The Funeral Pit (Погребальная Яма)

      Все произошло несколько лет назад. И все это время я потратил на домыслы и раскаяние. И на этот текст, куда как раз и пошли все эти годы. Для вас это все началось с того момента, как вы открыли этот текст, для меня же это все длилось с начала 1992 по 1995, а для него все началось намного раньше. Стоит вас познакомить и я с удовольствием вас представлю. У.Д.Вискарра - ужасный болтун, трус, эгоистичная тварь, у которой были проблемы со своей головой, с сигаретами и с противоположным полом. А также причина кошмаров, как минимум, у трех людей, головная боль и источник мотивации для целого оркестра, в чей лексикон добавилась фраза “Раз уж Уолл еще играет, значит жизнь не так плоха!”. Ужасный человек, с ужасными проблемами.       Но рассказать про него я не могу, я не мог просто закрыть на все глаза на все случившиеся и забыть его в один миг. Поэтому я здесь. И поэтому вы видите этот текст. Давайте же начнем.       Уолл не поэт, не прозаик и даже не писатель, а просто бывший грандиозный пианист Нью-Йорка, чьи мечты были украдены и сожжены вместе с его холодным сердцем и легкими. Уолл бы не смог и строчки написать на чистом листе бумаги о своей жизни. Все его написанные строчки сразу превращаются в лабиринт из его эмоций, страхов, переживаний и желаний, поэтому писал он все в нотах, и назвал это “Симфония:жизнь”. “Никогда не закончу ее”, скажет про себя тихо он, когда будет сидеть над этим листом, и закурит очередную сигарету. И лишь этот текст, который вы видите перед своими глазами - это результат кропотливого перевода с примечаниями с языка печальных аккордов, перепутанных между собой знаков альтерации, разбитых нотным станов и перечеркнутых над строчками подписей con brio (оживленно) и новыми, кривыми con dolore (со скорбью), который может вам поведать эту жизнь потерянной души среди разбитых в осколки своих же надежд.       Первый аккорд был угрюмым, уставшим словно от самого пианиста. Он был сыгран в первый и в последний раз в забытом уже концертном зале, где пахло тяжелым женским парфюмом и пылью. Тогда Уолл был до смерти пьян, хотя в нем было всего пару стаканов бренди и три сигареты. Основным элементом в этой цепочке до хмельных криков и буйств стали самые простые слова, с которыми сталкивается каждый хоть раз в жизни - “Вы не получите эту работу, нам очень жаль”.. Это и был первый аккорд, который утопил в себе все эмоции сразу, унес холодным отливом в темный океан. Гнев, страх, разочарование, стыд и банальное непонимание.       -Почему? - единственное что он спросил тогда у руководителя Нью-Йоркского филармонического оркестра. В чем причина, он же так долго учился, чтобы тут быть, как он думал, он был рожден для того, чтобы тут играть.       - Я понимаю ваше замешательство, честное слово. Мы видели все ваши заслуги, мистер-       - Сеньор! - громко перебил Уолл, смотря в глаза мужчине напротив своими, полными яростью и залитыми кровью. Дирижер замолк, неловко прокашлялся и снова натянул вежливую улыбку на желтое морщинистое лицо.       - Мы видели ваши заслуги, сеньор Вискарра, вы просто выдающийся музыкант, вас с руками должны отрывать лучшие студии и оркестры. Поступили в Ганноверскую Высшую школу, стали третьим на Международном конкурсе в Варшаве, а сейчас и вовсе получаете докторскую степень в Оксфорде! Я поражен вашим мастерством, но , к огромному сожалению, вы нам не подходите на роль ведущего пианиста, - он достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет, открыл ее и протянул Уоллу. А когда тот оставил предложение без внимания, достал зажигалку и одну сигарету себе, - у вас, как бы сказать помягче, недостаточно опыта. Да, точно! Ваши чудесные крохотные ладошки отыграли намного меньше, чем наш ведущий пианист. Вашей вины в этом нет, просто у меня свой пунктик на этот счет. Знаете, не понимаю, как можно играть такими крохами. Брать просто октавы в главной яме страны - это несерьезно. Я не сомневаюсь, что вы можете, но все в этих руках не унести, если вы поняли о чем я.       