Фрагменты света

      Руки Эндрю не переставали дрожать, он смотрел на них с колотящимся сердцем и ледяным ощущением в животе, пока боролся со спиралью, которую вызвало липкое ощущение крови на пальцах.       Эндрю почувствовал, как его лёгкие сжимаются, практически умоляя о постоянном, равномерном поступлении воздуха, пока он изо всех сил пытался контролировать свои эмоции и сосредоточиться — потому что паниковать прямо сейчас было бесполезно, ему нужно было восстановить контроль над собственным телом, над своими эмоциями, над всем, что он мог получить. Это никому бы ничего не дало, и уж точно не привело бы к тому, что он оказался бы в операционной вместо Нила, и, честно говоря, возможно, это был единственный способ вернуть Эндрю тот контроль, который он искал.       Картинки продолжали появляться вспышками, делая всё ещё сложнее; парк, смеющийся Нил, с краской в волосах, потому что они шли прямо с урока рисования в кабинет акушера, и их ногти всё ещё были наполовину в цвете, потому что это был день рисования пальцами — прячется за деревом, Эндрю догоняет его и укладывает на траву — не роняя, как он обычно делал, когда они начинали свои игры в догонялки. Нил решил сбежать от него, и Эндрю, каким бы идиотом он ни был, последовал его примеру.       Руки Эндрю на животе, который уже немного выделялся, но всё ещё недостаточно, чтобы мешковатая одежда Нила не могла его скрыть. Прикосновение было таким лёгким, что он едва мог счесть его лаской, но всё же достаточным, чтобы вспомнить текстуру кожи Нила.       Счастливый, озорной смех Нила при ощущении, как Эндрю прижимается лбом к его животу и вздыхает, невероятно довольный и более счастливый, чем как он когда-либо думал, что может быть.       Зачарованный, полусонный шёпот — звук, который он заслужил право слышать после долгого времени и доверия — слов Нила: У нас будет две девочки, Эндрю       А потом…       Пистолет направлен в точку между Нилом и Эндрю, Нил впервые в жизни затихает, широко раскрытыми в шоке глазами смотрит на нападавшего, обхватив руками живот, как будто пытается защитить его.       Эндрю никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Ледяное отчаяние в животе, сожаление, охватившее его, в то же время ему хотелось вернуться назад во времени и просто возвратиться домой. Он впервые позволил всей борьбе, которая существовала в его теле, скрыться поглубже и быть заменённой послушанием. Чего бы ни хотел от них этот человек, Эндрю дал бы ему.       Это была его семья, которую он нашёл и построил самостоятельно. Нил решил быть рядом с ним, он выбрал Эндрю. И он защищал своё, так было всегда, так будет всегда.       Он отдал бы всё, чтобы не допустить причинения вреда Нилу, он просто хотел, чтобы Нил и его дочери были в безопасности. Мысль о том, чтобы оставаться в безопасности перед лицом опасности, которая обычно была достаточно незначительной, практически исчезла.       Это было именно то, чего он хотел, он больше никогда ничего не попросит, абсолютно ничего, никогда. Только то, чтобы Нил и дети были в безопасности.       Мужчина кричал, что хочет денег, в этом не было ничего нового, и всё же это почти заставило Эндрю напасть, но в тот момент в его теле не было ни единой боевой жилки. Покорный, вероятно, впервые за двадцать шесть лет своего существования, Эндрю отдал всё, что у них было, и что могло стоить каких-либо денег — он просто спрятал телефон Нила и свой собственный — модели настолько старые, что от них почти не было пользы, кроме как возможности совершать и принимать звонки, на которые они редко отвечали — и пару серебряных колец, которые Нил выиграл для них обоих в автомате с призами на карнавале, который проводился в Нью-Йорке. Нил сказал, что однажды убедит Эндрю провести с этими кольцами остаток своей жизни, когда он был настолько пьян, что едва мог стоять. Эндрю никогда ничего о них не говорил, но никогда не переставал их использовать.       Его сердце упало от того, что Нил больше никогда не поднимал эту тему после той ночи, но, казалось, всегда с надеждой прикасался к кольцам.       Они не стоили многого, на самом деле не стоили никаких денег. Они были ценны только из-за воспоминаний.       Вор думал иначе.       Он приблизился, всё ещё держа пистолет на прицеле и, вероятно, готовый сорвать с Нила цепочку, и Эндрю действовал на автомате, когда это произошло — он просто увидел мужчину, направляющегося к его семье с намерением причинить им боль, и отреагировал.       Ему следовало получше подумать об этом, следовало позволить мужчине забрать чёртовы кольца, потому что они не нужны ему, чтобы понять, что он хотел, чтобы Нил остался навсегда.       Но он только увидел, как кто-то с заряженным пистолетом подошёл к первому человеку, кого он действительно впустил в свою жизнь и ничего не взял взамен, который хотел его и тот, кого он хотел, и он—       Даже если бы он не обладал такой памятью, какая у него есть, Эндрю знал, что этот звук никогда не покинет его голову.       Борьба, мужчина кричит Эндрю, чтобы тот отступил, и выругивается, произнося что-то неразборчивое, выстрел пистолета, низкий сдавленный звук позади него.       Что-то в Эндрю сломалось при этом звуке, что-то, о чём он даже не подозревал, было ещё достаточно целым, чтобы сломаться.       Даже не заботясь о воре, Эндрю повернулся и добрался до Нила прежде, чем тот успел упасть. К тому времени, когда он зажал рану, кровь, горячая и липкая, уже сочилась.       Эндрю знал, что не была задета область с младенцами, благодаря урокам анатомии Аарона, которые он выучил наизусть, чтобы помочь своему брату — это не означало, что он мог расслабиться. Пуля, похоже, не задела ничего важного, но, скорее всего, попала в ребро.       Проблемой была кровь, было много крови. Слишком много крови для того, кто всего несколько минут назад был в полном порядке, а Эндрю не мог остановиться, кровь не останавливалась.       — Эндрю. — Нил хмыкнул, голос прозвучал влажным шёпотом, как будто он задыхался. Глаза Нила были широко раскрыты от ужаса. — Эндрю, девочки. Девочки.       Он не ответил, но, не убирая руку от раны и пытаясь уберечь Нила от шока, Эндрю выхватил свой мобильный телефон из заднего кармана брюк, чуть не уронив его из-за красной жидкости на пальцах, и набрал 911 так быстро, как только мог.       В его памяти всё так перепуталось, что было почти смешно. Столько лет ужасных воспоминаний, прекрасно поданных в ярких деталях, но в тот момент, когда Эндрю нужно было сосредоточиться, нужно было записывать каждое слово Нила, потому что он не знал, услышит ли он его когда-нибудь снова, память подвела его.       Всё расплылось до такой степени, что он не знал, когда они добрались до больницы, не знал, когда они забрали у него Нила, сказав, что ему нужна операция, что они должны извлечь пулю, что она может пробить его лёгкое.       Однако, поскольку Эндрю не мог получить благословление забвения, даже если бы его память была нечёткой, он прекрасно запомнит, как Нил умолял их не допустить смерти младенцев, не позволить им потерять своих девочек.       Нил никогда ни о чём не просил, он довольствовался тем, что ему давали, и вписывался в каждое отведённое ему пространство, он был подобен газу, который существовал только там, где ему было нужно.       И он умолял их не дать девочкам умереть.       У него болело горло, голова кружилась со скоростью мили в секунду. Он не мог думать, не мог успокоиться. Реальность, казалось, хотела сломить его, и он был на грани того, чтобы правда достичь своего предела.       Всё ещё дрожащими пальцами он схватил сотовый Нила и разблокировал его, намереваясь позвонить кому-нибудь, кто мог бы поддержать его, пока он не мог подавить свои эмоции, потому что Нил нуждался в нём.       Не помогло и то, что у него снова чуть не закружилась голова при виде его самого, лежащего на груди Нила и прижимающего руку к животу — это было в тот день, когда они узнали, что у них будут близнецы, и через несколько минут после того, как они договорились никому не говорить о беременности, пока не узнают пол детей. Эндрю выглядел тогда таким умиротворённым. Его глаза были закрыты, когда его пальцы коснулись всё ещё плоского живота партнёра. На лице Нила была одна из редких широких, полностью удовлетворённых улыбок, которые он, похоже, приберегал только для Эндрю.       Они собирались рассказывать им об этом завтра, они даже купили первую пару обуви, чтобы они могли показать её всем своим друзьям, когда соберутся на вечеринку, которую они устроили под видом совместного запланированного отдыха.       Это были две пары одинаковых крошечных жёлто-белых кружевных туфелек.       Эндрю был тем, кто выбрал их, и впервые, за всё время их отношений, именно Нил пошутил, что вкус Эндрю в обуви даже хуже, чем у него. В тот момент он просто закатил глаза, но, должно быть, это что-то показало, потому что на следующий день маленькие туфельки лежали у него на подушке.       Он сглотнул подступающую к горлу желчь и поискал номер Аарона.       Контакт был сохранён как «Мудак/Будущий Крестный отец», и это заставило Эндрю согнуться пополам, как будто его ударили, и начать задыхаться.       Нил выбрал Аарона для Эндрю. Никто из них ещё ни о чём таком не говорил, он правда ожидал споров, потому что был уверен, что Нил выберет Мэтта или Кевина, а Эндрю на самом деле хотел, чтобы его брат был тем человеком, которому они могли доверять, если понадобится.       И для Эндрю Нил выбрал Аарона.       Он поднёс телефон к уху, сжимая устройство с такой силой, что пластик заскрипел, плавая между онемением и болью, чувствуя себя так, словно его окунули в ледяное озеро и вода постоянно проникает в его кости.       Эндрю ждал и не мог дождаться. Потому что больше ничего не мог сделать.       Потребовалось два пропущенных звонка, прежде чем Аарон взял трубку.       — Чёрт возьми, Джостен. Лучше бы кто-нибудь умер, я занимаюсь кое-чем важным.       Услышав голос Аарона, всё стало ещё более реальным, потому что Аарон ожидал, что это звонит Нил, но Нил вполне мог умирать в какой-нибудь операционной, а Эндрю даже не подозревал.       Он стиснул зубы.       — Аарон. — Пробормотал он тихим голосом. Сломанным, как и он сам. — Аарон, мне нужна помощь.

_______

      Где-то между звонком брату и подтверждением того, что он приедет, Эндрю с трудом удерживал себя в собственном теле. Он знал, что это, скорее всего, произойдёт, и это было одной из причин, по который он попросил Аарона приехать как можно скорее. Это была одна из вещей, которым он научился в детстве — диссоциация смягчала ощущения, давая чувство, что его раны не такие глубокие, боль не такая сильная, ощущения не такие яркие.       Но Эндрю не мог этого допустить, по крайней мере, не сейчас. Поэтому он боролся с этим.       Однако он всё ещё был рассеян, ему казалось, что он окружён шипами, которые цеплялись за его кожу и в то же время вытаскивались из тела. В этот момент он едва мог моргать и дышать, не чувствуя дрожи, пробегающей по позвоночнику.       Эндрю не знал, сколько времени он просидел в неудобном стуле в комнате ожидания, знал только, что постепенно ему удалось взять себя в руки настолько, чтобы попытаться позвонить Стюарту.       Он даже не потрудился посмотреть на часы или посчитать разницу во времени между Соединёнными Штатами и Англией, Стюарт бы не возражал — он был бы против незнания того, что Нил был в отделении неотложной помощи и его оперировали.       У него больше не было времени на раздумья, и он ещё раз прижал телефон к уху — вероятно, это был последний раз, когда он делал это за день, Аарон поможет ему и позвонит всем, кого нужно было уведомить.       В отличие от Аарона, Стюарт поднял трубку после третьего гудка, вероятно, осознавая тот факт, что Нил предпочёл бы зажать обе руки дверью машины, чем воспользоваться телефоном без крайней необходимости.       — Ребёнок? Что-то случилось?       Эндрю наклонился вперёд, прислонив голову к стене и откинувшись на спинку стула.       — Стюарт. — Его голос не соответствовал потоку смущающих, мучительных эмоций, которые кипели внутри него. В основном потому, что в такие моменты Эндрю чувствовал необходимость вернуться в свою стальную крепость, где ничто не могло проникнуть и причинить ему боль. Но он не мог, как бы сильно ни хотел. Нил ослабил все его способы защиты, и на этот раз Эндрю был совершенно беспомощен. — Где ты? Тебе нужно приехать. Нил ранен. Мне… нужно, чтобы ты приехал.       На другом конце провода воцарилось молчание, которое он знал достаточно хорошо, чтобы опознать.       Потому что Стюарт знал, что Эндрю не стал бы звонить и просить о его присутствии в больнице из-за Нила, если бы это не было чем-то серьёзным.       — Я в стране, и я рядом. — На секунду воцарилось молчание. — С ребёнком что-то случилось?       Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, изо всех сил сдерживая прилив эмоций.       — Он рассказал тебе?       — Ты правда думаешь, что я не проведу ни дня, не проверив, посещал ли этот идиот какие-нибудь больницы? Теперь я знаю лучше с тех пор, как взял его под своё крыло. — Эндрю пришлось побороть желание отвести взгляд и посмотреть в лицо Нилу, которого там не было. Это был, вероятно, величайший из моментов, с которыми Нилу Джостену пришлось бороться, чтобы иметь возможность существовать; дни пыток в подвале своего отца и он был едва живым во время налёта на особняк Мясника. Именно Стюарт добил Натана Веснински, в качестве мести он забрал с собой Кенго и Рико Мориям, оставив только маленького Лорда, который согласился освободить всех людей, купленных в детстве, в знак перемирия, только для того, чтобы Нил стал свободным. Не будет ложью сказать, что Нил тогда был в ужасном состоянии, и что Стюарту приходилось присматривать за ним, как чрезмерно заботливой маме-медведице, чтобы ребёнок не пустил пулю себе в голову. — В любом случае, это из-за ребёнка?       — Нет. По крайней мере, не совсем. — Эндрю глубоко вздохнул и со спокойствием, которого он совсем не чувствовал, сказал: — Нилу выстрелили в рёбра. Существует риск перфорации лёгкого. — И также есть шанс, что он потеряет детей, подумал он, но не смог сказать. Эндрю не думал, что сможет держать себя в руках, если скажет это вслух.       С другой стороны линии он услышал резкий вдох. Захлёбывающийся звук и то, что, вероятно, Стюарт схватил ключи и выбежал.       — Послушай, я приеду так быстро, как смогу, хорошо? Не облажайся, Миньярд, держись. Мои племянники выкарабкаются. Они Хэтфорды.       Эндрю не ответил, и Стюарт не давил на него. Он закончил разговор и снова оставил Эндрю наедине со своими мыслями.       На самом деле это было плохим решением, главным образом потому, что он понятия не имел, что делать, пока был один. По крайней мере, больше не знал.       За те годы, что он знал Нила, он дал себе шанс измениться, Эндрю открылся, позволил показать себя. Сначала это был только Нил; больше никого не пускал, он не мог так рисковать. Но оказывается, что устойчивая система поддержки и почти десять лет терапии сделали его более склонным к чувствам, и теперь это было нечто большее, чем просто отталкивание их.       Проблема в том, что в тот момент он ничего так не хотел, как давить, а не чувствовать. Эндрю хотел бы, чтобы это был не он в своём собственном теле. Он хотел бы быть кем угодно, только не самим собой.       Другим людям не пришлось бы сидеть в одиночестве в такой холодной, пустой комнате и надеяться на лучшее, потому что больше он ничего не мог сделать.       Чувство беспомощности было едва ли не хуже пыток, а у Эндрю было много материала для сравнения. Он ничего не мог поделать, его руки были связаны, и хотя он не мог поверить в существование какого-либо бога, Эндрю поймал себя на том, что жалеет, что не потерял ту часть себя, которая поддерживала веру в то, что всё может стать лучше, он жалел, что не может цепляться за веру в то, что милосердное существо не позволит ему потерять то, за что он так упорно и долго боролся.       Неспособность избавить себя от чувства беспомощности и быть неспособным помочь людям, которые были ему небезразличны, словно снова сделало его ребёнком.       Он нажал на глаза ладонями так сильно, что стало больно, и прикусил внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовал металлический привкус на языке.       Прерывистый, полный отчаяния смех вырвался из его горла, и он не смог сдержать его, так что он вырвался на поверхность.       —Мне это не нравится. Это не смешно, Нил. — Убрав руки с глаз, Эндрю вздохнул. Сломанный. Марионетка с оборванными нитями. — Не поступай так со мной. Это не прощание. Ты обещал.       Эндрю было 20, а Нилу 19.       Нил пообещал ему, что не оставил Эндрю, пока Эндрю хочет, чтобы он был рядом.       Нил был лжецом, но он не стал бы лгать о чём-то подобном. Не о том, что нанесло бы такие глубокие раны им обоим.       Эндрю держал глаза закрытыми, вспоминая, как ощущалось сердцебиение Нила на кончиках его пальцев, а также вспоминая, как выглядели сердцебиения девочек на мониторе в кабинете УЗИ.       Это было единственное, что он мог сделать, чтобы успокоиться в собственной голове, когда всё, что он мог видеть — это кровь и смерть.

