немым вопросом, который не успевает задать. Джисон не знает, что делает. Эта доверчиво сжимающая его руку ладонь вдруг становится центром, важнейшей деталью, которой ему не хватало, чтобы достроить в себе что-то фундаментальное. Они идут через завалы, омега помогает мальчику перешагивать ловушки, следит, чтобы тот не отставал, сражённый усталостью. Другие волки мало обращают внимания на волчонка, кидают что-то Джисону про северных у кузницы, спрашивают, остался ли кто-то у приюта, на что Хан кивает, уверенный в Феликсе и его инстинктах. Чутьё не подводит, Ли продолжает держать свой пост у здания с детьми и стариками, только вот, в отличие от всех остальных, у него есть возможность задать тот самый вопрос. — Чужак? Слово режет знакомой сталью. Джисон чувствует, как мальчик напрягается и прячется за ним, боясь выглядывать на сурового незнакомого волка. Немой страх оказаться сейчас осуждённым заставляет Хана слабо сжать его ладонь в ободряющем жесте. — Свой. Спас и меня, и себя. — Поручишься за него? — Феликс наклоняет голову, рассматривая заплаканные глаза. — Всем, что у меня есть. Минхо тоже однажды дал такому шанс, — его взгляд опускается, а маленький альфа хмурится, не понимая сути разговора, но мешать не смеет. — Ты знаешь что-нибудь про их план? — Ли неожиданно обращается напрямую к ребёнку и тот от испуга чуть не вздрагивает за спиной Джисона. — Н-немного. — Если покажу тебе карту, сможешь понять, где сидят оставшиеся? Кивок. — Сначала отведу его в безопасность, — старший омега тянет альфу за собой, а двери приюта через долгие минуты ожидания приоткрываются, впуская внутрь столь неожиданный тандем. Бабуля выходит вперёд, несмотря на то, что быстро двигаться ей уже тяжеловато. Маленькие волчата облепляют её юбку, цепляясь бледными ладошками за свою няньку. Волчица слабо улыбается, рассматривая пыльное, расцарапанное лицо Джисона, словно тот милейшее дитя на её памяти. — Спасибо за твои старания, родной. Кого ты привёл к нам? — Помощника. Он сильный, только нужно успокоить. А ты помогай Бабуле, не знаю, как было в той стае, у нас старших уважают. — Понял, — мальчик неуверенно кивает, а когда Джисон начинает уходить, потерянно оборачивается, ломая брови, — а вы... — Вернусь, когда мы победим всех злодеев. Осталось немного, — подмигивает омега, — присмотри за всеми тут, им тоже нужна защита. — Д-да. Я защищу, — и хоть его голос звучит неуверенно, Хан почему-то верит этому тощему, маленькому альфе. Бабуля понимающе улыбается, кивая своим мыслям. Женщины и омеги пытаются отлепить от неё детей, но те сбиваются в нервный, тревожный комок вокруг, не поддаваясь ни на ругань, ни на сладкое. — В твоих глазах огонь, неси его до конца, Джисон. — Да направит Луна, — бормочет Хан, покидая стены приюта и убеждаясь в том, чтобы обитель будущего их стаи была заперта и защищена.

–✤–

Феликс ждёт его снаружи, усевшись около входа и не сводя взгляда с единственного прохода, ведущего в их закуток. Джисон выдыхает и прижимается спиной к захлопнувшейся двери, вдыхая пропахший войной воздух. Его волчья суть, до этого кидавшая омегу то туда, то сюда, вновь фокусируется на окружении, метафорически принюхивается, чувствуя перемены. Ритм боя, слышимый во всей деревне, ощутимый носом, кожей, шерстью, лапами — сбивается. Не в пользу чужаков. — Нужно поесть в ближайшие несколько часов, иначе у нас не останется сил, — замечает Ли, устало опускаясь на землю корпусом. — У меня уже как будто не осталось, — честно признаётся Хан, усаживаясь и позволяя себе несколько минут тревожного отдыха. Мощный раскат грома прокатывается по деревне, оглушая торжественностью. Уже было расслабившиеся омеги вскакивают, испуганно озираясь, пока не приходит позднее осознание: это не гром. Вой. Неровный, многоголосый, доносящийся с северной части деревни, настолько громкий, что волной отдаётся в костях. Торжествующий. Всё наше мы зачистили наши дома земля земля наша забрали своё не отдали отвоевали Оборотни поднимают головы, чувствуя мурашки по спине, их волки отзываются, вторят довольным, гордым гулом. Сила, ощутимая через чужой счастливый вопль, стирает усталость и дарит незнакомое по своей интенсивности чувство единства и... Через две улицы отзывается второй голос — с кузницы. Низкий, басовитый, почти рычащий. Здесь здесь здесь наше Потом третий — от реки, где держали оборону рыбацкие семьи во главе с семьёй Чана. Вой был звонким, почти ликующим, сорвавшимся в высокой ноте до безумного хрипа. Отбились живы живы здесь всё своё дом И тогда по деревне прокатывается цепная реакция, охватывающее торжество заставляет кровь волков вскипать, энергию течь так, словно они и вправду получили лунное благословение. Вой Чанбина вторит где-то совсем рядом, надрывный, но лишённый боли, а с ним раздаётся совершенно человеческое, но не менее искреннее: "Йееехууууу!" — знакомое теперь даже самым нелюдимым волкам стаи. Это не было заранее обговорено, всё происходило инстинктивно, так, как никогда не было даже на памяти стариков. Из пересохших глоток, из сведённых усталостью мышц, из общей, выстраданной всеми воли к жизни. Вой разносится от дома к дому, от сердца к сердцу, сплетаясь в грубую, нестройную, самую желанную песню победы. Джисон не сдержался. Вой вырывается из его