Уолл опрокинул стопку бренди, потом ещё одну и ещё. Выписывал самые дешевые приемы для вступления своей автобиографической симфонии в порыве экзистенциального кризиса в пыльном темном зале на рояле, понимая, что ничего из этого не подходит. Подушечки пальцев больно ныли от каждого прикосновения с белоснежной слоновой костью, с каждым новым ударом казалось, что снаружи, там, где-то далеко над концертным залом идёт ливень, барабанит как безумный по крыше и пробирается потоками воды в щелки. От каждого прикосновения все сильнее и сильнее ныла душа протяжным сиплым голосом.       В этом вступлении вместились все первые двадцать лет жизни, от первых домашних учителей, от которых была в восторге его дорогая матушка, и первых вступительных в консерваторию, когда он единственный раз в жизни нервничал перед клавишами и не был уверен в своем отточенном бесконечными часами опыте. Каждый день перед инструментом, каждый чертов день он сидел перед моногамной картинкой и отдавал себе отчет только через пальцы, запястья, плечи. Это то, чем он всю жизнь дышал, имел представление о смысле и бытие, и держал планку на любимейший всеми когда либо вопрос “кто я такой”.       Быть никем - вот в чем была его основная трагедия с самых первых этюдов и ансамблей. По другому он и не мог представить свою жизнь, когда вокруг да около твердили взрослые о божественном даре мальчика, эти слова кружились под носом безумным вальсом в любой части его дома - от детской комнаты до сада, куда и смотрели окна его спальни. “Великий пианист!” кричали они, когда он садился за старенький рояль. “Да у него будет светлое будущее!” повторяли они, когда вокруг него ребята начали говорить о том, кем хотят стать, когда вырастут. Уолл же напротив, заточенный в кругу неугасающих похвал и надежд, угасал среди сверстников, среди их громких “я”, которые были недоступны для него лично. И днем и ночью голоса кружились, утягивали в танец безрассудного течения фальшивых звезд и декораций внешнего мира.       Слишком поздно он наконец стянул театральный занавес и узрел пустые галерки и партеры, с которых не кричали на каждом углу, что перед ними - музыкальный гений нового века. Никаких больше оваций в его честь. Да, он хотел, чтобы вступление его симфонии жизни фальшивило пошлыми и навязчивыми темами. Он бы назвал это дереализацией своего начала начал, если бы был писателем, но, к сожалению таковым не являлся, поэтому начал вбиваться пальцами в клавиши снова и снова, не замечая как оставляет кровавые следы. Сперва мелодия по своему пугала своим застывшим безразличием от омертвевших мыслей после очередной стопки бренди, заполняющим почерневшую дыру заместо сердца. Эта дыра, в свою очередь, освещала багреющие разводы проходящим через нее холодным светом прожекторов.       В один миг, освещенная кровавым светом сцена принялась менять полностью свою постановку: она вырядилась в рясы дьявольского шабаша, и пошли зловещие хороводы всех сомнений, настигнувших Уолла в жизни. Они маленькими чертями прыгали вокруг костра и пели свои гимны правосудия, не попадая в ноты. Слишком быстро и неугомонно, заставляя простого смертного закрыть уши руками от высоких и рваных скрипок в голосах. Чертята неугомонно бегали по клавишам, прыгали с одной стороны на другую, что пианист даже не успевал ударять по ним, по этим назойливым букашкам, гудящим как самый страшный рой саранчи. Уолл уже не замечал, как багровой рекой были умыты его пальцы и колени. Вытекала кровь из-под щелей между белыми и черными клавишами, из-под приоткрытой крышки фортепиано, и неприятно хлюпала при нажатии на педали. Сцену затопило густым и липким “я”, в котором теперь он утопал, не слыша ничего кроме жужжания чертей.