* * *

      Аарон по-прежнему был не лучшим, когда дело доходило до чтения своего брата, Эндрю всегда был слишком сложным для этого.       Тем не менее, он способен легко читать основные эмоции и знал лучше, чем интерпретировать пустое выражение лица брата как настоящую апатию. Незаинтересованность была искренней, но Аарон научился видеть заботу Эндрю.       Это была одна из причин, по которой он изменился в версию, которая была более терпима к Нилу Джостену, потому что он знал, что Нил был самым важным человеком в мире для Эндрю, и что это не изменится, независимо от того, насколько близки они стали с братом.       Со временем он даже начал ценить присутствие Джостена, ему нравились драки и споры, и он знал, что Нил чувствовал то же самое — не то чтобы кто-то из них признается в этом.       Все выросли с тех пор, как встретились. Не физически, но они достаточно повзрослели, чтобы считать себя королевской семьёй.       И именно поэтому, когда Эндрю позвонил с номера телефона Нила, его голос был хриплым и таким чувственным, Аарону пришлось сдержаться, чтобы не запаниковать. Главным образом потому, что это была одна из редких ситуаций, когда Эндрю протянул руку за помощью и признался, что нуждается в ней — Аарон ни за что на свете не стал бы нарушать такое доверие.       Из того немногого, что его брат объяснил по телефону, Аарон узнал достаточно, чтобы понять, что Эндрю не сможет связаться с кем-либо ещё, поэтому он сделал это сам. Он поговорил с каждым Лисом, пока добирался до больницы так быстро, как только мог — по дороге он заехал в магазин только для того, чтобы купить пачку сигарет. Аарон знал, что Эндрю бросил курить, но что-то подсказывало ему, что в этой ситуации потребуется больше никотина, чем содержится в отвратительной жвачке Эндрю.       Возможно, он нарушил какие-то правила дорожного движения по дороге в больницу, но в тот момент ему было плевать. Всё, что имело значение, это добраться до Эндрю и попытаться помочь, насколько это было в его силах. Возможно, объяснить, что именно врачи говорят о Ниле, и напомнить брату, чтобы он ел или пил, пока он рядом.       Аарон был готов справиться со всем, чтобы Эндрю ни обрушил на него.       По крайней мере, он так думал.       Потому что, даже если Аарон по-прежнему не был лучшим в понимании брата, он всё равно понимал. Пусть и совсем немного.       Поэтому, увидев, каким разбитым выглядел Эндрю, у него немного закружилась голова.       Для любого другого Эндрю, вероятно, выглядел нормальным, не более чем с пустым лицом и мёртвыми глазами. Но Аарон? Он знал лучше, он вырос, чтобы знать лучше.       Эндрю выглядел отчаявшимся, его руки — испачканные красным, также как и одежда и часть волос — дрожали так сильно, что Аарон мог видеть это у входа в зал ожидания. Его глаза были прикованы к белой стене перед ним, и он был так бледен, что, казалось, к его лицу не поступало ни капли крови.       Он выглядел как труп. Аарон вроде как почувствовал необходимость проверить, правда ли он жив.       Однако в этом не было необходимости.       В тот момент, когда Эндрю осознал его присутствие, он встал и подошёл к Аарону, который не шевельнул ни единым мускулом и не издал ни звука; иметь дело с Эндрю было всё равно, что попытаться успокоить дикую кошку, когда малейшее движение, напоминающее угрозу, могло привести к травме.       Эндрю приближался медленными шагами, как будто у него не было сил идти, или он не мог удержать равновесие.       Аарон собирался заговорить, когда Эндрю положил голову ему на плечо и устало вздохнул, Аарон резко закрыл рот и застыл, чтобы брат не отстранился.       Никогда. Эндрю никогда не искал утешения.       Никогда.       Аарон не собирался всё испортить.       — Они мне ничего не говорят. — Раздался грубый голос его брата. Холодный, пустой на первый взгляд, но полный боли, если бы другие только знали, где искать. — Они ничего не говорят мне о них, Аарон.       Он моргнул.       Них?       Эндрю объяснил ситуацию медленно и как мог лучше, что означало растянутые предложения, за которыми следовало долгое молчание.       Когда он, наконец, закончил, Аарон не был уверен, как Эндрю всё ещё держится на ногах.       Беременен, Нил был беременен. Чуть больше четырёх месяцев, двойня.       Дети Эндрю, племянницы Аарона.       К чёрту сигареты, а?       Если бы это была Кейтлин… о Господи, Аарон даже не смог заставить себя открыть глаза. Он не мог представить, что, должно быть, чувствует Эндрю, как сильно он, вероятно, чувствует.       Эмоции всегда были чем-то сложным для его брата, он чувствовал не так, как другие люди, и не показывал этого.       Временами его чувства были тихими, почти апатичными — но Аарон знал, что с Нилом всё было не так. С Нилом Эндрю горел. Он был таким напряжённым, что это пугало.       С того момента, как парень поступил в тот же колледж, что и они, с того момента, как Эндрю увидел этого мелкого грубияна, Аарон почувствовал разницу. Это была, казалось бы, взаимная жгучая ненависть к Эндрю, который защищал Нила даже от малейшего порыва холодного воздуха.       Сначала он злился. Он хотел выколоть Нилу глаза своими ногтями, потому что тот так долго пытался показываться на глазах его брата, но безуспешно, а потом этот грубый и злой сукин сын просто появляется и получает разрешение вторгнуться в жизнь Эндрю.       В эти дни он, вероятно, не мог быть более благодарен Нилу Джостену, вероятно, за все отношения, которые были у них с Эндрю, были благодаря этому придурку.       …и мысль о том, что у него может не быть шанса сказать об этом Нилу, пугала.       Потому что, как бы ему не нравился этот парень в те дни, Аарон знал, что если Нил умрёт, в процессе этого он потеряет своего брата. Он не думал, что Эндрю останется достаточно надолго, чтобы сражаться.       Именно во время одной из их худших ссор Эндрю наконец признался Аарону, как сильно он боролся за свою семью, что, куда бы он ни пошёл, везде кто-то был до него, и что он чувствовал себя незваным гостем, человеком, которого там быть не должно.       Что он тоже испытывал такие чувства к Аарону и Ники, что Нил был его первой настоящей семьёй.       И если Нил и дети умрут, Эндрю будет этого не хватать.       И если Эндрю потеряет их, Аарон потеряет его.       — С ними всё будет в порядке, Эндрю. — Сказал он после нескольких минут молчания. — Джостен слишком упрям, чтобы не выкарабкаться. С ними всё будет в порядке.       С ними всё должно быть нормально.       Ради Эндрю, ради лисов.       Ради себя.       Аарон никогда бы не простил себе, если бы не поблагодарил Нила за то, что тот подарил ему своего брата.

* * *

      Когда прибыли лисы, это было похоже на столпотворение. Через секунду в зале ожидания стало настолько тихо, насколько это было возможно, а затем девять очень безумных людей превратили эту тяжёлую тишину в огромный беспорядок.       Эндрю был благодарен, что его больше не заставляли молчать — он слишком хорошо знал, что такая тишина никогда не сопровождается хорошими новостями — хотя и понимал, что безумная суматоха долго не продлится. Это было лучше, чем ничего, каждая секунда, проведённая в этой меланхоличной тишине, делала слабую надежду, которую он мог найти в своей груди, всё меньше и меньше — но он так устал, что даже не поднял головы на лис, пока Аарон излагал ситуацию.       Отсутствие здравого смысла было неожиданным, это было то, что никогда не могло застать его врасплох. Поскольку лисы были людьми Нила, хотя впервые их встретил Эндрю, в основном они общались с Нилом.       Они стали лучше, но Эндрю всё ещё помнил, каково это было в начале их отношений, когда некоторые из них — в основном Дэн и Элисон — делали всё возможное, чтобы держать Нила как можно дальше от Эндрю, слишком увлечённые тем, как они относились друг к другу в начале, чтобы увидеть, что они оба правда заботились друг о друге.       Это закончилось плохо, оказывается, нельзя так надолго лишать человека семьи и не надеяться, что он не взорвётся, когда намеренно пытается держаться подальше от человека, которого ты хочешь видеть рядом.       И Эндрю говорил не о себе.       Для лисов это был путь обучения, никто из них никогда раньше не видел Нила настолько неуправляемым; с тех пор всё улучшилось. Лисы начали терпеть его, и со временем он им даже понравился.       Но понимание и немедленное принятие, которые воцарились в том зале в тот момент, когда все узнали, что произошло, были немного удушающими.       Он пытался сосредоточиться на разговоре, но было трудно сохранять сосредоточенность в мыслях, тем более они снова и снова возвращались к сцене, когда Нил истекал кровью на траве, прижимая руки к животу и начиная захлёбываться кровью.       Оставаться в своих мыслях в тот момент было больше похоже на пытку, чем на утешение, в них не было уголка, который не был бы заполнен Нилом.       Это были воспоминания о нём, ощущения, которые он вызывал, мурашки там, где соприкасалась их кожа, голос в голове, рассказывающий ему то один секрет, то другой.       Нил, Нил, Нил и ещё раз Нил.       Было трудно оторваться от чего-то, когда он был повсюду.       Эндрю хранил молчание, лишь кивая или качая головой несколько раз, когда ему задали вопрос — на всё можно было ответить только да или нет, потому что Нил заставил своих друзей уделить Эндрю достаточно внимания, чтобы они знали, что в этот момент он ничего не скажет.       Ощущение того, что тебя знают, что тебя не судят и не клеймят неправильно за то, что он просто молчал, очень мало повлияло на то, насколько уязвимым он себя чувствовал.       Насколько он был незащищенным.       — Чувак. — Сказал Мэтт, вырывая Эндрю из мыслей. — Это в духе Нила — устроить нам всем эту встречу в больнице. — Мужчина невесело рассмеялся и прикрыл глаза рукой, откинувшись на спинку жёсткого стула в приёмной. Челюсть напряглась, а кулаки сжались. — Кровавый ублюдок сделает меня седым ещё до того, как мне исполнится сорок.       Между лисами повисло напряжённое молчание, как будто они пытались найти, что сказать, чтобы не нарушить небольшое спокойствие между ними. Все люди в комнате начали переглядываться, ища друг у друга что-то, за что можно было бы ухватиться, какого-то подтверждения того, что скоро всё наладится, что всё не так плохо, как кажется.       Он знал, что этого никто не внушит им.       Он пытался с того момента, как Нил упал.       В конце концов, мало что можно было сделать, чтобы остановить печаль, наконец охватившую каждого из лиса. Не тогда, когда раздался первый всхлип Мэтта, за которым последовал Ники, а затем Дэн.       — Сколько им недель? Дети, сколько недель? — Спросил Ники. Его голос был жалобным и немного плаксивым, глаза блестели, а лицо было мокрым от слёз.       Эндрю глубоко вздохнул, в горле у него так пересохло, что стало больно. Как будто оно пересохло после нескольких часов криков.       Это было неправильно, единственное, что в нём кричало, это его разум, кричавший так, будто это была его вина.       — Двадцать две. — Ответил он, чувствуя себя более измотанным, чем когда-либо в жизни. — Им двадцать две недели.       Шмыгающий звук стал громче, Эндрю закрыл глаза.       Однако картинки никуда не исчезли.

