The Funeral Pit (Погребальная Яма)

      Открыв окно в маленькой квартирке впервые за несколько недель, можно было ощутить благодать прохладного ветра. Уолл вдыхал мартовские морозы полной грудью и боролся с осознанием того, как как отшельничество в прокуренной комнате терзало его страдающую от головных болей голову. Причина у этой боли была всего лишь одна, думал уперто он, снова потянувшись за сигаретами, и эта причина заключалась в самом пианисте, чье достоинство кануло в лету за последний месяц. Такой короткий промежуток времени думалось ему, пока он лениво глядел в окно, в сторону заброшенного завода и маленького одинокого парка перед ним. Омертвевшая улица отрезвляла лучше, указывала на то, где теперь Уоллу и место. Наказание за отказ от прежней жизни с сольными концертами, докторской в Оксфорде и высшими целями. Отказ от собственной судьбы, которая приписывала ему искусно выведенную нотными станами дорожку в рай.       Он затянулся и задержал едкий дым в себе, ожидая неприятного ожога в гортани. Ветер так и продолжал игриво спутывать рыжие кудри без конца на полузакрытых веках. Что ему теперь делать он не знал, и знать не собирался. Планировал свои дни лишь на несколько часов вперед и обходил свой б\ушный инструмент в центре гостиной огромным кругом, то и дело заглядывая в открытое окно в сторону парка, пропускающее редкие солнечные лучи.       Какой короткий месяц сломал полностью его жизнь, как хлипкий песочный замок пал перед бессовестной грязной морской пеной. Начал теперь Уолл читать бульварные романы и вшивые детективы, перестал пить кофе и забывал вовремя проходить маникюрными кусачками по ногтям, ссылаясь на отсутствие пианино в его жизни. Чаще начал выходить из дома, отправляться на короткие пробежки (честное слово, курильщиком он был заядлым, что удивляла и минимальная активность, вроде подъема по лестнице) и переставать думать даже о настоящем. Отложенных денег когда-то на переезд в центр ему хватало, чтобы не работать долгие годы без крупных покупок, поэтому ему легко далось решение остаться с самим собой и познакомиться поближе с жизнью.       Его будни составляли одну и ту же серую картинку без должных красок и освещения. Просыпался он поздно, курил в форточку кухни и бессознательно втягивался в хмурые облака на небе, словно дожидался оттуда какого-нибудь малейшего знака, но оно, бесконечное угрюмое небо, молчало и приносило в комнаты привкус сырости и гнили. После этого он готовил завтрак с таким видом, с каким люди привычно кидают землю в погребальные ямы с последними словами. Босыми ногами он шлепал по холодной плитке с невольным энтузиазмом заедающей мелодии в голове: шаг вперед, в сторону, разворот и так без конца, пока глазунья не подгорала окончательно. И на весь день отправлялся гулять, на поиски пения первых птиц в городе. На прогулках вскоре Уолл обнаружил для себя маленький райончик с крошечными домами в максимум 5 этажей, где заприметил все для комфортной жизни: кофейню с открытыми панорамными окнами с чудесной женщиной на кассе, которая одаривала его каждый раз листовыми побегами от своих комнатных растений и незамысловатой болтовней. Чаще всего, это было про соседей или про назойливые забытые самим богом телепередачи. Уолл же был не против ее послушать, ответить на пару вопросов о самочувствии, выпить чашку чая и направится в соседний домик, где на первом этаже размещались сразу и книжный и музыкальный магазины. Если с первым проблем никогда не было, если не считать, конечно, отсутствие современных романов или зарубежных классиков, хотя он ими никогда и не интересовался, поэтому за минус как таковым и не считал, то во втором, в музыкальном, каждый раз была одна и та же выводящая из себя деталь — старичок за прилавком был глуховат, слеповат и точно болен чем-то по типу старческой деменции. По другому и нельзя было объяснить один и тот же разговор, каждый раз, когда Уолл туда заходил.       — Слушай, парень, а ты не играешь на клавишах?       — Нет, не играю. В жизни не садился за инструменты никакие.       — Правда что-ли? удивительно! У тебя же руки пианиста.       — Да ну что вы, куда мне до таких.       Каждый раз одно и то же. Это походило на день сурка, если бы не меняющиеся цветные рубашки и песни на пыльном магнитофоне в углу зала. Старичок что-то в ответ хрипло посмеялся и протянул Уоллу упакованную в плотный конверт пластинку Шостаковича. Но отдавать в этот раз он сразу не собирался, когда из его дряблых рук пытались забрать покупку. Он неприятно нагнулся через прилавок и протянул свое морщинистое лицо с маленькими медвежьими глазками ближе, обдавая перегаром, кофе и дешевым одеколоном.       — Бывал в клубе на углу, за почтой?       — Вы про джазовый?       — Именно так, сходи туда, тебе точно понравится здешний пианист, — напоследок бросил он и отпустил парня из своих цепких оков, возвращаясь к прежним делам, а именно к глушению соды из трубочки и перелистыванию старого журнала «Паранормальное» с потертой обложкой и призраками на ней, — может, компанию себе найдешь, Кафка.       Запах от старика вызывал у Уолла не самые приятные эмоции и, сдерживая в себе желание опустошить свой желудок прямо перед стендом с DVD дисками, он попрощался и вышел на улицу с мимолетным обещанием умереть раньше, чем он дойдет до такого же возраста. Пусть его пальцы пианиста покоятся на груди под холодной землей, чем будут цепляться за людей и заставлять их смотреть в стеклянные глаза, потерявшие какой либо живой и здравомыслящий блеск.       Но идея с прогулкой до клуба показалась на самом деле не такой уж и плохой: в лучшем случае послушать общепринятую классику, пропустить пару стаканов и узреть того, кого считают в этом отрезанном от остального Нью-Йорка районе хорошим пианистом. Лучше, чем сидеть четырех стенах, подумалось Уоллу, пока он шел обратно в квартиру через овощной и табачный магазины. Солнце слепило, не давало спокойно взглянуть на свое окно с улицы, может, поэтому в последние недели не хотелось привычно сбегать куда-нибудь подальше от своего дома. Определенно теплая весна благоприятно влияла на настроение, со своими поздними для марта закатами, запахами сырости из-за непойманных ночных дождей, со своим теплом на щеках и прохладным ветром приводящим в чувства. Не хотелось идти домой сегодня, но не из-за неприязни к родному месту, а даже наоборот… Мысль оборвалась. Как же пройти в пустой парк? С маленьким пакетом овощей, новой пачкой сигарет в кармане и любимым альбомом родного сердцу композитора подмышкой, Уолл направился туда, куда вечно глядит по вечерам из своего окна в гостиной, сидя за пианино, покуда не было ни единого желание хоть как-то усаживать пальцы на клавиши. Такой одинокий, пустой и серый парк. Хоть он и терял все свои жизненные краски на лучах редкого солнцах, он сразу же приглянулся Уоллу своей камерностью — куда бы ты не приземлился, тебе будет видно все в округе, от засохших клумб с прошлогодними побегами тюльпанов и георгинов до не примечательного голого дуба. Только сиди и думай, смотря в чистое небо со своими ленивыми облаками. Уолл так и сделал, скинул вещи рядом с собой на лавочку, закурил и начал думать совершенно ни о чем до закатного неба. Сам же клуб, как позже оказалось, найти было несложно. Вернуться обратно в новый знакомый райончик, пройти мимо кофейни и музыкально-книжного, свернуть за угол в сторону платформы для редких электричек в сторону центра и обратно, и найти почту. Это было единственное место, где после девяти вечера толпился народ в маленьком дворике с сигаретами и пивом. Освещался вход слабо, посетителей отличал лишь характерный смех сквозь поющие разговоры и проезжающий где-то далеко поезд, и горящие кончики фильтров и зажигалок, как светлячки в лесу, но в стиле Нового Орлеана. Пройдя в дверь с еле заметной вывеской на косяке «Живой Джаз», Уолл прошел внутрь, вдыхая приятный привкус алкоголя и карамели, старой древесины и жженого воска. Небольшой темный подвальчик с почти кукольными старомодными столиками, за которыми уже восседали посетители, чьи руки и лица были укрыты теплым светом маленьких свечей, и пустой, слабо освещенной дряхлой временем сценой в углу с таким же стареньким роялем и почти собранными до конца барабанами. Пока музыкантов не было, зал был полон полушепотом и звоном бокалов с пивом и мартини, играющих их собственную мелодию тихого вечера с редкими сольными добавлениями девичьего смеха. Найти свободное место оказалось уже сложно, но у самого бара были пару свободных стульев, куда Уолл и присел, сразу заказав себе виски и тарелку орешков. Быстро оглядевшись, можно было сразу понять основной контингент заведения: в основном были работяги за сорок, сразу после своих работ приходили сюда, пропускали пару стаканчиков пива и общались с давними друзьями. Дальше были женщины сидящие давно на пенсии, пыхтящие дым не хуже некоторых мужчин, и пару молодых людей, равных Уоллу — не сильно понимающих, что они тут делают, но если играют Луиса Армстронга, то им все вполне нравится. Но просидев около получаса с одним стаканом, пианист подумал, что в клубе вообще не собираются играть кого-либо. Сцена так и оставалась все время пустой, и манила к себе голодные взгляды уставших людей своим теплым светом прожектора. Зал наполнился недовольными возгласами и попытками привлечь свистом и горячими речами внимание группы, которые лишь мельком иногда выглядывали из-за красной ширмы и снова ныряли в никуда, как трусливые рыбки в коралловых рифах в глубокой морской бездне.       — Y por qué tanto tiempo, — недовольно пробормотал бармен за стойкой, сильно заскучав. Он облокотился на столешницу локтями и оглядел суматоху в зале. Уолл с уставшей улыбкой повернулся к мужчине и протянул свой пустой стакан из-под бренди. Тот сразу подскочил и налил новую порцию. — ¿Esto sucede a menudo? — спросил он у бармена, вызывая самую искреннюю улыбку, которую только может выдать человек, нашедшего своего среди толпы.       На быстром около чилийским испанском тот объяснился крайне эмоционально, что такого почти не бывает, а если и случается, то гости сразу предупреждены. И, угостив сородича бесплатной порцией хорошего бренди, начал нахваливать местный квинтет и попросту забыл о своей работе. Говорил он быстро, громко дышал ртом и каждый раз вскакивал, когда очередная голова высовывалась на сцене, словно если он пропустит желанное появление музыкантов, то весь вечер пройдет попусту. А когда убеждался, что ничего не произошло, продолжал певчее болтать о родном городе, об ужасный условиях жизни в Нью-Йорке и о нескончаемой контрабанде дешевого алкоголя, разбавленного водой. По его словам, в водке уже давно перестал бывать спирт. Уоллу же оставалось лишь вежливо слушать, вовремя учтиво кивать и тайно сожалеть, что вообще начал разговор. Он был готов уже самостоятельно оплачивать свой чек, если снова заполучит так глупо утраченную тишину. В голове медленно, под нелегким грузом бренди, выстраивался план побега из этой дыры, пока к барной стойке не подбежал еще один смутно знакомый мужчина в большом твидовом пиджаке и странноватой прической — черный, как сама смоль, маллет. Был он взъерошен, на нервах, поэтому не сразу заметил Уолла рядом с ним, чуть не сбив с высокого стула, и неумолимо требовал от бармена сигарет, пытаясь перешептать целый зал. Но пианист успел обогнать чилийца и первый протянул незнакомцу свою новенькую пачку с зажигалкой внутри. Второй раз за вечер его душа переворачивалась от искренних эмоций гостей клуба, которые обжигали своей благодарностью и простодушной добротой, что было совсем непривычно для большого города. Даже люди здесь были похожи на выходцев из Нового Орлеана со своим характером.       Когда щелкнула зажигалка, на миг осветилось лицо мужчины, глядящего на Уолла с хитрецой снизу вверх, хоть тот и был выше. Уставший взгляд был игрив и заинтересован в новом, незнакомом ему ещё лице, что Уоллу пришлось забирать протянутую пачку обратно с щебечущим волнением от черных глаз напротив, словно в них не было разделения на радужку и зрачок.       — У вас красивые руки, — сказал он и протянул свою большую ладонь для знакомства, которую пианист сразу же пожал, — Коул       — Спасибо, мне часто такое говорят. Уолл.       — Что у вас там случилось? — уже по-английски вмешался бармен с не наигранным любопытством.       — Энди, черт бы его побрал, сперва сказал, что слегка опоздает, а сейчас и вовсе звонит и говорим мне, что не придет на выступление. А у нас и так все хреново было и без его выходок, — Коул за миг докурил сигарету и потушил об дно пустой тарелки с орешками. Его взгляд так и метался то к пустой сцене, то к пальцам незнакомца, — а вы, Уолл, случайно не пианист?       — К сожалению, ни разу никаких инструментов в руках не держал       — И вправду, очень жаль       На этом они закончили, в последний раз кивнув друг другу, и мужчина удалился в сторону сцены. Он шел, и люди перед ним уважительно расступались, здоровались, склоняя головы, и пожимали руки, что-то недовольно бурчали ему в ухо и указывали на свои наручные часы, мол, когда уже начнется шоу, они не могли больше ждать. Они все требовали от него действий, а он, как ни в чем ни бывало, словно не он только что упрашивал истерично сигарету, чтобы успокоится, идет им давать то, чего они все так жадно просят. Привлекал внимание. Знал, кто он такой. Был готов идти на сцену, через эти наигранные кукольные декорации старых времен, зазывая из-за кулис своих товарищей, и сам вытащил для себя потертую местами виолончель.       