Природа любви

Der schwer gefasste Entschlusse: Muss es sein? …Es muss sein!

Людвиг ван Бетховен

Бесфамильная Хана родилась вполне здоровенькой и физически крепенькой девочкой весом в три тысячи двести пятьдесят граммов и ростом в сорок семь с половиной сантиметров ровно за тридцать один год до того, как было написано это самое предложение. Она могла по праву авторства считать весь этот абзац подарком себе на день рождения. По-видимому, в ту пору стояла премерзопакостнейшая Йорбийская осень, длившаяся с марта по май на плавающем к югу от экватора континенте. Ни что иное, кроме погоды, она не позволяла себе винить в той неудаче, по которой мать, девять месяцев так упорно носившая её в утробе, внезапно в сердцах отказалась от неё, оставив в контейнере для смешенных отходов на въезде в город. Самым утешительным в этой ситуации оказалось умение её бедной матушки отличить контейнер для смешанных отходов от контейнера для опасных, что говорило о весьма незаурядном интеллекте. Она как минимум умела читать! Самым ироничным оказалось, что сортировка не имела ни малейшего смысла и была лишь мышиной вознёй, как и всё в этом мире. Весь набор технических характеристик на оборванной бумажонке был заботливо привязан к её большому пальчику крохотной правой ножки, будто мама хлопотливо готовила её к отправке в морг, но перепутала его с помойкой (топографический кретинизм, по-видимому, их семейная черта). Там было всё, за исключением фамилии. Такое ярко выраженное нежелание поделиться ещё одним словом, обозначающим принадлежность к роду, оставило чувство болезненной отчуждённости вплоть до текущего момента. Будто повзрослев, она бы пустилась по следу и среди миллионов однокоренных фамилий нашла бы тех самых, кто её бросил на произвол судьбы, чтобы выразить им своё глубочайшее презрение. Вовсе нет, это не имело для неё ни малейшего смысла. Разве что лет пятнадцать назад пригодился бы семейный анамнез, но и это было уже совершенно без пользы. Словом, она неплохо справлялась без обременения не пожелавших с ней знаться родственников. Заботливые метеорские родительницы, именуемые нянечками, были весьма довольны её здоровым тельцем, которое из крайне скудного и однообразного рациона с упоением поглощало каждую питательную калорию, каждый джоуль и, совершая непрерывную работу, росло, превращало её из упитанного младенца в пухловатую девчонку. Иной раз они не преминули заметить, как она походила на молочную булочку, навсегда убив тягу к разного рода молочной выпечке. Но, увы, здоровое тело не всегда идёт рука об руку со здоровым духом, и в придачу к кличкам, которые приравнивали её к пышным булочкам, её популярность у окружающих голодных детей стремилась к нулю. Альбинизм и вовсе записывал её в ряды демонических созданий, а подкрепляемый чудаковатой, подчас несвязной речью и любовью вести оживлённые анимированные диалоги с самой собой, требовал немедленного экзорцизма. Иногда она замечала вокруг некоторых людей необычное свечение и спешила жизнерадостно и громогласно сообщить всем и каждому о своем необычном видении, на что получала хоровое фырканье и кручение у виска. Словом, постоянных друзей у неё не было, а в переменных она не нуждалась: их уход лишь углублял бы её рану на сердце. Интересно, было бы всё так, как сейчас, если бы она не была так отчаянно одинока? В безжизненной мусорной пустыне ей частенько было нечем занять свой одинокий скучающий разум, который она развлекала разве что чтением разнородных книг. Из года в год холмистые пейзажи пополнялись тут и там новыми дюнами, состоящими целиком из безжалостно изуродованных печатных изданий, запрещенных в том или ином тоталитарном государстве новым репрессивным закончиком. Удивительно, какая богатая литературная коллекция подобралась в их библиотеке, а человечество отказывалось от знаний так же легко, как отказывалось от своих чад. Удобно, когда есть ковер, под который веник террора может всё подмахнуть без особых последствий и даже с пользой для стерилизации умов. Так однажды, следуя своим привычным маршрутом из Дормитория в здание библиотеки, который по обыкновению пролегал через отхожие холмы, она почувствовала себя до странности отчуждённой. Занималась бесплотная заря: на её первый юбилей природа подарила до отвращения ясное утро. Захламлённое земное пространство ярко контрастировало с абсолютной пустотой небесной сферы. В узком