________

      Он не был уверен, как долго они пробыли там, когда появился Стюарт, но Эндрю действительно был не в том состоянии, чтобы думать о чём-то настолько тривиальном.       Нет, он был слишком занят тем, что испытывал абсурдное облегчение при виде этого человека — что было поучительно, но не удивительно. Не тогда, когда Стюарт Хэтфорд был, вероятно, единственным живым человеком, который мог хотя бы представить, что чувствовал Эндрю в тот момент.       Не то чтобы он искал подтверждения своим эмоциям, потому что на самом деле это было не так.       Это был просто факт, что там был кто-то ещё, кто чувствовал ту же бездну под ногами, что и Эндрю. То же отчаяние, ту же тоску, даже если они не были такими сильными.       Нилу также отчаянно нужно было выбраться из этой ситуации, потому что, если он этого не сделает, что-то сломалось бы без шанса на восстановление.       Нилу нравилось постоянно доказывать Эндрю, что он не был одним из тех, кто причинит ему такую боль; Эндрю просто надеялся, что он просто… проснётся и скажет ему и его дяде: «Эй, видите? Я в порядке, вам не нужна вся эта драма.»       Только увидев кого-то, кто облажался так же, как и он, Эндрю понял, насколько сильно заставлял себя не возлагать больших надежд. И это больно, потому что со временем Эндрю научился понимать, что вместо ожидания худшего, это было то, кем Нил помог ему стать, и он не хотел… останавливаться, но мысли о том, что он может потерять всё сразу, было почти достаточно, чтобы вызвать у него тошноту.       Эндрю открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно — Стюарту, когда мужчина приблизился, но не смог издать ни звука. Вместо этого он хватал ртом воздух, жалко демонстрируя отсутствие контроля.       Он чувствовал кровь Нила на каждом дюйме своей кожи, Эндрю не умел справляться с подобным, он не умел держать себя в руках, когда каждая его частичка разваливалась на части, Нил держал его вместе, Нил был тем, кто держал концы сломанных частей Эндрю и соединял их вместе.       Но именно Нил был причиной этого обвала, потому что его там не было, и Эндрю не знал, будет ли он там когда-нибудь снова, и он даже не мог сказать это вслух, опять же, единственному человеку, столь же облажавшемуся, насколько и он.       — Я знаю, ребёнок. — Голос Стюарта вырвал его из раздумий, и Эндрю моргнул. Его челюсть была так напряжена, что причиняла боль. — Мне не нужно, чтобы ты это говорил, я знаю. — Облегчение захлестнуло его, как холодная вода, и горло стало не таким сдавленным. — Оставайся здесь, ладно? Я раздобуду кое-какую информацию, чтобы мы вдвоём могли пойти выпить кофе. — Стюарт нахмурился, его взгляд метнулся к Эндрю. — Я принёс одежду, тебе стоит переодеться.       Настала очередь Эндрю нахмуриться и посмотреть на свою одежду. На нём было пальто Аарона, но под ним всё ещё было много засохших пятен крови, его одежда была покрыта жёсткими корочками, а местами засохшая кровь прилипла к коже.       …и всё же Эндрю не мог и подумать о том, чтобы покинуть это место на достаточно долгое время, чтобы принять душ.       — Это было не совсем дружеское приглашение, Миньярд. Я не хочу, чтобы мой племянник проснулся и увидел, что я не позаботился о тебе, окажи им услугу и отмой всю эту кровь.       Эндрю хотел сказать, что ему плевать на красные пятна, что он не уйдёт, пока не услышит новости, что его ноги налились свинцом, что сама мысль о том, чтобы уйти, равносильна убийству Нила.       — Он прав, Эндрю. — Он удивлённо моргнул и посмотрел на Аарона. Эндрю почти забыл о присутствии всех остальных. Аарон выглядел старше своих лет, его взгляд был таким сосредоточенным и твёрдым, что Эндрю подумал, что, возможно, у него галлюцинации и он смотрит в зеркало. — Позвони мне, если тебе понадобится, чтобы я позаботился о тебе. — Эндрю знал, что подразумевалось «позволь мне сделать это». Он закрыл глаза, ненавидя то, как в такие моменты проявлялось сходство между ним и его близнецом, даже если именно поэтому он практически позвал Аарона сюда. Эндрю знал, что его брат сохранит его целым, пока Нил не сможет вернуться.       Эндрю неохотно кивнул, и тут же в его пространство вторгся Аарон, положив руку ему на плечо, а другую протянув на случай, если Эндрю понадобится поддержка.       Он глубоко вздохнул и схватил брата за руку, что вполне могло стать первым разом в его жизни.

_________

      К тому времени, как ему удалось стереть с кожи каждую корку засохшей крови — это заняло больше времени, чем ему хотелось бы — Эндрю вышел из маленькой больничной ванной и надел вещи, которые принёс Стюарт.       Они были не его, но Эндрю знал, что Стюарт специально принёс ему вещи Нила, чтобы Эндрю мог устроиться немного удобнее, и раздражало то, насколько это казалось правильным. В этот момент Эндрю почувствовал себя лучше, чем когда-либо с тех пор, как они прибыли в это отвратительное место.       Аарон ждал его в коридоре, сосредоточившись на сотовом телефоне Эндрю — который он оставил разблокированным, чтобы Стюарт мог сразу сообщить любые новости, которые он получит — и хмурился от того, что видел.       Эндрю подошёл, давая понять, что он здесь, чтобы брат не испугался, и посмотрел в телефон.       Это была папка, в которой он хранил фотографии картин, которые Нил делал дома или на работе — смотреть на картины в его отсутствие было приятно, это помогало ему чувствовать себя менее уставшим от мира и больше сосредотачиваться на настоящем — или скульптур, которые он начал тестировать. В этом на самом деле не было ничего такого, Аарону нравились работы Нила, он даже посещал с ним несколько занятий, это было место, где они действительно сблизились, но…       Однако то, на что сейчас смотрел Аарон, было чем-то, чего он не ожидал, и не планировал в скором времени возвращаться к этому.       Увидев это, вспомнив, при каких обстоятельствах это было сделано… от этого у него свело живот.       — Я думал, он удалил её, — сказал он, не отрывая взгляда от фотографии картины.       Это была фотография была сделана издалека, но Эндрю всё равно мог разглядеть, как она выглядела: красная и разъярённая, с голубыми глазами, нарисованными толстыми чернильными мазками, которые выглядели такими печальными, что вызывали у него тошноту.       Эндрю возненавидел эту картину в тот момент, когда увидел её.       Нил возненавидел её ещё больше.       — Я не узнаю эту картину. Она хорошая, но какая-то… злая? — Он нахмурился. — Не думаю, что это подходящее слово.       — Попробуй расстроиться и разозлиться, — ответил он, его глаза блуждали по каждому мазку кисти, видимому на фотографии. — Нил тогда только узнал о беременности. Он думал, что я захочу избавиться от плода.       — Ты хотел? — Эндрю посмотрел на него. — Ладно, тупой вопрос.       — Нил не знал этого. Он был в ужасе, едва позволил мне заговорить. Сказал, что если я захочу, чтобы он сделал аборт, он выйдет за дверь нашего дома, и я никогда больше его не увижу, сказал, что не будет злиться, но он хотел ребёнка, и… — Эндрю разжал кулаки, даже не осознавая, что сжимает их так сильно. — И я знаю, что он плохо соображал и был напуган, но… — Он отвёл взгляд от фотографии, чувствуя горький привкус на языке. Нил думал, что Эндрю не захочет иметь с ним ничего общего, и это было неприемлемо. Нил был единственным, кого хотел Эндрю.       …его и девочек.       Его ноги снова налились свинцом, и внезапно одежда Нила не могла скрыть весь его дискомфорт.       Он не знал, что делать без Нила.       — Это причинило тебе боль, верно? Он думал, что ты этого не захочешь.       Эндрю пожал плечами, не совсем довольный такой откровенностью, но всё же отчасти благодарный за то, что его знали.       — Мы никогда не говорили о детях, но я люблю их. Единственное, что меня беспокоило, это то, как это повлияет на мысли Нила.       Потому что, независимо от того, насколько сильное чувство эйфории наполнило сердце Эндрю при мысли о том, что в его жизни появится ещё одна частичка Нила, если Нил сказал бы, что не справится с этим, Эндрю даже глазом не моргнёт.       Он достаточно хорошо понимал необходимость контроля над собственным телом, чтобы говорить какую-либо чушь, и, кроме того, это был Нил. Если бы Эндрю сказал нет, он подрался бы с кем угодно, чтобы сохранить это решение, несмотря ни на что.       Ничто в этом мире не стоило жертвования здоровьем Нила.       Аарон уставился на него яркими, анализирующими глазами, ищущими что-то, Эндрю не совсем был уверен, что именно.       — Ты будешь хорошим отцом, Эндрю.       Ему потребовалось много усилий, чтобы не дрогнуть. Аарон был его братом, да? Это точно и безошибочно. Сукин сын, который всегда бил прямо в горло, у него и Нила было так много общего, что вполне логично с учётом того, что поначалу они так сильно ненавидели друг друга.       Потому что да, Эндрю боялся не стать хорошим отцом, и как он мог быть им? Каждый из его приёмных родителей так или иначе причинял ему боль, он мог по пальцам пересчитать, сколько взрослых и авторитетных фигур не облажались с ним, и был ли хоть какой-то шанс, что он доверял им, когда рос — насколько он может быть хорошим отцом? Он не сможет быть фигурой хорошего родителя.       Эндрю не надеялся на себя.       Но всё же, и Нил, и Аарон посмотрели ему в глаза и сказали, что да, он будет хорошим отцом.       — Ты знал, что Нил любит классику Диснея? Это глупо, потому что в детстве он никогда не смотрел это дерьмо, но теперь он одержим всем. Очевидно, чем старше, тем лучше. — Эндрю сделал фотографии, на которых Нил смотрит Лис и Пёс, Дамбо, Белоснежку и знает все реплики задом наперёд. — Он поёт малышкам песни из фильмов, как будто они уже могут их слышать, и у него это так хорошо получается. У Нила в детстве не было примеров доброты, но он добрый, и он будет хорошим отцом, я знаю это. Но каким буду я? — Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Картина Нила, спящего, прижавшись к нему прошлой ночью, поющего глупую песенку, которая была в одном из фильмов, его голос мягкий и спокойный. Эндрю почти чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле в этот момент. Он… там был весь его мир. Абсолютно каждый кусочек дома, который он построил для себя, и страх, который он испытывал при мысли, что он разрушит это, потому что он не мог быть лучше, душит. — Я не могу причинить им вред. Я не могу.       Эндрю не стал дожидаться ответа своего брата, в основном потому, что он уже знал, каким он будет. Аарон посмотрит на него широко раскрытыми глазами, а затем попытается успокоить его — а Эндрю в этом не нуждался. Он не нуждался в заверениях.       Он знал, что независимо от того, удастся ли ему быть хорошим отцом или нет, Эндрю скорее отрубит себе руки, чем причинит боль одной из своих дочерей в любом случае. Но сейчас это не имело значения, не так ли? Потому что он не был уверен, что в следующий час, если вообще не в следующую минуту, в его жизни всё ещё будет кто-то из этих людей. Эндрю не был уверен ни в чём, кроме того, насколько больно снова зависеть от милости удачи.       Он, по крайней мере, хотел бы иметь шанс узнать, сможет ли научиться быть хорошим отцом.       — Ты бросил курить, Эндрю. — Заговорил Аарон у него за спиной. Эндрю не остановился и не обернулся, он сжал кулаки и продолжал идти. — Ты курил с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать, тебя никогда не волновали те, кто пытался тебя остановить, даже Бетси не смогла. Но ты бросил курить, чтобы твои дочери не подвергались риску. Если хочешь знать моё мнение, это отличное начало.       Эндрю не ответил. Он не сказал, сколько раз просыпался посреди ночи со вкусом дыма на языке, как сильно дрожали его руки, когда он вспоминал ощущение от курения, как Эндрю почти на два месяца запретил в своём доме любые напитки, отдалённо напоминающие кофе, потому что даже запах заставлял его нервничать.       Он ненавидел себя за то, что не мог контролировать эту зависимость, но, чёрт возьми, он не собирался позволить этой дряни навредить его дочерям.       Он натянул кольцо на цепочке у себя на шее.       Его зависимость не имела значения, теперь это казалось бессмысленным, потому что, если Нил не выкарабкается, возвращение к курению было бы наименьшим вредом, которое Эндрю мог сделать.       Они шли быстро, пока не добрались до зала ожидания, где были все остальные, там была медсестра, и она выглядела… расстроенной тем, что Стюарт говорил ей.       Стюарт тоже не был счастлив, он мог сказать это по морщинам на лбу и по тому, как его большой палец был спрятав в ладони, это был один из способов Нила успокоиться, прежде чем вцепиться кому-нибудь в горло, Эндрю узнал бы это за километр.       Он ускорил шаг, ему не нравилось, что выражение лица медсестры с каждой секундой становилось всё более мрачным.       Когда они прибыли, это было как раз вовремя, чтобы услышать, как женщина говорит, что кто-то там не имел законного права знать о ситуации с «пациентом». Эндрю не нравилось слышать такое о Ниле, но ещё больше ему не понравилось, когда женщина отвела взгляд от Стюарта и уставилась на Эндрю, и на её лице появилось выражение, которое он хорошо знал.       Осуждение.       Из-за чего? Потому что он и Нил мужчины? Потому что Нил транс? Или это из-за беременности Нила? Если бы это было так, Эндрю перерезал бы горло женщине прямо там, он бы даже не подумал об этом раньше—       Но именно тогда он осознал.       Это была та медсестра, которая сопровождала его, когда он прибыл с Нилом, та же медсестра, которая видела, каким грязным и окровавленным был Эндрю, которая видела шрамы Нила и которая, вероятно, просмотрела его медицинскую карту и историю болезни.       Она, вероятно, думала, что Эндрю виноват в том, что произошло. И хуже всего было то, что она была права, она была права, и осознание того, что он был не единственным, кто так думал, поразило его, как мчащийся поезд.       Было легче притворяться, что вины нет, когда это был всего лишь один голос в его голове.       — Он партнёр моего племянника, отец моих племянниц. Я не собираюсь принимать никаких чёртовых решений, пока он не скажет да. Теперь идите за чёртовым доктором, пока я не сжёг эту больницу дотла. — Эндрю не пошевелился, когда Стюарт повернулся к нему, не пошевелился, когда он приблизился, не пошевелился, когда мужская рука зависла над его плечом, не касаясь. — Ребёнок, дыши.       