горла сам — сначала неуверенно, а потом набирает силу, сливаясь с воем Феликса, вставшим рядом с также запрокинутой к небу головой. В этом хоре сплетаются уверенность в своём праве на жизнь и древний язык волков, понятный каждому носителю волчьей крови. Последние кочевники, пытавшиеся пробраться через патрульных и ловушки, замирают, прижимая уши к голове. Привыкшие вопить о своём триумфе, они не знают, что делать, когда жертва вонзает им клыки в горло. Многоголосый вой становится приговором для стаи победителей, разбивая силу чужой ярости и спланированную тактику по уничтожению очередной оседлой деревни. Когда кочевники с лающими вскриками сдают назад, давление окончательно пропадает. Охотник становится жертвой, и члены патруля Минхо тут же бросаются в погоню, не позволяя убийцам безнаказанно уйти. Джисон неловко забирается на коробки, наконец-то, видя родные, израненные улицы. На юге снуёт старейшина-лекарь, перевязывая раны Монкута, Хёнджин, кажется, обессиленный, носится с Чанбином между улицами, даже несмотря на перевязанную шею у Со, а со стороны главной дороги, ведущей в деревню, виднеется группа оборотней, возвращающихся из лесов. В вечернем солнце новообретённая свобода слепит Джисону глаза. Он вытирает накопившиеся от эмоций слёзы и делает шаг навстречу алому закату. Впервые в жизни красный становится цветом нового будущего.

–✤–

— Толкай! — омега наваливается всем телом на железные перегородки, загромождающие вход в дом. Маг, едва стоящий на ногах, крутит у виска пальцем, оставаясь в стороне. — Хватит с меня уже. Я сделаю два шага и упаду прямо на пороге, если сейчас же не поем и не посплю. — А я тебе говорил, что ночью надо было спать! — Кто бы тогда ловушки делал?! Мусор, наконец, поддаётся крупицам силы оборотня и валится в сторону. Джисон распахивает входную дверь, сталкиваясь с темнотой и тремя парами возмущённых глаз. — МЯУ! — вопит Суни, то ли ругаясь на долгое отсутствие хозяев, то ли на Хёнджина, пахнущего совсем не так, как знакомые оборотни. — Тёплый приём, — хмыкает Хван, заходя внутрь вместе с другом. Джисон тут же падает на пол коленями, затискивая котов, прося прощение за долгое отсутствие и звуки снаружи, которые, наверняка, напугали малышей. Хёнджин с осторожностью обходит домашних питомцев, слишком неопытный в общении с кошками, чтобы бросаться их трогать. — Так ты мне не наврал, когда сказал, что вы женаты, живёте вместе и у вас трое детей? — Я такого не говорил, — бурчит Хан, оставляя последний поцелуй на лбу Дори, — вообще-то, я хотел как-нибудь прояснить всю эту ситуацию, но к слову как-то не приходилось. — «Привет, Хёнджин, отлично выглядишь, кстати, я в браке с вожаком и это он покусал меня до синяков и трах—» — НЕ НАДО! — Джисон кричит, закрывая уши ладонями. Вот уж о чём ему точно напоминать не надо, так это о его семейной жизни, — клянусь, если ты будешь меня дразнить, я отправлю тебя спать в беседку в саду! — Вот так и помогай друзьям. Всю магию из меня высосали, марафон пробежать заставили, из комнаты выселили, а теперь я ещё и в огороде спи! — маг взмахивает руками, — не будь я магически обезвожен... — Давай по очереди помоемся, поедим и подождём, пока Минхо вернётся, — омега вздыхает, поднимаясь с пола и указывая на вход в банную комнату, — я не могу даже думать, когда на мне столько грязи. Коты, прилипчивые из-за долгого отсутствия хозяев, бодро бегут за Джисоном, подняв хвосты, их любопытные мордашки просовываются в приоткрытую дверь, но аромат трав для купания быстро их отпугивает. Маг с радостью соглашается на такой план действий, он и сам за этот день потерял много пафоса. Волосы все в беспорядке, рубаха пыльная, а бедная шляпа, кажется, нуждается в ремонте и обновлении украшений. У человека почти нет ран, только совсем лёгкие ссадины и ушибы из-за падений и приземлений. Хёнджин не щадил себя, соскакивая с Чанбина даже там, где это грозило целостности его коленей, но вместе с физическим истощением заработал себе магическое бессилие. Иллюзии, лёгкое лечение и ловушки так часто расходовали его магию, что сейчас он едва ли мог создать искру между пальцев. Зато горячая вода и недолгое уединение быстро возвращают магу хорошее настроение. Правда, вещи Джисона на нём смотрятся до смешного короткими, омега при виде торчащих из штанин ног впервые чувствует комплексы из-за своего роста. Чем питаются люди, раз Хван такой высоченный?... Сам Джисон не тратит много времени на смывание с себя грязи, только болезненно шипит, когда вода попадает на свежие укусы и царапины. Хоть его личная борьба и не насчитывает десяток волков, он неплохо отхватил. Страшно подумать, как сильно будет болеть его тело на утро. После некоторых сомнений омега одевается в очевидно чужой свитер. Возвращение домой и согревает спокойствием, и заставляет его волка тревожно озираться. Пары нет. Минхо не рядом. Ощущение его запаха хотя бы на одежде приносит слабое облегчение, а Джисон убеждает себя, что справится и вовсе не прилипнет к Минхо на несколько часов, как только тот вернётся. — Он не будет против, что я ночую у вас? — Хёнджин прячет волосы в тюрбан из полотенца, босиком топая по деревянному полу, — или вдруг подумает что-то не то? Джисон фыркает, закидывая травы в чайник. — Учитывая, как ты нам помог, не удивлюсь, если он тебя ещё и накормит на неделю вперёд. — Ммм, я за. А как думаешь, он скоро вернётся? Успеешь рассказать мне все подробности вашего знакомства? Это было одним из твоих обещаний! — Это долгая и не самая интересная история, — Хан ставит чайник на огонь, разглядывая, как маленькие язычки пламени обнимают основание посуды, — чаще всего про то, как я был придурком. — Ты абьюзишь своего мужа? — Хёнджин распахивает глаза. Хан хмурится, поворачиваясь к другу. — Абью...