The Funeral Pit (Погребальная Яма)

      Уолл блаженным взглядом стал провожать уходящих с клуба разгоряченных посетителей, с яркими пьяными щеками и громкими голосами через смех и кашель. Шли они медленным стадом вдоль плохо освещенной улицы и гоготали, каждый раз, когда мимо проезжала одиночная машина и сигналила толпе под их возгласы счастья.       Сам же Уолл домой пока не собирался и ссылался он на мучительную там скуку, которая приведет его к кровати и утащит в хмельной сон - хуже него только сон при лихорадке, но там хотя бы нет чугунных колоколов с гудящим звоном о выпитом ранее. Поэтому он остался у крыльца, где грустно висела старая вывеска с потрескавшейся краской , и принялся курить, прокручивая в голове последние 5 песен. Они так сладко мешались в одну, что казалось, как они и начали свой концерт, так и не останавливались на представление следующих мелодий. Пусть будет так, пусть саксофон ведет вас, дорогие зрители, по этой дороге из желтого кирпича прямиком в бурные 20-е и их нескончаемой ярмаркой революций, шептали мелодии при последующем соло. Давно уже Уолл не чувствовал себя так. Свободным, полностью сытым и удовлетворенным, словно он провел ночь не с плешивыми жителями грязного района и второсортными музыкантами, а в огромной постели с самой нежной и страстной женщиной на всем белом свете. Да, его душа была вздернута сегодня, и он был благодарен той, кто довел его до экстаза несколькими движениями по раздраженному и ноющему сердцу. Пусть будет так, повторил он вновь и затушил сигарету носком ботинка об асфальт и взглянул на потерявшуюся в темноте толпу. Им было все равно на пианиста в местном квинтете, не поняли, что мелодии утягивали в бесконечный поток только из-за его отсутствия. Ритм потерялся, сердце не стучало под четкие приказы слоновых клавиш, не осветил дорогу слепым музыкантам, чья работа заключалась в поисках маяка в море звуков. Уоллу нравилась эта метафора до безумия, с которым он так и пытался тыкаться во все концерты, крича “Я буду вашим светом! Я проведу вас через штормы и бури, лишь смотрите на мой свет в бушующем океане!”. Теперь же ему стало все ясно, что пианино - не маяк, а лишь компас, без которого возможно найти путь домой с дошкольными знаниями, что на севере растет мох.       В момент ему сделалось тоскливо и он вслушался в мелодию ночной улицы, с редкими машинами, лаем собак и тихим стуком колес электрички. Люди не понимали всю суть мелодии и глотали липкий сок до самой тьмы, не чувствуя ритма сердца, словно они и рады были, что оно остановилось. Куда же эта пустая электричка едет в такой час?       Но в тихий ансамбль ворвался стук каблуков совсем рядом. Из клуба вышел тот самый виолончелист, его имя Уолл напрочь забыл, с уставшими глазами и тяжелым дыханием. Он кратко поздоровался кивком, попросил снова закурить, поблагодарил таким же движением и уставился в уже пустой парк, куда только что ушли посетители. Оставался музыкант в молчании и не открывал рта, даже не курил, а лишь держал сигарету между пальцев и иногда стучал по ней, избавляясь от пепла. Какое расточительство, возмутился про себя Уолл, но держал себя от комментариев лишь потому, что сам иногда так делал по привычке.       Первым начал говорить мужчина, ловя на себе заинтересованные беглые взгляды голубых глаз.       - Надеюсь, вам понравилось выступление, коллега. Сегодня был не полный состав, но и так вышло замечательно. Как думаете?       Уолла позабавило обращение к его персоне. Как все вокруг понимают, кто он такой так быстро, и оставалось это для него самой запутанной загадкой, ведь ответ “пальцы пианиста” он не принимал. У ювелира же не было особых по внешности глаз, вот и откуда всем знать, что он сидит над драгоценными камнями в поисках царапин. Неплохо, скажу я вам, очень даже хорошо для такого места. Но не быть вам Оскаром Петтифордом.       - Это еще почему?       - Скажем так, я впервые вижу, как виолончель играет джазовую музыку.       - А я впервые вижу, что пианист скрывается от всего мира. Во всяком случае, у вас есть на то причины и они не менее важны моих.       Наконец-то он выкинул сигарету в урну, так к ней и не прикоснувшись, и вдохнул полной грудью. Было холодно даже для мартовской ночи. Мужчина посмотрел на Уолла с легкой улыбкой, такую обычно натягивают, когда хотят о чем-то попросить, ведь усталость в лице и в движениях не скрывается, но тот почему-то долго молчал и внимательно изучал собеседника своими черными глазами-безднами. Стало пианисту неуютно сразу же и он спрятал руки в карманы брюк, нащупывая ключи от квартиры с маленьким брелоком. Он его купил, когда впервые посетил Штаты и забежал в Бруклинский музей со своим учителем по сольфеджио во времена первых конкурсов. Как сейчас вспомнил, что сеньор Хименес в то время был уже немолодым преподавателем истории и музыки в городской школе, который случайно тогда подобрал Уолла на свое попечение еще в младших классах и брал на себя ответственность об образовании мальчика в мире искусства. Именно он увидел тот талант к музыке через призму наивных желаний родителей о просто развивающем хобби и через непростой характер мальчика, чьи рыжие кудри на тот момент являлись его единственным достоинством. Уолл помнит, как сеньор Хименес громко ругался, швырял нотные тетради об стены и захлопывал перед детскими ручками крышку фортепиано с таким грохотом, что Уолл потом панически боялся садиться за клавиши из-за возможности лишиться пальцев. Он так же помнит, как учитель учил его правильно стричь ногти, водил на концерты его друзей-скрипачей после школы и горько плакал, когда Уолл занял свое первое место с перекликанием птиц Жана Рамо на международном конкурсе. Помнит, как учитель спустя год от этого события отказался учить мальчика и дал рекомендацию в столичную музыкальную школу, но попросил не забывать своего старика Хименеса. У него тоже, казалось, были свои причины.       - Мы играем здесь каждые среду, пятницу и субботу, - сказал мужчина и залез в карман своего пиджака, откуда вынул визитку, и протянул Уоллу, - приходите послушать, будем только рады. А еще можете позвонить в любой момент, если вдруг научитесь играть на фортепиано.       Он игриво подмигнул, когда Уолл взял карточку и, быстро попрощавшись, вернулся в подвал клуба откуда доносились голоса, когда тяжелая дверь отворилась. Не глядя даже на визитку, пианист сунул ее в брюки к ключам и лениво зашагал в сторону дома. В голове больше не крутились навязчивые джазовые мелодии, но во рту теперь осел привкус дешевого бренди и мятных конфет, которые так любил учитель сольфеджио. Да какого о себе мнения этот виолончелист? Думается Уоллу, что тот не в курсе какого уровня перед ним музыкант, поэтому и позволяет себе такие насмешки. Точно! Он просто смеется над ним, думает, что играть в подвальном клубе - непосильная задача для кого-либо, особенно для Уолла с его уж очень, на всеобщий взгляд, профессиональными пальцами.       Дошел он до своей квартиры в ужаснейшем настроении. Какой-то выскочка ему вскружил голову несколькими мелодиями и насмехался своими чернеющими глазами, за которыми и правды не было видно. В порыве гнева в сторону вешалок полетели пальто и пиджак, следом и ботинки с громким грохотом. Не включая свет, он направился в кухню, налил себе стакан виски до двух пальцев и осушил его за раз, громко стуча стеклом по деревянному столу. На нем содрогнулись утренние грязные чашки и пепельница, находясь столкнуть с края маленький томик детектива и счета за квартплату. Просто невыносимо было и думать о новом знакомом без накатывающей волны ярости и ненависти. Да как же его, черт возьми, звали? Пальцами Уолл дотянулся до вытяжки и включил лампочку над плитой, освещая маленький квадрат кухни теплым тусклым светом. Его было предостаточно, чтобы достать мятую визитку из брюк и рассмотреть напечатанные черными чернилами и тонким красивым шрифтом, напоминающие подпись от руки, инициалы М. Коул Барьé, а ниже приписка “виолончелист при камерном оркестре” и номер телефона с адресом. И ни слова про джаз.       Возвращаясь к процессу перевода Симфонии, описание последующего акта будет заточено на параноидальный мотив на высоких октавах с вкрадчивыми тяжелыми аккордами. Уолл предлагал понимать это на типично будничной ситуации: проходя через темный переулок человеческие органы чувств активируются в разы сильнее, чем обычно. И вы идёте, слышите свое сердцебиение, как глухой беззвучный стук по белым клавишам, оно больно бьётся внутри, и ловите себя на том, что при каждом минорном аккорде оборачиваетесь с готовность встретить ужас лицом к лицу, но впереди - тягучая липкая темнота с приторным запахом животного страха или пота с ваших ладоней и почти выветренный парфюм. Там ничего нет, и это ничего смотрит тебе в глаза своим хищным взглядом. Ты его не видишь, но оно тебя - да, и ждёт лишь момент, чтобы накинуться и вцепиться своими зубами в лебединую шейку.       Бумага, на которой были выписаны кривые ноты дрожащими руками, была в настолько ужасном состоянии, с рваными краями и сильно помята, что читать это можно было лишь с тошнотворным желанием обернуться и посмотреть в тёмный переулок, зная, что кто-то за тобой идёт. Никаких пометок или сносок, кроме перечеркнутого до дыры Allegro сверху, только поплывшее чернильное безумие с нескончаемыми восьмерками с кривыми хвостами одних и тех же нот. F, A, F, A, F, A. Громовой аккорд пятном окрасил строку напротив басового ключа. И снова тонкие, отчетливые F, A, F, A, F, A… Они становятся громче и громче, оглушают пробегающие в голове мысли. Гляди же в бездну, кричит темнота, нет смысла убегать. F, A, F, A, F, A. Постараешься отвернуться, она тебя и там найдёт. F, A, F, A, F, A, F, A, F, A, F, A. Уолл, ты ведь знал, что они идут за тобой. Но от кого же ты всю жизнь прятался? Почему тебе было так страшно?       F, A, F, A, F, A, F, A, F, A, F, A F, A, F, A, F, A, F, A, F, A, F, A-       Нотные записи резко оборвались, так и не дошли до финального аккорда, а пианист вывернулся из своего маленького окошка света обратно в холодную кухню. Его вырвало желчью в раковину, обжигая горло и ноздри бесконечным за сегодня алкоголем и смогом, что заставило его вцепился пальцами в край столешницы, пытаясь сохранить равновесие и остаток рассудка. Дышать было больно. Больно до дрожащих коленей и неконтролируемых слез. Больно до острого удара в голову с навязчивой мыслью, что умирать ему было нельзя. Уолл оглянулся и понял: никакие звериные глаза больше не смотрят на него из глубины не освещенной квартиры, и волноваться больше не было смысла, но сердце продолжало биться в безумной скорости. F, A, F, A, F, A….       На полу танцевала мятая визитка под холодный сквозняк из раскрытых окон спальни и гостиной и под шорохи тяжёлых шагов, которые скрылись за поворотом в ванную комнату с громким хлопком двери.