Ребёнок.       Это заставило Эндрю заставить свои лёгкие снова работать, ведь так Стюарт называл Нила, когда пытался быть милым и не знал как, Эндрю видел это несколько раз, но на него это никогда не распространялось.       Не то чтобы это имело значение. Но в тот момент это был хороший способ напомнить ему, что ему нужно оставаться сосредоточенным.       Никто из них не произнёс ни слова, пока они ждали доктора, каждый был слишком напряжён для этого, сердце Эндрю билось так быстро, что он чувствовал пульс в пальцах ног, в голове прокручивая всю последовательность Пи, которую он запомнил, что угодно, чтобы он мог оставаться в реальности и был готовым к встрече с Нилом, что бы это ни было.       Прошло около двух минут, но с таким же успехом мог пройти год, прежде чем медсестра снова появилась, на этот раз в сопровождении высокого мужчины с суровым лицом лет пятидесяти, в безупречно чистом белом халате, с седыми волосами и поджатыми губами.       Очевидно, медсестра поспешила поделиться своими мыслями о случившемся — от этого по спине Эндрю пробежала волна мурашек, он не… хотел бы, чтобы Нил оказался в руках таких безразличных врачей.       Это был Нил, человек, который не пытался разрушить стену, которую Эндрю возвёл вокруг себя, но человек, который, кирпичик за кирпичиком, получил право разрушить весь этот барьер.       У Эндрю не было никакой защиты от Нила, включая ситуации, подобной этой.       А потом появились девочки. Им даже не требовалось разрешения, у них был неограниченный доступ к израненному сердцу Эндрю с того момента, как он узнал об их существовании.       — Мистер Хэтфорд, полагаю? — Позвал доктор, и Эндрю моментально возненавидел его. У него по коже побежали мурашки при звуке его голоса, желудок скрутило от того, какими апатичными были его глаза, руки затряслись от гнева, поднимающегося в каждой клеточке его тела, когда этот человек хотя бы смотрел на него. — Я доктор Миллер, я несу ответственность за вашего племянника. — Эндрю подошёл, отчаянно нуждаясь в любой информации, неважно, узнают ли они его, Эндрю не заботился о том, чтобы быть незаметным, он просто хотел знать. — Я здесь для того, чтобы решить, что делать с—       Эндрю больше не мог ждать, он должен был узнать.       — Как он? Как они? — Скажи что-нибудь, чёрт возьми, просто скажи что-нибудь было единственным, что было у него на уме.       Мужчина смотрел на него полсекунды, прежде чем вздохнуть.       — Только близкие родственники имеют право спрашивать о состоянии пациента, пока мы до сих пор не стабилизовали его состояние. Согласно записям мистера Джостена, его единственный близкий родственник, это его дядя.       Эндрю готов к борьбе, всегда готов. Если у него не было доступа к информации, он крал её, если он не мог украсть, он платил тому, кто мог. Ему было всё равно, это был просто Нил. Нил и девочки просто следили за тем, устоит их мир или рухнет.       Будет ли Эндрю жить со своей семьёй или проверит, сколько боли сможет выдержать его тело, прежде чем сдастся.       Затем он выпятил грудь, и шагнул вперёд, готовый разорвать этого человека, если понадобиться.       Однако перед его лицом появилась рука, когда он готовился сделать ещё один шаг. Эндрю посмотрел на Стюарта и почти увидел Нила, это нервировало, из-за чего его затошнило.       Стюарт выглядел пиздецки разъярённым.       — Этот мальчик — партнёр моего племянника, он отец детей, которых носит мой племянник, он такой же член семьи, как и я, поэтому я предлагаю вам относиться к нему с уважением, которого он заслуживает, иначе, боюсь, у вас будут проблемы.       Доктор нахмурился ещё сильнее, но кивнул.       Краем глаза Эндрю увидел приближающуюся фигуру, он обернулся и увидел, что Рене стоит, протянув руки, как будто хочет дотронуться до Эндрю, нахмурив брови. Он знал, что Рене волнуется, но она держалась на расстоянии, чтобы не давить на него.       Эндрю покачал головой, но это не сняло напряжение с плеч женщины.       — Хорошо. — Доктор прищурился и выпятил грудь. — Я здесь, чтобы обсудить ситуацию вашего племянника с вами и… — Он посмотрел на Эндрю и прищурился, — его партнёром. В настоящее время он всё ещё находится в операционной, мы пытаемся остановить кровотечение неинвазивными методами из-за беременности, но, похоже, это неэффективно, поскольку извлечённая нами пуля, похоже, застряла в четвёртом ребре и разлетелась осколками в разные области. В его лёгких небольшое кровотечение, а частички костей застряли в различных областях. Я здесь, чтобы обсудить более агрессивный метод операции.       Более агрессивный, подумал Эндрю, и кровь застыла в его жилах. Он вспомнил информацию, которую он узнал, когда Аарон учился на подготовительном курсе медицины. Агрессивные методы приводили к более высокому проценту летальных исходов, больше шансов, что… что-то пойдёт не так из-за простой ошибки.       Эндрю затаил дыхание, прислушиваясь к стуку собственного сердца, отдающегося в ушах.       — О каком методе идёт речь? — Голос Стюарта был глубоким, твёрдым и требовательным. Он казался непоколебимым, что было хорошо, потому что Эндрю снова почувствовал себя ребёнком. Нет сил бороться, нет надежды, больно. Просто ожидание боли, которая неизбежно вернётся.       — Мистер Джостен довольно ослаблен, мы пока держим его в состоянии, подобном искусственной коме. Его сердцебиение достаточно медленное, чтобы не было кровотечения, но это ограничивает радиус наших возможностей, и продлевает время операции. И чем дольше он будет на операционном столе, тем опаснее это будет для мистера Джостена.       — Тогда что вы предлагаете?       Доктор посмотрел на Стюарта, вздохнул и протянул планшет.       — Если мы удалим плоды, нам будет легче стабилизировать состояние вашего племянника. Вам просто нужно поставить подпись здесь, чтобы мы провели процедуру.       Эндрю почувствовал себя так, словно его столкнули с края здания. Воздуха в его лёгких не осталось, осталась только нарастающая боль в груди.       Нет, прошептал Эндрю про себя. Казалось, что земля ушла у него из-под ног, там была просто бездна, бесконечная темнота и ощущение падения. Ледяная вода хлынула в его лёгкие и вызвала панику.       Нет, нет, нет, нет       Он едва заметил, как все лисы разом вскочили, начиная кричать или пытаясь дотянуться до него, не заметил, как Рене приблизилась широкими шагами, а Аарон начинал краснеть и плеваться медицинскими протоколами, не видел, как Стюарт замер.       Это были просто слова, которые крутились у него в голове снова, и снова, и снова.       — Что-то случилось с детьми? Представляют ли они опасность для моего племянника?       — Ну, нет. — Ответил мужчина, игнорируя всех в зале. Лисы стали приближаться ещё быстрее, а медсестра, которая была с ними, едва успевала их ловить. — Но мы смогли бы быстрее привести его в стабильное состояние, если бы смогли вскрыть его ниже живота.       — Вы выражаетесь недостаточно ясно, ответьте мне; будет ли жизнь моего племянника в опасности, если не прерывать беременность?       Доктор из стоицизма перешёл к смущению, а затем к ярости.       Эндрю увидел, как мужчина раздулся от гнева, он выпятил грудь, высоко подняв голову, морщины на лбу стали более явными, губы поджаты, руки ещё крепче вцепились в планшет.       Это был гнев.       Этот человек был зол, что они не приняли его предложение. Зол на Стюарта за то, что тот не позволил ему забрать малышек.       — Мистер Хэтфорд, я знаю, это должно вас шокировать, но я занимаюсь этим более тридцати лет, и хотя мистер Джостен не сильно рискует своей жизнью, я знаю, о чём говорю. Кроме того, кто-то в… положении мистера Джостена, вероятно, не слишком возражал бы. Я полагаю, что беременность была не очень хорошо им воспринята, верно? Или… — взгляд доктора вернулся к Эндрю, — партнёром.       Мир Эндрю замер и погрузился в тишину.       У них в доме появился новый гардероб.       Он был забит детскими вещами, о предназначении некоторых из которых они понятия не имели. У них были слюнявчики, мягкие игрушки, прорезыватели, одеяльца и так много детских вещей, что, честно говоря, было смешно.       У них была новая кроватка, хотя они собирались купить другую, и звёзды по всему потолку.       У них были заглушки для розеток, хотя они знали, что потребуются месяцы, прежде чем дети начнут ползать по полу, и они избавились от всех острых краёв столов и шкафов в доме.       Эндрю практически видел Нила, спящего у него на груди, одна из пар купленных туфелек всё ещё лежала рядом с ними на кровати. Нил выглядел таким умиротворённым, что Эндрю не мог оторвать от него взгляда. Его рука была прямо на животе Нила, и он почти мог представить, как там бьются сердца девочек.       В тот вечер Нил спел песню, и Эндрю запомнил каждую ноту, потому что когда-то споёт эту же песню для Нила и их дочерей.       Будучи более желанными, они, вероятно, никогда в жизни не захотели бы ничего большего.       — Ты больше не прикоснёшься ни к кому из них. — сказал Эндрю. Его голос был низким, а горло болело. — Ты и близко не подойдёшь к моей грёбаной семье.       Как он посмел?       Сказать, что Нил был в положении, когда он просто был тем, кем он был, и боролся за то, чтобы быть этим человеком.       Сказать, что они не хотели своих дочерей.       Он смотрел на Эндрю так, словно был уверен, что Эндрю собирается причинить им боль.       Его кровь вскипела так же быстро, как вялость овладела его телом. Гнев был сильным, знакомым чувством, с которым он мог справиться без каких-либо проблем.       Гнев был лучше, чем беспомощность, которую он чувствовал с тех пор, как услышал выстрел, и он хранил это в своём сердце. С каждой секундой гнев становился всё сильнее.       — Простите? Вы не имеете права—       — Я не буду повторять. Если вы снова попытаетесь приблизиться к Нилу или моим дочерям, это будет последнее, что вы сделаете.       Доктор выглядел шокированным тем, что сказал Эндрю, как будто не верил, что ему угрожают. И это было не так, Эндрю не угрожал, он пообещал, и если этот ублюдок ещё раз приблизиться к Нилу ближе, чем на тридцать футов, он будет тем, кто раскроет свои карты.       — Кем вы себя считаете, преступником—       — Он Эндрю Миньярд. Человек, к которому ты проявлял неуважение последние несколько минут, и человек, который приставит нож к твоему горлу, если ты не будешь делать в точности то, что он говорит. — Перебил Стюарт. Его голос звучал злее, чем Эндрю когда-либо слышал от него, но он не отводил взгляда от доктора. Эндрю не любил оставлять угрозы незамеченными. — Это значит, что если я не всажу пулю первым, ты не будешь знать, с кем играешь в Бога, грёбаный мудак, ты только что похоронил свою карьеру. — Стюарт повернулся к Эндрю, и он наконец-то смог разглядеть выражение его лица. Он был красным, его глаза были воплощением насилия, а на подбородке была чёткая линия, которая, как Эндрю знал, была вызвана силой, с которой он сжал зубы. Опять же, Стюарт был единственным, кто понимал, насколько Нил был… всем. Если кто-то и был так же зол, как и он, то это был дядя Нила. — Что тебе нужно, ребёнок?       Что Эндрю было нужно?       Ему нужен был Нил. Так сильно, что он едва мог дышать. Ему нужно было вернуться в прошлое, ему нужно было отправиться домой, ему нужно было отдать эти чёртовы кольца, ему нужно было не знать, как неприятный вкус сожаления ощущается у него на языке, ему нужно было быть тем, в кого попал этот грёбаный выстрел.       Эндрю открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но если бы он это сделал, он бы взорвался, он бы закричал так, как никогда раньше не кричал, потому что всё болело.       Он знал боль, знал, каково это — быть разорванным на части ночь за ночью, каково это — быть таким одиноким, что казалось, лучше уже никогда не будет.       Эндрю знал, на что похож этот холод, приходящий с отчаянием, это леденящее чувство, проникающее в кости и пробегающее по каждому нервному окончанию.       Он знал, на что это похоже, но никогда такого не было. Никогда так сильно не болело, никогда не было так тяжело.       Эндрю никогда не чувствовал себя таким замёрзшим.       Поэтому, когда он понял, что не может заговорить, не сломавшись, он ушёл. Он развернулся, даже не ответив Стюарту, и выбежал из больницы.       Несколько минут назад мысль о том, чтобы покинуть больницу, казалась ужасающей; теперь при мысли о том, чтобы остаться, ему хотелось вылезти из собственной кожи.       Эндрю плохо разбирался в чувствах, их у него было много, и он понятия не имел, как с ними обращаться — как держать их под контролем, поэтому он предпочитал ничего не чувствовать. Это работало раньше, он хотел бы, чтобы это сработало и сейчас.       Но не было никакого способа, чтобы он ничего не чувствовал после Нила, этот ублюдок заставил его самоконтроль рухнуть, как будто нить, отделяющая его от эмоций, была разорвана прикосновением Нила.       Эндрю ненавидел его.       Он любил его.       Эндрю хотел, чтобы он ушёл из его жизни.       Он не мог жить без Нила.       Это было как дыхание, естественное, которое невозможно остановить. Иметь Нила всегда было так правильно, что Эндрю забыл, каково это — не иметь его.       Без Нила не было никакой грёбаной жизни.       Он выбежал из больницы в первый попавшийся переулок, в этот момент желудок предал Эндрю, и ему пришлось наклониться, чтобы его вырвало.       С болью в горле и слезами в уголках глаз он пытался сдержать свои эмоции, сосредоточившись только на своём гневе. Гнева было так много, что он бурлил, практически просачиваясь сквозь поры.       Эндрю выпрямился и попытался облегчить эту муку единственным известным ему способом: причинить боль.       Самому себе, кому-то другому, неважно. Ему просто нужно… причинить боль.       После первого удара кулаком о стену он уже почувствовал жжение в костяшках пальцев, а после второго его рука была практически неподвижна.       Только после пятого удара, когда его рука уже была красной, а костяшки пальцев разбиты, кто-то остановил его от продолжения.       