что? Н-нет, я просто...— Джисон потирает переносицу, невольно копируя привычку своей пары, — хорошо, давай с самого начала. У нас есть огненный ритуал... Рассказ и вправду получается длинным. Омега впервые вслух произносит вещи, которые раньше не осмеливался даже осмысливать, особенно его ударяет осознанием того, все ждали, будто Минхо будет с ним строг и суров, как то привычно для других членов стаи. Его альфа боится двигаться, если на нём засыпает кошка, любит, чтобы его обнимали со спины и держит высыхающий букет цветов у них в спальне, не решаясь выбросить это воспоминание. Джисон хотел сохранить некоторые вещи, но рассказывает почти всё. И как боялся, что их связь — недоразумение, и даже про то, что теперь они связаны не только перед духами, но и друг перед другом. До Хвана, наконец, доходит смысл всех шуток про укусы, а на половине рассказа он проникается до слёз, отмахиваясь от предложенной салфетки. — Будь у меня талант иного толка, я бы книгу про вас написал, — Хёнджин шмыгает, крепко держа уже пустую и остывшую чашку, — или картину нарисовал, чтобы сохранить в памяти. Как мне теперь возвращаться к себе в комнату в одиночестве?! Я тоже хочу, чтобы мне на голову упал хозяйственный мужик! — Я бы предложил тебе кинуть имя в огонь, но не стану давать такой совет, не уверен в последствиях, — оборотень качает головой и слабо улыбается. В горле пересыхает, а сил не остаётся, даже чтобы просто сидеть на стуле, — предложу пойти спать. — Ох, чёрт, я засну, как только приму горизонтальное положение. Скажи ещё, что кровать мягкая? — Ну, я думаю, да? Хёнджин отодвигается от стола, зажмуриваясь в предвкушении блаженства. Разносящийся по кухне смех Джисона становится достойным завершением этого безумного дня. Комната омеги, почти забытая из-за неосознанного переезда в спальню Минхо, отдаётся человеку. Хёнджин всё ещё странно вписывается в обстановку, едва помещаясь на бывшей кровати Джисона, но ни одной жалобы больше не произносит, заворачиваясь в одеяло и замолкая на всю следующую ночь. Джисон блуждает по дому, гасит свечи и фонарики, оставляет одежду Минхо у входной двери, потому что на веранде из-за мусора слишком пыльно и грязно, и возвращается в их спальню. Такую непривычно пустую, прохладную, смятую после утреннего пробуждения. Омега остаётся в тишине, ловя себя на тревожных мыслях, которые его волновать в эту секунду не то, чтобы должны. Кочевники потерпели поражение, но это не умаляет потери среди волков их собственной деревни. Кто-то остался без отца или мужа. Хан шмыгает носом, но быстро вытирает лицо, стараясь избавиться от остаточной напряжённости. Ему сложно снять с себя эту ответственность сейчас, когда столько волков смотрели на него, как на равного вожаку. Поздравляли, обнимали его после первых признаков победы. Раненых невероятно много, особенно среди альф и старейшин, бросившихся во все проблемные зоны. У Джисона спросили, что им делать дальше. Он так растерялся на глазах у сородичей, вообще-то, не ожидая, что кто-то воспримет его всерьёз даже после этого. Но Минхо в деревне нет, верхушка обессилена. Джисон, самый близкий и знающий, вдруг становится тем, к кому можно обратиться за помощью. Это доверие двигало им остаток вечера, заставляло бегать по всей деревне, помогало растаскивать завалы, перенаправлять лекарскую группу и поучаствовать в срочном сборе дееспособных членов совета. Пахнущая дождевой землёй и ягодой постель с готовностью принимает падающего в неё Джисона. Под закрытыми веками ему всё ещё мерещятся чужие вопросы, вой и укусы врага. Он не может осознать, что это всё произошло за один день и так стремительно закончилось. Под мыслями о деревне горит и другая тревожность. Где Минхо? Страх омеги спровоцирован большим расстоянием и разлукой. Группа, ушедшая на рассвете к Гоншану, включала в себя Минхо, Чана и ещё несколько волков, внушительных по всем показателям. Подробности действий этой группы не знает даже Хан, но по плану они должны вернуться на рассвете следующего дня, в противном случае должна отправиться поисковая группа с удвоенным количеством волков. Джисон обнимает колени, сворачиваясь в тревожный клубок на кровати. У них нет этого количества воинов сейчас. Не тогда, когда все обессиленны и восстанавливаются, вернувшись к семьям. Истощенный собственными мыслями, омега пытается расслабить хотя бы тело, чтобы поспать — утром так много дел, с которыми нужно помочь, а он не в силах заснуть из-за нервозности волка и сознания. Едва сонливость и усталость заставляют его забыться, как перед глазами вспыхивает лицо Гоншана, искажённое в улыбке, по краям его рта мерещится кровь, пахнущая землёй и грозой. Джисон просыпается с судорожным вздохом, едва не ставшим криком ужаса. Тело умоляет об отдыхе, а мозг не позволяет расслабиться, подкидывая подобные видения. — Надеюсь, ты помер от страха раньше меня, — злобно шепчет Джисон, соскабливая себя с постели и возвращаясь на кухню за водой и успокаивающим настоем. Очевидно, у него нет шансов отдохнуть без вмешательства, а будить Хёнджина бесполезно — у него самого нет никаких сил. Чайник работает внеурочно, подогревая омеге отвар, пока тот роняет голову на стол. Немногочисленные боевые раны уже начинают тянуть, а мышцы болеть, Джисон мысленно ноет, вспоминая как его тело страдало от перегрузки в первые дни тренировок. Сердце снова болит, ударяясь с каким-то неприятным треском. — Да сейчас отдохнём, ну...