В один миг он заставил весь зал затихнуть в звенящем ожидании, пока барабанщик и два трубача не встанут рядом под одинокий свет прожектора, который теперь ослеплял и заставлял в придыхании потеряться в бархатной темноте у столиков и старых кресел. Один взгляд на нового знакомого в освещенной только маленькими огоньками толпе и пальцы сжали намертво смычок до белых костяшек, отдавая первые ноты залу, который сразу же окутался теплой волной со своими беспокойными мотивами легкого кокетства и непрерывного движения в четком ритме, чей мотив стучался в грудные клетки, так и умоляя разрешения войти. Лица музыкантов даже в полумраке переливались из небольшого напряжения в легкое блаженство. Оно лилось отовсюду: блестящие глаза, уверенные улыбки до оголенных рядов зубов, танцующие руки на инструментах, которые проворачивали шаловливые махинации на восхищение зрителям, словно фокусники, но вместо кролика из шляпы они доставали искреннее счастье из зала, вызывая охи и ахи.       Уолл легко мог сказать, что без пианино им было сложно, но поставленный акцент на такую непривычную для этого стиля музыки виолончель, чья прерывистая мелодия смягчает и наполняла фруктовым соком до краев бокалы и головы слушателей. Таким сочным, липким и приторно сладким, таким освежающим и привлекательным, что хотелось еще и еще вслушиваться в этот фон с барабанами, пока трубач и саксофонист делили соло на двоих, играя, как не послушные щенки, легко кусаясь и подпрыгивая, метая безумные взгляды то друг на друга, то на зал. От этого на басах начали появляться снова разговоры людей, похвала и смех, которые были точь в точь под ритм палочек входящего в свой транс барабанщика. Вибрация от этого перфоманса поднимала пузыри в бокалах с пивом и шампанским.       У Уолла пересохло в горле от того, как же жадно ему хотелось утонуть в сладком соке, состоящем из взбитых ритмом прокуренных стен, звонящего стекла и полных любовью сердец музыкантов на сцене и людей в зале. Так хорошо, так быстро, так по живому, что кружилась наконец-то голова от выпитого бренди и переполняющего душу начала новой жизни. Мелодия тянула свои сильные руки к нему, утягивала в центр зала и уводила в безумный танец. Прижалась сзади, горячо шептала на ухо неуловимые слова через ноты кружащих в воздухе бабочек с огромными шоколадно-золотыми прозрачными крыльями. Шептала влажно, укладывала свои теплые ладони на грудь и тоненькими пальцами залезала внутрь, разрывая кожу, цепляясь за хрупкие бледные ребра, к самому сердцу. Её руки тонули в липком сладком соке, пока окончательно не добрались до горячего пульсирующего органа, чтобы изнутри подстраивать его ритм под свою игру. Поглаживала его быстро, но с безумной нежностью, продолжая что-то игриво щебетать и кусаться, вечно меняла темп, иногда даже останавливалась ради мольбы продолжить и снова принималась играть. А Уолл задыхался от восторга, до того, что он слился с общей магией нескончаемого веселья, с громкими возгласами, звуками битого стекла и смеха, до того, что он жадно впитывал в себя каждую ноту через вздохи и схождения к крикам. Он физически ощущал в себе тонкую волну виолончели, манящую своими тонами сердце, вылизывает все соки шершавым языком, которые вытекали от малейшего прикосновения. Слегка грязно, с пошлым взглядом и причмокиванием, но это не мешало Уоллу самому насаживаться на новую партию с сладко-соленым привкусом.       Если еще утром ему казалось, что самый верный шаг это прыгнуть в окно и раствориться в холодном ветре несчастного марта под мертвую тишину засохшего парка, то сейчас он не был готов навсегда потеряться в небытие. Хотелось до конца жизни теперь сидеть в этом старомодном клубе, говорить по-испански с чилийцем и делить сигареты с человеком, у которого были самые черные глаза во всем мире, у которого даже свет от зажигалки танцевал словно он правил парадом на главной Бурбон Стрит. Да, Уолл и не собирался отрицать, что виолончелист его очаровал, как это делают незамеченные толпами туристов маленькими картины того же художника в зале с мировым бестселлером. Они плохо освещены, стоят в полном одиночестве и смотрят на толпу китайцев с огромными фотоаппаратами напротив какой-нибудь Моны Лизы, или голландского Урока Анатомии. Он очарователен в полумраке и том одиночестве среди людей. Хотелось умолять, чтобы Коул взглянул еще хоть раз в сторону пианиста своими маслеными глазами-безднами, пока сжимает в большой ладони смычок.