Эндрю застыл на месте, но расслабился, когда узнал шрамы на этой руке. Его горло сжалось, но он сумел выдавить из себя:       — Я не ожидал, что ты придёшь.       Ему не нужно было смотреть на Рене, чтобы понять, что она улыбается.       — Я подумала, что буду более полезна в этой ситуации, чем твой брат или Стюарт. — Потому что Рене понимала. Необходимость разрушать, причинять боль, сосредотачиваться на чём угодно, кроме этого чувства, которое съедало заживо. Она понимала. — Я нужна тебе?       Чувствуя, что он не сможет снова заговорить, даже если попытается, Эндрю просто выпрямился. Напряжённые плечи и гибкие ноги, руки прижаты к лицу, чтобы избежать удара по глазам, которые могли ослепить его, и кулаки, готовые нанести удар.       Рене, занявшая позицию напротив него, была бесконечно более подвижной, гибкой. Та, которая отдавала предпочтение скорости, а не силе, уклонению, а не атаке.       Эндрю колебался.       Это была блядская боевая стойка Нила.       Рене сделала это специально, она не дралась, как Нил, она дралась, как Эндрю. Она наносила сильные удары и заканчивала конфронтации тяжёлыми ударами.       Он стиснул зубы и бросился вперёд, немного злее, чем секунду назад, и наполовину безумный, увидев так много от Нила в этой позе.       Очевидно, его первой ошибкой было отсутствие концентрации, и он почувствовал это рёбрами, когда Рене увернулась от его удара и сильно ударила его по рёбрам.       Эндрю на секунду пошатнулся, прежде чем снова двинулся, отказываясь останавливаться на малом, и снова сделал выпад — ударил Рене локтём в живот и попытался наступить ей на ногу. Однако именно Рене научила Эндрю всему, что он знал об уличных боях, поэтому ей было легко двигать ногами так, чтобы заставить его споткнуться.       Боль отдавалась в левом глазу и челюсти, там, где сильные удары коснулись кожи, Эндрю также был уверен, что прикусил внутреннюю сторону щеки и губу.       Они сражались несколько минут — даже если казалось, что прошли часы — и с каждым ударом гнев Эндрю ослабевал.       Это привело его в отчаяние и сделало небрежным, потому что без гнева оставались только беспомощность, боль, хрупкость. Без гнева Эндрю сломался бы.       Его ноги были слабыми, лицо болело, пальцы пульсировали так сильно, что, казалось, вот-вот отвалятся. Эндрю был чертовски измотан.       Тем не менее, он заставил себя продолжать, даже если он больше не бил Рене. Если он остановится, ничего хорошего не произойдёт, не сейчас, когда он так близок к тому, чтобы позволить всему в конце концов обрушиться на него.       Не тогда, когда Нил был так далеко, когда казалось, что Эндрю не сможет до него дотянуться.       Стиснув зубы, он попытался нанести ещё один удар, но у Рене, похоже, были другие планы. Она схватила его за запястье и вывернула так, что он упал на колени.       Лезвие складного ножа приставлено к его горлу, её карие глаза смотрели на него.       Рене даже не вспотела.       — Ты проиграл. Конец. — Эндрю глубоко вздохнул, всё, что удерживало его в вертикальном положении, полностью исчезло из его головы, и он рухнул, перенося весь свой вес на колени и практически сидя на них. Его глаза горели, голова болела, в горле пересохло. — Оставь это, Эндрю.       Его скоро снова стошнит. Предпочтительно на Рене.       — Я не могу этого сделать. — Он выругался. Она должна была знать, она была такой же, как он, Рене должна была знать, что Эндрю не мог это просто так оставить.       — Ты можешь, — мягко ответила она. — Ты не можешь продолжать так задыхаться, это вредно для здоровья, ты только вредишь себе.       Что-то в нём сломалось.       Что-то горячее и уродливое, злобное существо, чьи когти так глубоко вонзились в сердце, что Эндрю не мог сказать, где это начиналось и где заканчивалось.       Это было чувство вины.       — Кого это волнует? — И он искренне спрашивал об этом, Эндрю, конечно, было всё равно. Не в той ситуации, не тогда, когда его семья попала в беду из-за последствий его действий. — Я чуть не убил его. Я чуть не убил их всех, кого это волнует?       — Меня. Бетси, тренера, твоего брата, Стюарта. — Рене наклонилась, оказавшись лицом к лицу с Эндрю, и сунула складной нож в задний карман. — Нила.       Нет.       — Ему может быть всё равно, потому что его здесь нет, и это моя грёбаная вина! — Он закричал. Эндрю не знал, что всё ещё способен так громко кричать, он даже не подозревал, что всё ещё способен на это. Но это было правильно, поэтому он сделал это снова. Это было похоже на то, как горячая лава стекала по его горлу, ощущение того, что он так уязвим, ползало под его кожей, как тысячи насекомых. Эндрю чувствовал себя мертвецом, одетым в кожу живого. — Я поставил его в такую ситуацию, если бы не я, он был бы здесь.       — Ты не стрелял из этого пистолета, Эндрю. — ответила Рене, воплощение спокойствия, совершенной собранности, как будто ничто не могло поколебать её.       Это было забавно. Так, так забавно.       На самом деле, он не прикасался к пистолету, не намеревался даже прикасаться к Нилу.       Нет, он сделал гораздо худшее.       — Нет, я дрался. Я дрался с этим сукиным сыном, я отбивался. — Он усмехнулся, что-то нарушило тишину. Это было неправильно, он ненавидел этот звук, ненавидел вибрации, проходящие через него, как через раскалённое железо, ненавидел то, насколько знакомо это звучало, насколько мёртвым был звук. — Мне следовало бы знать, что лучше не реагировать, когда кто-то сильнее меня пытается отобрать у меня вещи, которые ему не принадлежат!       Может и хорошо, что он уже сидел на земле, потому что в тот момент, когда Эндрю понял, что сломался, он не думал, что сможет встать.       Все трещины на тонкой стене, отделяющей его от волны горя и печали из-за того, что произошло в тот день, рушится со всех сторон — всё это было связано с прошлым, с тем, что он когда-либо хотел в один миг, а в другой всё это было почти отнято у него таким глупым образом, всё разом свалилось на него, лишив его возможности выдержать тяжесть собственной совести.       Дыхание застряло в горле, из него вырвался всхлип, и Эндрю прижал рубашку к сердцу, каждый удар которого болью отдавался в его венах.       Это должен был быть я, прошептал его разум, и его тело кивнуло.       Это он должен был быть с пулей в грёбаных рёбрах.       Это он должен был бороться за свою жизнь.       Это он должен был пролить кровь.       Это должен был быть он.       Горячие и обильные слёзы потекли из его глаз, когда он изо всех сил пытался дышать, его лёгкие сжимались и болели, они ощущались хрупкими, как бумага. Его не удивило, что он заплакал, его удивило то, насколько горячими были слёзы, как кислота. Как эта слабость съедала его заживо, и он понятия не имел, как остановить всё это.       — Я потерпел неудачу. Почему это не мог быть я? — Прошептал он Рене, не в силах говорить громче. — Я никогда не говорил ему, как сильно я люблю эти блядские кольца, Рене.       Ему показалось, что он услышал, как кто-то произнёс его имя шёпотом, но, в конце концов, это могло быть просто его воображение или начало кислородного голодания, потому что Эндрю не мог дышать, всё было слишком тусклым и в то же время слишком ярким. У него закружилась голова, и всё, что он мог слышать, это как Нил задыхался, всё, что он мог видеть, это кровь, пачкающую его одежду, и образ Нила, защищающего свой живот, казалось, пронзал его снова и снова. Голубые глаза широко раскрыты от ужаса, он что-то шепчет девочкам, скручиваясь и пытаясь оставаться в безопасности.       Всё потому, что Эндрю отреагировал, потому что он был недостаточно хорош, чтобы промолчать.       Кого волновали кольца? Они были дешёвыми, они могли купить новые, они могли вернуться в Нью-Йорк в то же время года и, возможно, получить кольца, идентичные этим.       Но потом Эндрю вспомнил выражение лица Нила, когда ему удалось выиграть пару, держащего эти чёртовы кольца так, словно они были лучшим призом в миру, глупую ухмылку на его лице, когда он видел цепочку, свисающую с шеи Эндрю. Он не хотел, чтобы это стёрлось из-за потери памяти.       Сейчас это тоже не имело смысла, так как он гораздо больше боялся потерять Нила.       Всё плохое случилось потому, что он этого хотел. Он хотел кольца, он хотел Нила, он хотел девочек, он хотел семью.       Эндрю хотел, и хотел, и хотел.       Он так многого хотел, а теперь всё потерял.       Для него снова ничего не было, как и никогда не будет, потому что Эндрю не создан для того, чтобы хотеть и получать то, чего он хотел.       Он почувствовал, как его обхватили руки, и мгновенно попытался отстраниться, прикосновение обожгло его, как кислота, и он зашипел от прикосновения — но руки не удерживали его, они отпустили его и мягко остановились в нескольких дюймах от его плеч. Эндрю моргнул, ещё больше слёз потекло по его лицу, пока они не упали на землю.       Это была Рене.       Она всё ещё улыбалась, но выглядела грустной, ещё печальнее, чем раньше.       Она медленно убрала руки с плеч Эндрю и раскрыла объятия в приглашающем жесте.       Он снова поперхнулся воздухом, комок в горле был таким плотным, что причинял боль. Это был не первый раз, когда Рене предлагала ему объятия — она всегда была более чем готова предложить утешение, предложить привязанность, всё то, чего у него никогда раньше не было — но, безусловно, это был первый раз, когда Эндрю рассматривал эту возможность.       Что-то, должно быть, промелькнуло на его лице, потому что Рене развела руки ещё шире и улыбнулась.       — Я буду обнимать тебя. — сказала она. — Ты сможешь выпустить это наружу. Я не позволю тебе развалиться. — Рене закрыла глаза, но замерла, готовая заключить Эндрю в объятия. Как будто она привыкла делать это для него. — Это не твоя вина, Эндрю. С Нилом всё будет в порядке, с твоими дочерями тоже всё будет хорошо. Сегодня ты не умрёшь.       Эндрю чувствовал себя вулканом, готовым к извержению. Готовым уничтожить всё на своём пути и самого себя.       Стихийное бедствие, происходящее в замедленной съёмке.       Он снова был Помпеем, кровью, пеплом и огнём. Это была смерть, разрушение и траур.       Эндрю был вулканом, городом и людьми.       Он окаменел в собственном страхе, статуя, созданная из обломков его собственной боли, и он был близок к смерти, потому что не мог достаточно быстро убежать от собственных чувств.       Он не мог убежать, он не мог дышать, он не мог спрятаться.       Сегодня ты не умрёшь.       Но он чувствовал это, чувствовал, что вот-вот умрёт, как будто каждая секунда была его последней.       Эндрю чувствовал, что умирает.       Глаза Рене по-прежнему были закрыты, когда он приблизился и позволил обнять себя, сжав в кулаках воротник пальто женщины.       Когда руки легли ему на плечи, он почувствовал, как рушится последний барьер. Печаль обрушилась на Эндрю с силой автомобиля, своего рода предчувствие скорби, безнадёжность, настолько сильная, что смыла всё остальное, что он мог чувствовать.       Не было ни гнева, ни боли.       Только… печаль.       Слёзы стали тяжелее, как будто каждая новая дорожка, проведённая по его щекам, несла в себе боль от одного из шрамов на сердце Эндрю.       Было больно осознавать, насколько перспектива потерять Нила была необходима Эндрю, чтобы осознать, каким он был без него.       Он был никем.       Ему не нравилось то, что это было настолько ценным, что он упрямо пытался снизить ценность, чтобы ему не было так больно, когда это у него отнимут. Это было не похоже на ничто Нила, на ничто всего, на ничто, которое стоило каждой секунды и заставляло каждую клеточку его тела благодарить его за то, что он прожил достаточно долго, чтобы наконец узнать, что такое счастье.       Это было совсем не похоже на то, каким Эндрю был раньше. Апатичное существо, без планов, без мечтаний, без амбиций. Чёрная дыра, которая всасывала в себя всё вокруг, которая поглощала свет, пытаясь сделать себя немного менее холодной, и которая каждый раз терпела неудачу, потому что его самого по себе было недостаточно, чтобы согреться, не крадя у всех остальных.       Разрушенное существо, которое едва ли знало, что оно живо.       Без Нила Эндрю был никем.       Он чуть крепче вцепился в одежду Рене и зарыдал.       Эндрю наконец сломался, позволив своим швам разойтись и всей боли просочиться сквозь трещины.       Он плакал так, как не позволял себе с тех пор, как был ребёнком, с тех пор, как понял, что хранить всё безопаснее, что никогда не наступит дня, когда он не решит спрятать эту хрупкую часть.       Он ошибся на этот счёт, но это не было сюрпризом. Эндрю долгое время ошибался во многих вещах.       Это моя вина, ему снова захотелось прошептать это, но он забыл, как говорить. В этой фразе чувствовалась фальшь, она была горькой на вкус, и Эндрю почему-то знал, что Нил убьёт его за это.       Так что Эндрю сделал то, что мог, и выпустил это.       Эндрю не хотел быть Помпеем, у него были люди, которых нужно было уберечь от разрушения, он не мог позволить себе превратиться в пепел самого себя.       Но блять, это больно. Это так больно.       Он не сдвигался с места, пока не выплакался так, что у него защипало в глазах и они опухли, но его разум был настолько ясен, насколько это возможно в подобной ситуации.       Сегодня ты не умрёшь, — сказала Рене. Она знала, что если Нил выживёт, Эндрю так или иначе последует за ним. Но этого не должно произойти.       Нил справится, девочки справятся.       Эндрю распустил последнюю нитку шва и почувствовал, как надежда окутывает его, как тяжёлое одеяло.       Эндрю был атеистом, из-за его жизни ему было чрезвычайно трудно поверить, что высшее и доброжелательное существо будет смотреть на него свысока и позволять ему страдать снова и снова — в конце концов, он пришёл к выводу, что если Бог и существует, то он мелочный ублюдок. Но в этот момент? Он умолял, умолял исполнить его желание, Чтобы, если Бог существует, он услышал его.       Чтобы с Нилом всё было хорошо.       Чтобы с девочками всё было хорошо.       Чтобы никому из них не пришлось умереть в этот день.       Так что Эндрю пообещал себе, что когда Нил выкарабкается, Эндрю скажет, как сильно ему нравятся эти блядские кольца.