— пульс ускоряется. Омега хмурится, ощущая давящий гул в голове, заставляющий внутренности сжиматься в болезненных спазмах. Накатывающая тошнота совсем не вяжется с симптомами истощения, к которым он привык. Джисон встаёт из-за стола. Давление не пропадает, даже растёт, медленно, словно шаг за шагом приближаясь к нему и обещая что-то ужасное, когда настанет момент. Что, чёрт возьми, за момент? Что приближается? Подступившая тошнота не ослабевает, прогоняя Хана на улицу. Пыльный, грязный воздух заставляет весь ужин покинуть его желудок, из-за чего Джисон кашляет и морщится в отвращении. С ним такое впервые, возможно, он очень недооценивает степень своего истощения за сегодня. Давление усиливается, не ослабнув даже после тошноты. Омега дрожит, растерявшись окончательно. Больно больно больно больно Джисон поворачивается к калитке и едва не воет от осознания. Это не его ощущения. Его волк бросается вперёд, проталкиваясь между грудой хлама, особенно тщательно наваленного на их улице. Та часть границы, что ближе к их домам, совсем дремучая, лес там непроходимый, со скалами и крутыми выступами, без знания территории легче переломать себе все лапы, чем пробраться к этой части деревни. Джисон яростно сдвигает телеги и остатки ненужных дверей, пока, наконец, не слышит тяжёлое, сиплое дыхание на грани срыва, и медленные, шаркающие шаги. Больно больно больно больно — Сюда! — Хан задыхается, отталкивая от себя последнюю преграду, за которой видит то, чего боялся изначально. Не волк, несущий с собой триумф, а разорванная в клочья имитация жизни. Животный силуэт спотыкается о каждую коробку и камень, волочит своё тело на неизвестной силе. Нет, с таким состоянием не то, что двигаться, даже существовать просто невозможно. Тёмно-рыжая шерсть в темноте выглядит почти чёрной, но в лунном блике становится понятно, что она влажная, слипшаяся, с пузырящейся алой пеной, выходящей с каждым жутким отзвуком дыхания. Даже слюна, капающая из приоткрытой пасти, окрашивается в этот цвет. Это не он. Не может быть он. Запах земли стёрт, волк настолько далёк от жизни, что теряет свою суть, теряет запах, теряет цвет глаз, застилаемых пеленой. Омега застывает, ноги становятся свинцовыми, губы дрожат, а весь мир сужается до хрипа в попытке вдохнуть — так звучит обратный отсчёт до неизбежного конца. Он едва слышит свой упавший, слабый голос, будто надеющийся на то, что это ещё одно порождение его напуганного сознания. — Минхо? Волк останавливается. Его целенаправленное движение по направлению к дому замирает, а ухо с серьгой слабо дёргается, ловя звук смутно знакомого голоса. Крупицы сознания делают какой-то вывод, примитивный, управляемый одним инстинктом. Тело медленно поворачивается к Джисону, не видя его, не зная, зачем оно совершает этот путь. Мышцы ног начинают дрожать, словно близость к цели лишает его последних сил. Шаг. Шаг. Шаг. Джисон не смеет больше думать, его руки вытягиваются, а тело падает напротив Минхо, его запах становится резким, истеричным, потому что омега на собственной шкуре чувствует, как жизнь покидает тело его Пары. — Ты дома, ты дома, остановись, тебе нельзя двигаться! — в его голосе больше дрожи и надрыва, чем его самого, омега судорожно тянет волка на землю и тот без усилия поддаётся, падая на его колени тяжёлым мешком. Альфа прижимается носом к теперь перепачканной его кровью ладони и с жутким хрипом втягивает воздух. В глазах на мгновение пробивается сознание. Узнал. Всё напряжение разом покидает огромное тело, Минхо становится бескостным, роняя окровавленную морду на колени Джисона и переставая двигаться, остатки его сил уходят лишь на подобие дыхания. Нужен лекарь. Срочно нужная помощь, Хан даже посмотреть на него не может, один случайный взгляд на разрыв ниже шеи заставляет его трястись. Джисон распахивает глаза, неосознанно сжимая грязную шерсть в пальцах. Почему он пришёл сюда, а не через северную тропу. Почему он потратил все силы, чтобы пройти через глушь вокруг этого участка деревни. Осознание заставляет омегу заледенеть. Альфа выпускает еще один хриплый вздох-стон, давясь кровью. Они бы его не спасли. Минхо пришёл к нему умирать. Пообещав вернуться домой, он выбрал умереть на руках у Джисона. Вопль отчаяния рвётся прежде, чем он осознаёт свою боль. Волк Минхо бьётся в агонии, а волк Джисона не может ничего сделать, вынужденный наблюдать, как его Пара исчезает. В эту секунду омега даже не думает, что случится с ним самим после смерти Минхо. Это просто не может произойти на самом деле. — ХЁНДЖИН, — его крик разрывает тишину повторно, — ХЁНДЖИН, НА ПОМОЩЬ!