________

      После того, как Эндрю вышел из того переулка, он вернулся в больницу и сел на неудобный стул у входа в зал ожидания, не сводя глаз с двери, и не собирался уходить.       Никто не прокомментировал то, как он выглядел, насколько дерьмово он выглядел или почему у него были такие красные глаза; фактически, никто, кроме Стюарта, Аарона и Би — которых позвали для эмоциональной поддержки Эндрю — не дали ему возможности взглянуть на это ещё раз. На самом деле, он был почти благодарен, хотя и знал, что, вероятно, это влияние Рене, которая нависала над Эндрю и пялилась на любого, у кого могло возникнуть хоть малейшее искушение открыть рот.       Вскоре после прибытия Стюарт сообщил Эндрю, что Нилом занимается новый врач, которая прошла ординатуру по акушерству, но также была отличным хирургом-травматологом. Больница практически сама подобрала её, что заставило Эндрю задуматься, что именно сделал и сказал Стюарт, и как далеко он раскрыл свой карман, что все в этом проклятом месте практически вылизывали пол, по которому он ходил.       Не то чтобы это имело значение, потому что единственная информация, которая нужна была Эндрю, которую он хотел знать, это как долго Нил ещё пробудет на операционном столе.       Максимум три часа.       Эндрю смотрел на чёртову дверь три часа, и каждую минуту он просто продолжал задаваться вопросом, какого хрена этот ублюдок делал всё время, если травмы Нила, по-видимому, можно было вылечить так быстро.       Конечно, часть его — логичная часть, та, благодаря которой он не содрал кожу, когда упал в том грязном переулке — знала, что это, вероятно, продлится всего три часа, потому что они завершат все предыдущие процессы того, что они делали с Нилом, но знать и осознать — разные вещи.       Заново учиться дышать и то, насколько хорошей была его память при воспроизведении каждого момента, который он запомнил о Ниле, было не таким уж хорошим времяпрепровождением, когда он был так встревожен. Потребовалось три часа, чтобы шаг за шагом разобраться, где, что пошло не так, подумать о стольком, в то время как его разум был совершенно пуст. Каждая минута длилась как годы, столетия, вечность.       Эндрю много раз думал о том, чтобы закрыть глаза и попытаться немного поспать, но он знал, что его ждёт, когда он провалится в сон, и он не был готов снова увидеть весь этот красный. Так что он не спал только из-за страха и чистой силы воли.       — Он не выйдет из операционной быстрее, если ты продолжишь пялиться так, словно можешь выломать дверь. — Эндрю вздрогнул, настолько сосредоточившись на одной точке в зале, что практически забыл обо всех людях, которые там находились. Стюарт был рядом с ним, рукава его рубашки были закатаны до локтей, волосы растрёпаны, глаза прикованы к нему. Эндрю пожал плечами. — С ним всё будет в порядке, ребёнок. — сказал он, но на этот раз более низким тоном. — Со всеми тремя.       Эндрю стиснул зубы, поддавшись надежде, ведь продолжать надеяться на лучшее означало, что ему приходилось постоянно поддерживать это тёплое пламя в своей груди, подпитывая его мыслью о том, что в кратчайшие сроки всё наладиться, что всё будет хорошо, что с ним всё будет в порядке. Что ему не нужно бояться.       С каждой секундой он верил всё больше. Это само по себе было достаточно опасно, и ему не нужно было говорить об этом с Стюартом.       — Я поверю в это, когда появится твой прекрасный новый врач и скажет мне прямо в лицо, что я не облажался.       Повисло напряжённое молчание, прежде чем Стюарт вздохнул.       — Ты не облажался. — Эндрю усмехнулся.       — Твой племянник с тобой не согласен.       — Мой племянник орал бы на тебя до потери голоса, если бы услышал, как ты говоришь подобные глупости. — Он был тих. — Этот мальчик живёт ради тебя, Эндрю Миньярд, он обожает тебя, ничто в его жизни не делает его счастливее, чем видеть твоё тупое лицо. — Как только он это сказал, прилив энергии Эндрю иссяк. Стюарт был чертовски прав, и он знал это, но от этого становилось только хуже. — Этот мальчик мой сын, Эндрю. И он мой во всём, кроме крови. Но честно? Я думал, что увижу, как он умрёт. Абрам был настолько приучен к жизни, полной бегства, выживания, что он не знал, как жить дальше. — В Стюарте было что-то от Нила, когда он смотрел так, что невозможно отвести взгляд, держа в ловушке столько, сколько он захочет. Раньше Эндрю приходил в ужас от этого, от того, что его так близко видел кто-то, кто правда уделял ему внимание; теперь? Это как удобное одеяло, которым его накрыли. — Итак, он встретил тебя, вы возненавидели друг друга, как чёртовы кошка и мышь, и в тот момент, когда я увидел, как он смотрит на тебя, я понял, что моя семья в безопасности, потому что Абрам жив. Раньше я не знал, смогу ли я когда-нибудь увидеть, как ему исполнится 30, а теперь он станет отцом, Эндрю. Ты не облажался, ты спасал его все эти чёртовы дни.       Его охватило желание закрыть глаза, но Эндрю всё равно только повернул голову, чтобы снова посмотреть на дверь.       Стюарт знал, что дерьмо, исходящее от него, значило больше, чем Эндрю мог выразить словами, он знал, что он тоже был семьёй Эндрю, что Нил значил для них обоих, и что они оба чуть не потеряли его в тот день.       — Он хотел эти кольца. — сказал он, не глядя на него. — Если бы я просто отдал их, он бы не двинулся дальше и не причинил бы Нилу вреда. Это всё потому, что я отреагировал.       Стюарт фыркнул.       — Ты выживший, Эндрю. Реакция заложена в твоей крови.       — На этот раз Нил чуть не умер. — указал он, желая получить хотя бы что-то, что доказывало бы ему, что Стюарт, по крайней мере… знал, что хотя бы часть из этого испортил Эндрю. Чёрт возьми, если это была жалость к себе, он чувствовал, что ему нужно это признание. Прощение. Эндрю хотел бы чувствовать себя менее жалким, но суть надежды в том, что она заставляет тебя так сильно хотеть этого. Прощение было одной из таких вещей. — Чуть не умерли все трое.       Говорить о девочках вслух было больше, чем он думал, судя по тому, как Стюарт сглотнул, он, должно быть, тоже так думал.       — Вы уже выбрали имена? — О, способ избавиться от трусости. Смена темы разговора. Эндрю пожал плечами.       — Вообще-то я уже выбрал. Я ещё не говорил с ним об этом. — Эндрю вспомнил, как он потратил много часов на поиск имён, но ни одно из них не подходило. Затем появился свет, фрагменты света. Он держал имена на кончике языка, так и не найдя подходящего момента, чтобы произнести их.       — Какие?       Эндрю фыркнул.       — Не пойми меня неправильно, Стюарт. Но ты не будешь первым человеком, который услышит имена, которые я предложу для своих дочерей.       Стюарт пожал плечами.       — Думаю, это справедливо. — Последовало секундное молчание, и когда мужчина откашлялся с явным намерением задать какой-то другой вопрос, в дверях появилась высокая женщина в белом халате с волосами, собранными на затылке в тугой пучок.       Эндрю не думал, что когда-либо в жизни двигался так быстро. Через три шага он оказался лицом к лицу с женщиной, глядя ей в глаза и уже готовый задать отчаянный вопрос.       Она на секунду выглядела поражённой, но затем слегка моргнула, и её взгляд прояснился, когда она поняла, кто он такой.       — Вы, должно быть, Эндрю Миньярд, партнёр мистера Джостена? Я доктор Хилл. — Она кивнула. — Прежде всего, я хотела бы извиниться за доктора Миллера. Он динозавр в этом здании, и я, честно говоря, не понимаю, почему они всё ещё позволяют ему сохранять работу, когда он, очевидно, так разборчив с нашими пациентами. — Эндрю было плевать на другого врача, всё, что он хотел, это новости о Ниле. Желательно уже сейчас. — Но выражение вашего лица говорит мне, что это не то, что вы хотели услышать. Итак, давайте разберёмся с мистером Джостеном.       — Как он? — спросил Стюарт, выглядевший таким же невозмутимым, как всегда. Не было ни следа той мягкости, с которой он говорил с Эндрю менее минуты назад.       Женщина перевела взгляд с одного на другого, дважды покачала головой и улыбнулась.       — С вашим племянником всё в порядке, мистер Хэтфорд. Мы закончили операцию более часа назад и всё это время держали его под наблюдением, чтобы посмотреть, не будет ли у него плохой реакции на какие-либо лекарства или не откроется ли какая-нибудь из маленьких ран. Но ничего не произошло, его реакции на лекарства хорошие и ему больше не вводятся лекарства, держащие его в бессознательном состоянии. Примерно через 20 минут он будет в сознании.       Позади них поднялся шум, когда лисы отреагировали на эту новость, но Эндрю просто наблюдал, как Стюарт заметно успокоился, его плечи расслабились, а взгляд смягчился таким образом, что Эндрю только сейчас осознал туман, который ранее нависал над ними.       Он, однако, не был так спокоен.       — А наши дочери? — Потому что Эндрю теперь знал, что не потеряет Нила, но он позволил себе поверить в чудо. Эндрю хотел Нила и девочек. Это и то, что он знал, что Нил был бы сломлен, если бы они потеряли их, Эндрю был бы сломлен. Они оба обожали своих дочерей с того момента, как узнали об их существовании, и это был бы быстрый способ убить их часть.       Доктор Хилл несколько секунд смотрела на него, сложила руки и сказала:       — С вашими дочерями всё в полном порядке. Их сердца бьются так сильно, как только возможно в этой ситуации, мистер Миньярд. — Это было похоже на то, что с его плеч дважды сняли тяжесть вселенной, Эндрю почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и он уверен, что не упал только из-за накатившей на него волны головокружения, потому что Стюарт потянулся, чтобы схватить его за руку. Эндрю почувствовал, что его может стошнить в любой момент, его сердце так колотилось в груди, что причиняло боль. Он был жив, Нил был жив, и с ним всё было в порядке, с его девочками всё было в порядке, его семья была жива, он больше не разваливался на части, его мир был цел. — Я слышала о том, как та медсестра обращалась с вами, мистер Миньярд, и мне нужно, чтобы вы знали, что ваш партнёр и ваши дочери выжили только потому, что вы правильно всё сделали. — Она прищурилась, всё ещё улыбаясь. В некотором смысле она напоминала ему Би. — Вы вызвал скорую помощь, вы зажимали кровотечение достаточно долго, чтобы уменьшить тяжесть кровопотери, вы боролись за него. — Улыбка доктора стала шире, и она подмигнула ему. — Медсестра была убеждена, что, учитывая ваше прошлое, вы, вероятно, сами причинили боль мистеру Джостену, и она была должным образом наказана за свои действия. Мистер Миньярд, то, что мы увидели в вашем партнёре, говорит о том, как сильно вы старались уберечь его. Это может быть бесполезно, но… по моему мнению, вы спасли ему жизнь. Нет причин думать иначе. — Эндрю высвободился из хватки Стюарта и сделал шаг вперёд, ему не нужна была мотивация или что-то в этом роде. Ему нужно было знать, где сейчас его Нил. Он открыл рот, чтобы спросить, но потом вспомнил, что произошло, когда он выдвинул требования другому врачу. Эндрю был умён, он учился на своих ошибках, и как бы сильно эта женщина ни напоминала Би, она не была ею, и Эндрю не стал бы ей доверять. Его челюсть сжалась, и он перевёл взгляд на Стюарта.       Словно почувствовав пристальный взгляд, мужчина уставился на него в ответ, в замешательстве прищурившись, пока Эндрю незаметно не кивнул в сторону доктора Хилл. Выражение лица Стюарта изменилось, и его глаза слегка расширились, но он кивнул.       — Мой племянник уже готов принимать посетителей?       Женщина перевела взгляд с одного на другого, вздохнула и кивнула.       — Боюсь, что одновременно может быть только один посетитель. — Она скрестила руки на груди. — Я полагаю, вы хотите зайти первым, мистер Хэтфорд?       У Эндрю перехватило дыхание. Не было ни малейшей грёбаной возможности в мире, что его не будет в той палате в течение следующих пяти минут. Если Стюарт пойдёт, то и Эндрю тоже. Что бы кто ни говорил, Эндрю не собирался держаться подальше от Нила дольше, чем это абсолютно необходимо, и им пришлось бы вытащить его оттуда, если они захотят, чтобы он выпустил Нила из поля зрения.       — Что? Нет, конечно нет. — Эндрю моргнул и повернулся к Стюарту. Его брови были нахмурены, и он выглядел искренне смущённым. — Он пойдёт первым. — Сказал он, указывая на Эндрю. — Он останется настолько, насколько захочет. При необходимости я куплю палату получше, чтобы с моим племянником могли оставаться два человека, но Эндрю пойдёт первым. — Стюарт поднял на него глаза, морщины смягчились, когда он встретился взглядом с Эндрю. — Я люблю своего племянника, но не моё лицо успокоит его, когда он неизбежно проснётся в панике. Ты останешься с ним, ребёнок.       Он знал, что это неправда, по крайней мере, не вся. Эндрю знал, что Стюарт почти также отчаянно хотел увидеть Нила, как и он сам, он знал, что Нил был одним из единственных светлых пятен в жизни его дяди, и всё же этот человек даже не колебался, прежде чем уступить ему место рядом с Нилом, когда тот проснётся.       Не только потому, что Нил захотел бы увидеть его первым, но и ради Эндрю.       Ощущение того, что его так хорошо знают, так хорошо видят и о нём всё ещё заботятся, было немного парализующим.       Но сейчас не время оценивать всё это, он сделает это позже, со временем, когда Эндрю не будет чувствовать себя таким разбитым.       — Какая палата? — Спросил он вслух, потому что не хотел, чтобы были какие-то ошибки относительно того, чего он хотел, а хотел он Нила.       Доктор Хилл улыбнулась ему.       — Следуйте за мной, мистер Миньярд. Я отведу вас к вашему партнёру.       Эндрю просто оглянулся и помахал Рене и Аарону, прежде чем последовать за ней с замиранием сердца.       В палате было всё, о чём Эндрю мог надеяться получить в больнице, и его немедленная неприязнь не была удивительной.       Она была совершенно белой, болезненной и безличной. Она настолько отличалась от их дома, что была немного вопиющей — Нил попросил покрасить стены в каждой из комнат, и Эндрю позволил ему, они красили их в новый цвет каждые несколько месяцев. Всегда в начале белая, а затем следует яркая краска для покрытия. Красная, синяя, фиолетовая. Казалось, что это странная семейная традиция, которую они оба развили, и в конце концов они всегда оказывались покрытыми краской на полу где-нибудь в доме.       Больницы всегда были такими; скучными, безжизненными, сводящими с ума и тревожащими из-за созерцания грёбаных белых стен и невозможности ничего сделать, кроме как ждать.       Эндрю не был против подождать, глядя на лежащего там Нила, он вообще был не против подождать.       Нил выглядел так, словно спал, как будто ничего не произошло, как будто он не проходил через русскую рулетку, находясь между жизнью и смертью. Один неверный выбор, и он был бы мёртв.       Нет, он выглядел умиротворённым, отдохнувшим, на его лице не было ни единого следа боли, на лбу даже не было морщинок. Он выглядел хорошо, по-настоящему хорошо.       Вид этого чуть не заставил Эндрю снова упасть, его наполовину разошедшихся швов было недостаточно, чтобы удержать его на ногах, когда он увидел человека, который сделал его жизнь жизнью, а не просто выживанием — таким хрупким.       Нил был каким угодно, но не хрупким. Он был сильным, ненасытным, ни от кого не терпел гадости и обладал таким вспыльчивым характером, что иногда почти напоминал Эндрю бездомного кота. Он полюбил людей, которым доверял, и требовал привязанности в определённое время, а также нападал на любого, не колеблясь ни секунды, если они доставляли ему неудобства.       Когда Эндрю встретил его, он почувствовал, что он другой, что он как огонь, и это его раздражало, пугало. Это заставляло его держаться подальше, чтобы не обжечься, но вселенная продолжала ставить его рядом с Нилом при любой возможности, и Эндрю старался распалить свой характер настолько, насколько мог, чтобы не было шансов сблизиться.       А Нил отвечал на каждую вспышку гнева, которую Эндрю посылал в него с утроенной силой, он никогда не боялся, даже не дрожал от маски монстра, которую Эндрю надевал каждый день, чтобы держать людей подальше. Нет, он атаковал. День за днём, обнажая когти и зубы и плюясь ненавистью в лицо Эндрю, пока что-то не произошло, и Эндрю не сделал первый шаг к построению отношений, которые продолжались по сей день.       После этого у Эндрю не было ни единого шанса, для него огонь превратился в комфортное тепло, которое, каким бы горячим оно ни было, никогда не обжигало его. Эндрю это понравилось, он мог купаться в этом вечно, и всё равно этого было бы недостаточно.       Он медленными шагами приблизился к кровати. Нил был укрыт до груди, его руки были вытянуты вдоль кровати. Его грудь беспомощно поднимается и опускается, оповещая о том, что её обладатель жив.       Эндрю протянул руку, трясущуюся так сильно; его трясло так сильно, он не думал, что когда-либо видел свои руки такими раньше. Никогда. Совсем никогда — и взял пальцы Нила так нежно, как только мог. Было жарко, рука Нила была горячей.       Он практически бросился в кресло рядом с кроватью Нила, сила тяжести не смогла удержать его на ногах, когда волна облегчения захлестнула его. Впервые с тех пор, как Эндрю увидел этот пистолет, он смог дышать без боли.       Он задавался вопросом, было ли это сном.       — Привет, — мягко сказал он, свободной рукой расчёсывая кудри на лице Нила. Он был таким красивым, Эндрю почти скучал по нему, но он был здесь. Тёплый, живой, в безопасности. Эндрю поднёс пальцы Нила к губам и поцеловал их. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат кожи Нила, пытаясь впитать его тепло, всё. Эндрю хотел всего этого, нуждался во всём. Всё, что оставляло стойкое впечатление, что он не потерял равновесие. — Ты так сильно напугал меня, Нил. — Он открыл глаза и обратил своё внимание на живот Нила, протянул руку и погладил припухлость на нём. Живот Нила был маленьким в течение четырёх месяцев, это было одной из их проблем, когда они обратились к акушеру, но в конце концов оказалось, что это было обычным явлением. Нил был стройным и спортивным и не прекращал заниматься спортом с тех пор, как узнал о беременности. Его живот не сильно вырос бы, даже если бы там было двое детей. Эндрю не возражал, ему по-прежнему нравилось класть на него голову и чувствовать малейшее движение, исходящее от девочек, но Нил дулся часами, когда узнал. Воспоминание об этом заставило его рассмеяться и погладить его выпирающий живот. — Ваш отец напугал меня. Я думал, что снова останусь один. — Прошептал он и продолжил ласки, не позволяя своим прикосновениям стать слишком сильными. В тот момент он не врал. — Вы, ребята, никогда не были такими спокойными, но сейчас вы такие тихие. — Эндрю снова закрыл глаза и немного приподнялся, ровно настолько, чтобы уткнуться лбом в живот Нила. — Вы хотите, чтобы я спел? Я не так хорош, как папочка, но могу попробовать. — Эндрю оставил там лёгкий поцелуй, его сердце сжалось от такого сильного чувства, что казалось, оно вот-вот разорвётся.       Тепло Нила было там, присутствовало, как тёплое одеяло, поддерживая функционирование Эндрю. Три бьющихся сердца, сильное, ровное дыхание.       Безопасность.       Дом.       Он вздохнул и начал петь, вспоминая слово в слово из той песни, которая нравилась Нилу.       Мой малыш, не плач       Мой малыш, осуши слёзы       Вероятно, это была песня, которую Нил пел девочкам чаще всего. Сколько бы Эндрю ни говорил, что этот фильм не для детей, или насколько депрессивны и несколько оскорбительны слова, Нила это не волновало. Он продолжал снова и снова смотреть анимацию со слоном с большими ушами, который просто хотел обнять свою мать.       Положи голову мне на грудь       Теперь он вроде как понял. Каково это — быть так далеко, хотя это было так близко.       Это было больно. Это было слишком больно, и он знал, что не сможет справиться с этим, если так будет всегда. Это не было большим откровением, но всё равно его сильно задело осознание того, что без Нила он бы не выжил.       Мы никогда не должны разлучаться, мой малыш       Эндрю всё ещё не нравился этот чёртов фильм. Но это не имело значения, если Нил хотел смотреть этот глупый мьюзикл, Эндрю смотрел бы его вместе с ним, сколько бы раз это ни было. Двадцать, сто, двести раз. Нил был там, чтобы повторять каждую реплику в фильме, а Эндрю дополнял его, потому что это заставляло его смеяться, а смех Нила Эндрю хранил при себе как священную молитву.       Он продолжал петь, закрыв глаза и всё ещё держа руку на животе своего партнёра, чувствуя, как щиплет глаза, когда очень медленно и по мере продвижения песни, девочки начали двигаться.       Когда он закончил почти через две минуты, это был первый раз за день, когда он почувствовал пинок. Это заставило его тихо рассмеяться, его глаза горели от желания заплакать. Каждое незначительное движение было подобно бальзаму, понемногу заживляющему его рану.       — Ты никогда не пел только для меня. — Эндрю замер, его глаза распахнулись, и он понял, что они были широко раскрыты, даже не задумываясь об этом. — Стоит ли мне ревновать? — Голос был сорван. Он выглядел уставшим и нуждающимся в воде. Эндрю не смотрел, он не мог посмотреть. Он не мог повернуться. — Эй, Эндрю? Посмотри на меня? — Он покачал головой, не отрывая взгляда от простыней. — Почему нет?       Да. Почему он не смотрит? Нил проснулся, его голос был прерывистым, должно быть, болела голова, и ему, вероятно, нужда была вода. Эндрю должен посмотреть. Посмотреть, повернуться, приблизиться к нему, позаботиться о нём; почему он не мог?       Он стиснул зубы.       — Если я посмотрю, ты будешь сном. Я буду спать, и твоё пробуждение будет сном. Ты и девочки тоже будут сном, всё исчезнет. Если я посмотрю, то снова останусь один, а я не вынесу этого снова.       Потому что это причиняло боль, как ничто и никогда раньше.       Это адски больно.       Эндрю скорее подвергнется пыткам, скорее лишиться конечностей, скорее умрёт, чем снова почувствует такое одиночество. Чем чувствовать, как его сердце разбивается под тяжестью вины и уверенности в том, что он убил Нила.       Эндрю не сможет снова сделать это.       Он не сможет.       — Я не исчезну. — Тихо сказал Нил. Голос грубый, сухой. — Я ведь обещал, да? Я не попрощался, Эндрю. Посмотри на меня?       19 и 20 лет.       Два человека так напуганы, им так больно.       «Я не скажу прощай, ты не избавишься от меня»       Нил не нарушал своих обещаний, по крайней мере, данных Эндрю.       Он глубоко вздохнул и посмотрел на изголовье кровати.       Нил выглядел дерьмово. Большие круги под глазами, сухие губы и кожа такая бледная, что её оттенок был почти молочным.       Но он выглядел таким живым, и его взгляд был прикован к нему.       Знакомые голубые глаза, безопасные.       Голубые глаза, которые приветствовали его и наполнили грудь Эндрю такой тоской, что он задохнулся.       — Нил. — Он хмыкнул, не в силах говорить как нормальный человек. Эндрю тонул в таком количестве эмоций, что было удивительно, что он вообще мог дышать. — Ты идиот.       Сухой смешок вырвался из Нила, когда он раскрыл объятия, Эндрю принял это приглашение, даже не задумываясь.       Он уткнулся лицом в шею Нила, а руками обхватил его грудь. Это было неудобно и, вероятно, через несколько минут у него заболит спина, но это было всё, чего хотел Эндрю. Всё, что ему было нужно.       Сердце Нила бешено колотилось у него на щеке, а пульс ощущался на губах Эндрю — живой, живой, живой.       — Привет. — Прошептал Нил в волосы Эндрю, и он растаял от ощущения тепло дыхания Нила на своей коже.       — Привет. — Прошептал он в ответ и запечатлел медленный поцелуй на запястье под своими губами. — Я думал, что потерял тебя.       — Ты не избавишься от нас, Эндрю. Не важно, насколько сильно я с нетерпением жду перерыва в своём идиотизме. — Он открыл рот, чтобы опровергнуть шутку, но не смог. Слова о том, что он хочет, чтобы Нил был подальше от него в тот момент были едкими, как будто он попробовал кислоту. Нил, казалось, заметил, он всегда замечал, когда что-то вызывало у него дискомфорт. Поэтому он сделал то, что делал всегда. Он сменил тему: — Ты можешь принести мне воды? — Голос Нила звучал как звон разбитого стекла о песок на летнем пляже. Это было ужасно, и он мог ощутить эту фантомную боль. — Я хочу пить.       Мысль о том, чтобы покинуть тепло Нила, причиняла физическую боль, но голос его партнёра звучал как приятный день в грёбаной пустыне Сахара. Нил выжил после того, как в него выстрелили — снова — и Эндрю наверняка переживёт, вырвавшись из его объятий на две минуты.       Он встал и потянулся, пока не добрался до кувшина с водой у изголовья кровати. Прежде чем наполнить стакан и передать его Нилу, Эндрю проверил температуру. Холодная вода не подошла бы для настолько пересохшего горла.       Убедившись, что вода только свежая, Эндрю передал Нилу стакан, который пил как умирающий; так быстро, что Эндрю пришлось остановить его, чтобы он не поперхнулся.       — Почему ты кажешься таким здравомыслящим? — Спросил он. Потому что людям, которые только что перенесли операцию и вышли из наркоза, не свойственно быть такими… красноречивыми. Затем Эндрю кое-что понял, кое-что, что обычно остаётся незамеченным. Не в тех случаях, когда он не был так перегружен работой. Нил не спрашивал о девочках. — Ты не спал. — Сказал он, подходя и садясь на край кровати. Так близко к своему партнёру, как только мог, не рискуя навредить.       