–✤–

В доме раздаётся грохот, проклятия и топот босых ног. Хёнджин вылетает на улицу, зацепившись за дверной косяк локтём и ругаясь уже гораздо громче. Сон как рукой сняло, особенно после надрывного свиста чайника на кухне, оставленного в одиночестве. — Какого х...— вырывается у него, когда в нескольких метрах от калитки он находит эту ужасающую картину. Шипящее ругательство вырывается из его рта, а сам маг пропадает на долгие две минуты, возвращаясь уже со своей рабочей сумкой. Человек приседает рядом и его руки теперь двигаются с холодной, хирургической точностью. Он наспех осматривает раны и лицо его становится каменным. — Лёгкое пробито, он потерял очень много крови, её часть уже попала в лёгкие, — голос мага дрожит, словно он сам не уверен в том, что говорит, — это...Джисон, мне жаль... — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, — омега трясётся, сжимая слабеющего мужа на руках, — ХЁНДЖИН, ОН УМИРАЕТ! — Я вижу, что он умирает! — Хван не выдерживает, крича на друга в ответ, — я не смогу ему помочь, я...чёрт, я не сдал экзамен именно из-за такого! Джисон зажмуривается, задыхаясь в соединённой с Минхо агонии. — Хотя бы попытайся! — У меня магии не осталось, — маг закрывает лицо ладонями, падая на землю рядом с оборотнями, — мне нечем помочь! Нечем! Я не знаю, что нужно... Громко выругавшись, Хёнджин поднимает руку, заставляя шляпу вынырнуть из дома и приземлиться на его влажные волосы. Человек закрывает глаза на мгновение, после чего вокруг него вырисовывается десяток, если не сотня книг, быстро перелистывающих страницы. Джисон прерывисто дышит, сжимая волка и боясь, что времени им не хватит. Хван ищет. Ищет что-то, что поможет им, когда лекарь лишён сил. — Есть, — бормочет Хван, резко останавливая грохощучущее шуршание страниц. Его нетвёрдая рука указывает на одну из книг, из которой омеге не понятно ни единого слова. — Что? Что сделать? Если нужно помочь, я помогу, я... — Ты с ним связан, так? Я могу перенести часть увечий на тебя благодаря этой связи, а из-за того, что ты волк, мы можем попытаться использовать тебя, как мой временный источник магии. Но этот способ... — Я согласен, — спешно всхлипывает Джисон. — Даже если я не знаю, что с тобой будет после такого вмешательства в твою волчью магию? — Хёнджин поджимает губы, — быстро реши для себя. Есть шанс, что ты больше не сможешь обращаться в волка. Заминка длится мгновение. Перед глазами Хана мелькают его мечты, годы попыток, недели тренировок, волчата-ученики и он сам, бегущий по лесу вместе с Минхо, обратившись и следуя за зовом свободы. Вместе с Минхо. — Я согласен, — он попрощается с будущим потом, когда его не будет трясти от ужаса потери, а его единственная семья не будет на грани смерти у него на руках. — Держи это и не отпускай, даже если будет больно. Особенно, если будет больно. Учти, у него очень сложные травмы, постарайся не отключиться от болевого шока и если будешь что-то чувствовать, говори, — Хёнджин выуживает из сумки артефакт в виде мудреца и заставляет Джисона сжать фигурку в ладони. Омега кивает на все наставления, а когда Хван, наконец, ставит ему какой-то обезболивающий укол и спрашивает о готовности, кивает без промедления. — Я готов, — сжимает фигурку, второй рукой гладя слипшуюся шерсть, — мы готовы. Украшения на шляпе трясутся, когда Хёнджин шепчет заклинание, глядя в ту самую книжку. Воздух электризуется, а по рукам Джисона начинают скользить голубые молнии, оставляя колющие разряды на ладонях. Он сжимает фигурку крепче и зажмуривается, боясь неизвестности. Алое марево под веками заставляет его закричать. Грудь прорезает насквозь, Джисон воет, но без единого звука, его зрение пропадает от боли, а артефакт в ладони едва не лопается от силы, с которой он его сжимает. — Терпи! — Хёнджин рядом уже склоняется над Минхо, приготовив какие-то зелья и иглы со светящимися в темноте нитями, — если больно, значит, он ещё жив! Больно больно больно больно — Джисон понимает теперь это в полной мере. Каждый вдох как агония. Каждый выдох как прощание. Лёгкие режет фантомной болью раны, которой у него нет. Омега опускает взгляд, но его грудь цела — только место, копирующее боль альфы, слабо светится изнутри кожи, пульсируя с каждой волной. Хёнджин работает в огненном кольце молний, сбегающих с рук Джисона, его огромная шляпа заслоняет часть обзора, отделяя оборотня от зашивания раны. Каждое его движение отбрасывает голубоватые блики на окровавленную шерсть и