Нил улыбнулся и кивнул, изо всех сил пытаясь сесть.       Он поморщился, и Эндрю поспешил помочь ему найти более удобное положение.       В конце концов, они с Нилом оказались почти бок о бок. Оба лежали в одной кровати, как раньше в колледже.       — Почти час.       Эндрю моргнул.       — Как? — И почему они им не сказали? Почему они так долго держали его и Стюарта в неведении? Он мог заполучить Нила час назад.       — Я плохо переношу анестетики, они на меня плохо действуют. Кроме того… — Его рука скользнула вниз к животу. — Мой метаболизм вырабатывает больше энергии, чем обычный. Я проснулся менее чем через тридцать минут. Доктор Хилл сказала, что приведёт тебя ко мне.       Он вспомнил выражение лица доктора, когда тот не сразу попросил о встрече с Нилом.       Раньше казалось, что она просто оценивает его, теперь это больше походило на то, что она раздумывала, тащить ли его за собой, или он пойдёт сам.       — Что они тебе сказали?       Рука Нила крепче сжала ткань, прикрывающую его живот, но выражение его лица не изменилось. Он сжал челюсти и сдержал рычание, необходимость защитить Нила даже от его собственных мыслей делала его ненамного лучше животного, следующего своим инстинктам.       — Всё, что может знать посторонний. — Эндрю не понравилось, как звучал голос Нила. Было не так больно и намного радостнее, когда он выглядел так, словно выпил целый стакан песка. Пустые глаза и крепкая хватка на простынях достаточно сказали о том, что у него на уме. — Они хотели забрать девочек. Ты не позволил. Ты спас их.       Сжатие челюсти стало почти невыносимым, и Эндрю услышал, как скрипнули зубы. Чувство вины съедало его заживо, как бы сильно он ни пытался думать, что всё не могло быть иначе, даже если бы он не отреагировал так, как отреагировал.       — Их не нужно было бы спасать, если бы я не облажался. — Сказал он сквозь стиснутые зубы. Эндрю не хотел говорить об этом, он хотел притвориться, что этого никогда не было. Смотреть на новые шрамы Нила и притворяться, что они были там всегда. Он не хотел быть человеком, который их нанёс.       Нил нахмурился, на его лице отразилось замешательство.       — Что ты—       — Если бы я не отреагировал, не натворил этого дерьма, тебя бы не было здесь, Нил. — Выражение лица Нила помрачнело. Это было то, что Эндрю хорошо знал после стольких лет совместной жизни. Каким бы пустым ни было лицо Нила, оно не было похоже на его собственную пустую маску. Нил мог передать ледяную ярость с мёртвыми глазами, как никто другой, никогда не было весело находиться по другую сторону этой ярости.       — Да. Меня бы здесь не было. — Сказал он твёрдым, непреклонным голосом, и это застало Эндрю врасплох. Это было то, что он не ожидал услышать, по крайней мере, не от Нила. Он почти не мог не вздрогнуть и собирался снова прервать своего партнёра, когда Нил снова заговорил. — Он целился. Если бы ты не отреагировал, я был бы мёртв. — Свободная рука Нила последовала за другой по тому же пути, также сжимая простыни, прикрывающие его живот. — Разве ты не видел? Он целился, Эндрю.       Не в первый и, вероятно, не в последний раз в тот день мир погрузился в полную тишину. Он в сотый раз прокрутил в голове произошедшее, но на этот раз обращал внимание только на руку, державшую пистолет, запястье, пальцы, на каждое движение.       …и Нил был прав.       Пистолет был слишком опущен, чтобы можно было выстрелить Эндрю в голову, слишком высоко, чтобы целиться в землю, и слишком устойчив, чтобы нервничать. Эндрю стрелял и раньше, Нил брал его попрактиковаться, потому что считал прицел Эндрю неприемлемым для человека, который так гордился своим умением обращаться с ножом. Меткость важна, — сказал Нил. И он был прав.       Это только разозлило его ещё больше, когда он понял, что Нил был прав и в этом, и этот ублюдок целился.       Слишком низко, чтобы попасть в голову, слишком высоко, чтобы попасть в землю. Пистолет был направлен прямо, прямо в—       — Это никогда не было из-за колец. — Осознание заставило кровь Эндрю застыть в жилах. Нил покачал головой.       — Вероятно, это было из-за меня.       Эндрю сглотнул, его пальцы покалывало, а в ушах звенело.       — Он собирался выстрелить тебе в живот. — Нил вздрогнул и застонал, вероятно, потянув швы на ребре. Эндрю придвинулся ближе, осторожно потянув его, чтобы он опёрся на его руку. — Как он узнал?       — Я не очень хорошо умею скрывать то, что хочу защитить. — Сказал он, уткнувшись лицом в грудь Эндрю, который почувствовал тепло Нила, просачивающееся сквозь ткань его одежды. — Он знал, что я транс-парень, и видел, как я держусь за живот. Вероятно, он сложил один к одному и получил правильный вывод.       Эндрю проклинал свою неспособность обращать внимание на детали. Потрясённое лицо Нила, когда он увидел вора, не должно было вот так пропущено, ему следовало обратить внимание.       — Ты знаешь его? — Нил кивнул. — Откуда?       — Он дядя одной из моих учениц. Я встретил его на последней встрече, он накричал на Амелию из-за её рисунков и… — Эндрю не знал, были ли паузы Нила вызваны усталостью или дискомфортом, в любом случае, они не были утешительными. Он немного усилил хватку и подвинулся, заставив Нила лечь, а не сидеть, — У него было твёрдое мнение обо мне. Я не думаю, что он узнал меня, пока я не схватился за свою одежду, и тогда он прицелился. — Нил уткнулся лицом ему в грудь, и вот тогда он получил свой ответ на паузу. Это был дискомфорт, Нил всегда пытался спрятать лицо, когда ему было дискомфортно, чтобы они не могли прочитать выражение его лица, и он просто потёрся лицом о его грудь. Эндрю почувствовал, что его кожа стала слишком натянутой, гнев вспыхнул в нём так быстро, что стало больно. Эндрю хотел выбраться отсюда, найти сукина сына и переломать ему каждую косточку в теле. Но, к сожалению, для этого ему пришлось бы расстаться с Нилом, а этого не должно было случиться. Он знал, что Стюарт позаботиться о парне, если уже не сделал этого. — Ты думал, это из-за колец?       — Казалось, он отреагировал только тогда, когда я не захотел их отдавать. — Тихо сказал он, его губы опустились ниже, пока он не смог коснуться ими волос Нила. Это было несправедливо мягко, как всегда, как нежное облако. Эндрю вздохнул и поцеловал своего партнёра в макушку. — Я думал, что убил тебя, Нил. — Признание тяжёлым грузом слетело с его языка, груз вины всё ещё не ушёл. — Я был так напуган. На секунду мне даже показалось, что я не смогу заниматься всем этим дерьмом без вас. — Эндрю почувствовал, как Нил напрягся в его объятиях, но это не имело значения. Было не время скрывать это, Эндрю не хотел снова становиться кем-то, он не мог. — Я думал, что предпочёл пару колец вместо тебя.       — Ты такой идиот. — Ответил Нил шёпотом. Вероятно, потому, что он знал, что Эндрю было трудно произнести это вслух. — Мы в порядке, Эндрю.       Нил поднял голову и медленно, с трудом пошевелился, но на этот раз он не позволил Эндрю помочь ему.       Он сел, всё ещё полулёжа, и, заботясь о капельнице в руке, попытался обхватить лицо Эндрю руками.       — У тебя снова откроются раны, если ты не будешь молчать.       — Я перестану двигаться, когда ты перестанешь быть таким тупым. — Сказал Нил. Твёрдый голос, твёрже, чем руки на его лице. Нил дрожал, был слаб, казалось, едва мог бодрствовать, но был слишком упрям, чтобы делать что-то относительно близкое к отдыху. — Ты можешь сказать это? Что я в порядке? Что девочки в норме? Мне нужно, чтобы ты сказал это.       Эндрю нахмурился и открыл рот, но в конце концов удивлённо заморгал, обнаружив, что не издаёт ни звука. Что он не может говорить, что его голос, казалось, перестал работать.       Он позволил себе надеяться, и это сработало. Он должен быть в состоянии сказать, что он видел, верно?       Просто—       — Я всё ещё думаю, что ты сон. — Ответил он, глаза горели, а горло сжалось. — Я хочу, чтобы ты знал, что я хочу кольца и девочек. Я хочу сказать да тому, что означают кольца, я хочу рассказать тебе имена, которые я нашёл для наших дочерей. Я хочу тебя, Нил. Я хочу тебя так сильно, что это причиняет боль. А я никогда не получаю того, чего хочу, и я боюсь, что на этот раз ты не будешь исключением, и я всё ещё мечтаю.       Глаза Нила были как личный океан Эндрю, в котором он мог плавать, когда хотел, и никто его не беспокоил. Их синева была самой яркой, самой электризующей, что Эндрю когда-либо видел.       Эндрю мысленно составлял каталог взглядов Нила, от ненависти до счастливого, удовлетворённого блеска в его глазах, когда они с Эндрю, потные и задыхающиеся, оказались посреди гостиной.       Однако он никогда раньше не видел у него такого взгляда.       — О. — Тихо сказал Эндрю.       — Эндрю. — Нил ахнул, широко раскрыв глаза, синева почти полностью скрыла его зрачки. Он выглядел потрясённым. Безмолвным.       Эндрю выдавил из себя смешок, мир боли, вины и потерь свалился с его плеч.       По его лицу во второй раз за день потекли слёзы.       Нил потерял дар речи.       Даже его мозг не смог бы изобрести что-то настолько невозможное.       — Ты настоящий. — Лёгкое фырканье превратилось в настоящий смех, его руки сжали руки Нила, всё ещё державшие его лицо. — Ты здесь, ты в порядке, ты настоящий. — Настоящий, настоящий, настоящий, настоящий. Он был настоящим, он был живым, и он был тёплым и дышащим. Эндрю до этого момента не осознавал, насколько сильно он всё ещё боялся, что это сон. — Я могу поцеловать тебя?       Нил не ответил словами, но пододвинулся достаточно близко, чтобы Эндрю смог сократить дистанцию, даже не двигаясь.       Губы Нила были сухими и потрескавшимися, но Эндрю было всё равно. Ему не нужен был поцелуй, от которого захватывало дух, ему просто нужно было почувствовать Нила в нём.       Руки его партнёра поднялись, добрались до волос и притянули ближе. Поцелуй был беспорядочным, ни один из них не понимал, что делает, и Эндрю плакал, от чего поцелуй казался солёным. Это было неуклюже, по-дилетантски, и это заставило сердце Эндрю биться так сильно, что ему казалось, что он вот-вот сломает себе рёбра каждый раз, когда его язык соприкасался с языком Нила.       Когда они оторвались друг от друга — потому что Нил простонал что-то о своей дурацкой ране, на которой натягивались швы — улыбка на лице его партнёра была такой широкой, что, должно быть, было больно.       — То есть я беременен и помолвлен? — Прошептал Нил в губы Эндрю. — Как нам рассказать это моему дяде?       Эндрю фыркнул, его пальцы поглаживали щёки Нила и вытирали пятна от собственных слёз.       — Он ждал этого так долго, что даже не удивится.       — Это правда. — Нил снова застонал и отстранился от Эндрю, откидываясь на кровать. Его рука снова потянулась к животу. — Ты правда придумал им имена?       Ему вспомнились яркие, наполненные жизнью огни. Вспышки в небе, на земле, отражения света, освещающие всё.       — Айрис и Аврора.       Улыбка Нила стала ещё шире.       — Почему?       — Оба имени в некотором роде означают свет. — Эндрю устроился справа от Нила. Ему не нужно было объяснять, почему имена, означающие свет, были такими подходящими для этих двух детей.       Они с самого начала были для них обоих светом.       Нил закрыл глаза и полностью лёг.       — Айрис и Аврора. — Он произнёс слова, словно пробуя, смакуя каждый слог. — Мне нравится. Как будто они наши собственные фрагменты света, верно?       Эндрю улыбнулся.       Боль прошла и ушла. В этот раз потеря его не задела.       Они были в безопасности.       Эндрю всё ещё был горячим, всё ещё кем-то.       Его мир был цел.       — Вы слышали это, девочки? — Сказал он, подходя к животу Нила. — Папочке это нравится.       Айрис и Аврора.       Нил и Эндрю.       У него была семья, да?       На этот раз Эндрю почувствовал себя по-настоящему умиротворённым.       Эндрю нужно было сделать ещё только одну вещь, прежде чем он закроет глаза и, наконец, отдохнёт.       — Эй, Нил? — Прошептал он.       — Хм?       — Мне правда нравятся эти кольца. Спасибо тебе за них.       Ему не нужно было смотреть, он мог почувствовать, как Нил растаял.       — Всегда, Эндрю. — А затем добавил ещё тише: — Спасибо, что принял их.       За то, что остаёшься со мной       За то, что остаёшься с нами       За то, что любишь меня       За то, что позволил мне любить тебя       Эндрю знал, что эта фраза означает все эти вещи. Он не ответил, ему не нужно было.       Нил знал, что для него это то же самое.       — Спасибо, что подарил их мне.