прикрытые в слабом облегчении глаза Минхо. Только что дрожавшие пальцы теперь крепко держат иглу, создавая нечто поистине удивительное, сотканное настоящей волчьей магией, первородной и дикой. Светящиеся нити входят в разорванную плоть и та отвечает, сжимаясь, уродливо стягивая края, как будто вспоминая, как быть целой. Ценой волка Джисона. Он больше не чувствует своего тела. Есть только Боль с большой буквы, она пожирает его изнутри, выжигает дыру в груди, норовя прожечь лёгкие взаправду. Каждый стежок Хёнджина — новый прилив огня на его рёбрах. Он слышит, как скрипит его собственная челюсть от напряжения. Артефакт в его руке раскаляется докрасна, от его ладони по предплечью поднимается испепеляющий жар— не кровеносные сосуды, работающие наизнос, а что-то иное, чужеродное, мерцающее тем же голубым светом, что и нити в руках мага. — Держись, — сквозь зубы цедит Хёнджин. Его голос будто из-под воды. — Ему уже легче. Я растворил жидкость в лёгких, осталось зашить. У нас получится! Держаться. Что это значит, когда собственное «я» растворяется в боли? Джисон цепляется за единственное, на что способны его лишенные зрения и слуха рецепторы. Запах. Где-то под металлическим привкусом крови и грязи ещё теплется остаток родного феромона. Лесная земля, впитывающая дождевую воду, предгрозовой воздух, укрывающий от бури среди чащи. Запах дома. Запах семьи. Джисон никогда не обращался к духам, считая, что если те и существуют, то живут эгоистично, не слыша ни волков, ни людей, но питаясь их верой и любовью. — Пожалуйста, — побледневшие губы шепчут так тихо, что даже маг не слышит его зов, — ради того, кто всегда вас чтил и верил. Я прошу. Если вы правда есть... Яркая синяя молния, бьющая от фигурки к груди Минхо и Джисона, взрывается ослепительной вспышкой. Джисон чувствует, как что-то внутри него рвётся, оставляя след на коже под свитером, словно звезда вспыхивает и гаснет прямо внутри него, забирает звуки, свет, оставляет после себя что-то неизгладимое и вечное. Артефакт в его руке рассыпается в мелкий, холодный пепел. Боль обрывается. Маг рядом теряет равновесие, падая назад, книжка растворяется в воздухе, а сам Хёнджин еле удерживает себя в вертикальном положении, тяжело дыша и протирая лицо и так влажной ладонью. Грудь Минхо страшная, зашитая неаккуратными светящимися швами — целая. Дыхание теряет хрип и бульканье крови внутри. Делает ровный вдох. Замирает. Делает ровный выдох. Шляпа взмывает в воздух, кружаясь вокруг своей оси, так быстро, что даже маг не успевает её поймать. Джисон задирает голову, видя, как по её краю появляются свисающие бусины, как благоухающие, неожиданно живые, цветки распускаются, а материал выравнивается, начинает блестеть чем-то дорогим и новым. С нелепым хлопком шляпа падает обратно на голову Хёнджина, а перед самым носом материализуется пергамент. — Да быть такого не может, — маг забывает про усталость, вцепившись в листок, — лицензия?! Джисон больше не смотрит на мага, отдавая всё внимание Минхо, лежащему на его коленях. В предрассветном солнце его выражение выглядит всё больше спящим, всё меньше угасающим. Хан хочет до него дотронуться, убедиться в реальности. Но его рука не слушается. Лежит рядом, бледная и обессиленная, пока из-под кожи медленно проявляется сине-фиолетовый ожог, напоминающий удар молнией. Остатки не самой порядочной магии до сих пор тлеют где-то в сосудах. Хёнджин, разобравшись со своей шляпой и новоприобретённым статусом лекаря, подползает к другу, хватая за плечи и встряхивая. — Джисон? Джисон, ты меня слышишь? Моргни. Омега не без усилия моргает. — Хорошо. Хо-ро-шо, — маг выдыхает, пока его потряхивает от пережитого. Убедившись , что Хан в порядке, он наклоняется к Минхо, прикладывает ухо к груди, а потом тыльную сторону ладони к носу волка, — Дышит, скорее всего уснул... или в коме, не знаю. Главное, что живой, дальше разберёмся. Нам надо затащить его в дом и промыть это всё дело. Голоса нет, поэтому оборотень только послушно кивает. Когда маг, наконец, видит синеву на его руке, то виновато замолкает, отводя взгляд. Джисону, на самом деле, плевать, останется ли этот след на всю жизнь, станет ли светлее со временем. Единственное, что сейчас имеет смысл, пачкает ему колени высыхающей кровью и давит тяжёлой головой на ноги. Затащить Минхо в дом будет той ещё задачей. Выдохнув, омега поднимает голову и ощущает вкус победы во второй раз. Первые птицы, оставшиеся после борьбы, начинают робко перекликаться.

–✤–

— Как ты можешь работать вожаком, находясь на лечении дома, но не иметь возможности съесть свой суп самостоятельно? — Руки не держат, — пожимает плечами Минхо, бессовестно улыбаясь. Джисон закатывает глаза, вздыхая и смиряясь с тем фактом, что альфы, проводящие дома болезнь, становятся самыми капризными существами на свете. Едва Минхо набрался достаточно сил, чтобы обратиться в человека, как начал ворчать, дразнить Джисона и быть... выздоравливающим. Да, Минхо провёл достаточно времени волком, едва помещаясь на их кровати в спальне и чаще оказываясь спящим, чем бодрствующим. Его раны не торопились заживать, тело было слишком истощено, как и у всех в деревне, но Джисон постарался сделать всё, что только мог, чтобы альфа вот так вот сидел на своей постели и хихикал над ним, щурясь от веселья. Первые пару дней омега боялся отходить, даже чтобы поесть. Хёнджину приходилось прогонять друга от альфы, вынуждая придумать им что-нибудь съедобное. Помимо миллиарда дел в деревне, где требовалось присутствие омеги, он столкнулся с особенно сложным испытанием. Кухня. Территория Минхо, на которой Джисон обычно был гостем. Сейчас он каждый день проверяет стойкость посуды и свои умения потушить огонь до того, как он заполонит кухню. На самом деле, у него получается не так плохо! С некоторыми продуктами сейчас помогают семьи Монкута и патрульных, а волчицы из приюта экстренно дали ему несколько уроков, чтобы Джисон научился самостоятельно менять повязки и варить что-то полезное для обессиленного Минхо. Ну, как уж обессиленного. — Отнесёшь в Совет эти бумаги? Они меня добьют сами, если я не сделаю их к концу недели, а в дни отдыха я вообще не хочу думать про документы, — альфа показывает на внушительную стопку, стоящую около кровати. Джисон нехотя кивает. У него сегодня, в кои-то веки, почти нет дел внутри деревни и он собирается провести всё это время рядом с Минхо, потому что с тех пор, как они спасли его от смерти, волк Джисона рычит на вообще любую попытку долгой разлуки. — Дети уже спрашивают, когда можно тебя навещать, — омега оставляет обед на прикроватном столике, зная, что поесть Минхо в силах и сам. Может, долго ходить и перенапрягаться ему всё ещё тяжело, некоторые действия Ли умудряется выполнять даже в своём положении. Как например, притянуть Джисона за рукав к себе и поцеловать до звёздочек перед глазами. Минхо целует его голодно, вплетает пальцы в кудри на затылке и давит, заставляя почти лечь на него грудью. Джисон сладко вздыхает, сразу же теряя все мысли — он слабак, а губы Минхо, ласкающие его собственные — неоднократная причина его опозданий везде и всюду. Альфа самодовольно улыбается, отстранившись на миллиметры, оставляет мелкие поцелуи на уголках губ, на линии челюсти, а потом без предупреждения кусает его в опасной близости от метки, вырывая с розовеющих губ сладкий вздох. Тихий стук в дверь едва доносится до спальни, вынуждая Минхо снова отстраниться и кинуть взгляд на коридор. — Мы кого-то ждём? — Может, проблема какая-то, — Джисон морщится, недовольный, что их по традиции прерывают, и встаёт с постели. Внутри всё ещё бурлит невыраженное возбуждение от близости альфы и его провокаций — Хан не думал, что его либидо такое...требовательное. Возможно, это последствия так и не наставшей течки, отложенной его организмом до лучших времён на фоне стресса и магических увечий. Он распахивает дверь, даже не спрашивая, кто там, но неожиданный гость удивляет сильнее, чем мог бы. — Бабуля? — Джисон тут же проглатывает всё своё недовольство, растерявшись, — вы чего тут? Я бы сам пришёл, зачем же идти так далеко ещё и в одиночку! Волчица понимающе улыбается, протягивая руку. Омега вздыхает, наклоняясь, а его щека тут же попадает в цепкий плен морщинистых пальцев. — Вас, занятую молодёжь, не дождёшься без зова. Но я сегодня не к тебе, — Бабуля, не чувствуя ни капли стыда, проходит мимо Джисона в дом, вызывая у него только больше вопросов. Волчица уверенно шагает в спальню альфы, будто зная, где тот находится, а коты особенно настороженно поглядывают на гостью с дивана. Минхо, начавший есть суп в отсутствие Хана, чуть не проливает всё на себя, увидев женщину. Его шок настолько комичный, что когда ложка всё-таки падает на пол, Джисон не обращает на это внимания, слишком заинтересованный происходящим. — Поучись у Джисона быть аккуратным — командирская нотка в женском голосе заставляет подскочить и альфу, и омегу, и кошек в гостиной, — раз ты вожак, то должен знать, что нельзя собой пренебрегать! — М-мам, — Минхо впервые на памяти Джисона заикается, нервно сглатывая, — и я рад тебя видеть. Мам?! Хан распахивает рот, со спины волчицы указывая на ту пальцем, а потом переводя его на Минхо. Ли, видящий эти тайные знаки, незаметно кивает, а потом чуть не сдаётся под напором ворчания женщины. У Джисона трескается картина мира, пока его мужа ругает за неосторожность его же воспитательница. — Отнесу-ка я бумаги в Совет, — омега хватает стопку и прежде, чем Бабуля замечает синеву магического синяка на его руке, сбегает из дома, оставив Минхо разбираться с этим событием самостоятельно. Солнечное лето вытаскивает на улицу и волчат, и взрослых волков. Завалы почти полностью расчищены, а бо́льшая часть домов избавляется от слоя грязи, защищавшего от любого пожара. Джисон только и успевает, что здороваться с семьями, с которыми познакомился во время боя и восстановления деревни. Бесконечные списки домов, распределение тех, кто умеет лечить — омега таким никогда не занимался, но пришлось учиться. Быстро, с ошибками, но по-другому просто не получилось бы. Никто больше не говорит про то, что красный — это цвет дурного знамения. Красным светился их триумфальный закат. Красным горели фонари, которые они выпускали в честь тех, кто вернулся к предкам. Красный — цвет серьги вожака и победы над врагом. Джисон не знает, что будет делать, когда Минхо сможет вернуться на своё место. Волк омеги не исчез, но был так слаб, что оборотень не мог перекинуться даже после каких-то специальных лекарств от Старейшины-лекаря. Хёнджин, получивший право консультировать на правах врача, сказал, что это может пройти со временем. Если волк ощутим, то они найдут способ вытащить его наружу. Неосознанно улыбаясь, омега доходит до здания Совета, отстраиваемого чуть ли не с нуля. Часть строительного мусора всё ещё валяется вокруг, а внешний вид пока далёк от той церемониальной строгости, к которой все привыкли. Толкнув дверь ногой, Джисон оказывается внутри муравейника — выздоравливающие члены совета стараются побыстрее вернуться к делам, а патрульные волки временно попадают под крыло Чана и Чанбина. Правда, времени у альф на это хватает с трудом, нужно было приводить в порядок и собственные дома. — Я принёс документы, подписанные Минхо, — подаёт голос омега, отвлекая Совет от работы. — Замечательно, — старейшина-лекарь тут же выуживает из стопки какой-то из листов и скрывается на улице, оставляя после себя травянистый шлейф. — Задержись на минутку, — из ниоткуда вырисовывается одна из волчиц-воспитательниц, принимаясь осматривать Джисона, — мог, конечно, и понаряднее одеться. — Зачем это? — Джисон выгибает бровь, пока женщина поправляет воротник его рубашки, затягивает его пояс так, что едва не передавливает внутренности, а потом приглаживает беспорядочные кудри. — Ну, всё. Давай, не позорь нас, — волчица толкает непонимающего омегу к выходу на улицу, после чего выбегает следом, вставая рядом с другими женщинами. Собравшаяся напротив входа толпа не может быть обычным совпадением. Не меньше половины деревни скапливается у дома Совета, волки всё прибывают и прибывают, сбиваются в кучки, обмениваются тёплыми приветствиями и смотрят...на Джисона. Монкут, с перевязанной грудью и рукой, выходит вперёд, улыбаясь так по-отцовски, что у омеги сжимается сердце. За ним скрещивает руки Феликс, хитро подмигивая, а через секунду прибегает запыхавшийся Хёнджин, в шляпе, но в самом своём скромном одеянии. И даже в обыкновенных, плетёных ботинках. — У нас какое-то собрание? — несмело спрашивает Джисон, в миг растеряв всю накопленную за эти дни уверенность. Монкут протягивает ему какую-то маленькую коробку, без узоров, но из достаточно дорогого материала. — Это твоё. Джисон принимает подарок дрожащими от напряжения руками. Откидывает крышку под всеобщий одобрительный гул и застывает, закрыв рот ладонью. — От имени всех нижеподписавшихся...— Монкут сжимает в ладони листок, исписанный с обеих сторон невозможным количеством подписей, — и имени тех, кто дал бы своё согласие с позволения членов семьи... Внутри лежит широкая, чёрная лента с красно-белой окантовкой. Парадный знак, слишком хорошо известный Джисону и любому, кто был в их деревне достаточно долго. Носить такое неудобно, но ленту вручают не для того, чтобы ею хвастаться. —...мы выражаем свою благодарность волку, ставшему нашим не по праву рождения, но по зову крови и мужества. В дни великой опасности проявившему дух, ум и сердце воина и защитника...Это письмо становится рекомендацией и требованием. Мы просим включить Хан Джисона в ряды патруля деревни, потому что он уже доказал, что его место — среди нас. Подписи всех согласных с этим решением прилагаются. Монкут переворачивает лист, показав оборотную сторону, а потом и первый лист снова. Они оказываются полностью исписаны именами. Кривыми детскими буквами и твёрдыми подписями старейшин, росчерками омег и уверенными знаками альф. Здесь было имя Бабули, каждой волчицы из приюта, Чана, Чанбина, Феликса, самого Монкута и маленькая надпись, принадлежащая спасённому волчонку. В самом низу, под всеми, ровная, завершающая линия: «Ли Минхо, Вожак». Глядя в заплаканные глаза Джисона, сжавшего ленту — торжественный знак приглашения в патрульные волки — Монкут отдаёт ему листок. — Да направит Луна, — улыбается бывший вожак, после чего склоняет голову прямо перед разбитым вдребезги омегой, даже несмотря на напрягшееся в боли плечо. За ним, не сговариваясь, склоняются старейшины, положив руку на сердце, и вся деревня, собравшаяся в это тихое утро, опускает голову перед новой искрой надежды, которую они так неумело растили. Даже Хёнджин, уже получивший свои почести и значок лекарского дома, склоняет голову со звенящей шляпой, выглядя непривычно грациозно. Это был поклон воинов воину. Приветствие защитника Дома. Дрожа от необъятной, невозможной любви к этим волкам, и к тому единственному, что молчаливо исполнил его мечту, Джисон поступает так, как велит его сердце. Он склоняет голову в ответ.