промежутке, подразумевающем тропу, на расстоянии, до которого дотягивался взгляд, не было ни единой живой души, и стояла необычайная тишина. Даже привычные обитатели помоек — птицы, крысы, кошки да собаки — куда-то запропастились. На мгновение она остановилась в этом объёмистом одиночестве, чтобы то ли насладиться им, то ли пострадать от него, а потом, погрузившись в свои насыщенные фантазии, побрела дальше. Но до библиотеки она в тот день так и не дошла. Поворот за поворотом, заворот за заворотом дорога уводила её в неопознанную местность. Она искала привычные ориентиры, но память подводила её. То ли ей нужно было свернуть у красного автомобиля, то ли у бордового. А может, и вовсе у оранжевого? У седана или у пикапа? Она металась в поисках этих дурацких автомобилей, которые из-за яркого солнца все были одинаковы. Расширенные от ужаса зрачки силились уловить хотя бы мельчайшие отличия, чтобы наконец достичь нужный загиб тропы, но все попытки оказались неудачными. Но, наконец, пытливый разум взял контроль над беспокойным телом, и она поползла вверх по круче, чтобы определить верное направление следования. Зенитное положение солнца говорило, что уже полдень: стояла кошмарно знойная жара в ту осень, и пот лился градом, щипля глаза, сердце заходилось в бешеном ритме то ли от ужаса, то ли от физической нагрузки. Достигнув вершины помойки, она окинула взглядом горизонт на все триста шестьдесят, но там лишь плыли фаты-морганы и ничего больше. Она вконец заблудилась. Решив подождать, что кто-то из взрослых по воле случая может пройти тем же маршрутом, Хана спустилась и устроилась в ближайшей машине, кроющейся в тени холма. Еда была меньшей из проблем. По рассеянности она даже не взяла в дорогу бутылку с водой. Если не пойдет дождь, то в такую жару она не протянет и четырех дней. Итак, она ждала. Ароматы плавящихся под палящим солнцем помоев притупляли рассудок. Жаркий день сменился холодной ночью. Беда была ещё и в том, что в этой части кладбища не было ничего съестного: всё это были лишь машины, книги, видео-кассеты — всякого рода людское барахло, их продукты жизнедеятельности культуры потребления. Но всегда была возможность перейти на диету из книжного клея и кожаных аксессуаров. В одной из приключенческих книжек она вычитала, как можно соорудить устройство для сбора воды, чтобы из конденсата добыть влагу, но не спешила этим заниматься. Она погрузилась в одну из своих наивных фантазий, где Метеор-Сити превращался в райский остров, а она оказывалась его наследной благородной императрицей. Раздумывая над тем, как превратить родину в рай, она потратила ценное время и вдоволь надышалась отравляющими парами. Её затуманенный разум начал вести с ней беспощадные диалоги. Уже в самом начале второго десятка лет ей казалось такое существование убогим и лишённым всякого смысла. Вот, в сущности, зачем она жила? Чтобы быть запертой в мусорной пустыне? Жизнь представлялась, как бессмысленный и беспощадный парадокс: желания безграничны, а ресурсы ограничены. Рождаясь, мы встаём на путь к смерти, которая является неизбежным финалом существования. Если все мы конечны, то зачем отдалять конец? Судьба подарила ей уникальную возможность закончиться прямо здесь и сейчас. Разложив сиденья и устроившись поудобнее, она приняла этот дар и начала смиренно ждать. День умер, и мертвецки тихой ночью позвал за собой. Разум мутился от голода и обезвоживания. Хана ныряла в сон и выныривала в явь, кошмары перемежались с полуосознанным бредом. Было уже не так важно, жива она или давно плывёт в эфире в царство небесное. И всё же из мира живых в её сознание настойчиво проникал какой-то гул, который с каждым мгновением набирал обороты: гудящая пустота звала её куда-то. Вдруг её слух распознал этот звук — урчал автомобильный мотор. Как поразительна воля любых организмов к жизни! Одного лишь короткого взгляда в пустоту зачастую хватает, чтобы в миг отвернуться и в ужасе помчаться в противоположную сторону. Тело само вынесло её по направлению к звуку, и она бросилась навстречу пролетающему автомобилю, который со скрипом, ревя, притормозил в нескольких сантиметрах. Водитель выбежал, осыпая её проклятьями, фары слепили, и его было не увидать. Она узнала этот мельком увиденный автобус из леденящей кровь городской легенды, но была далеко не дурой и знала, зачем он приезжает сюда. Метеор-Сити — самопополняемый склад молодыми людьми для рынка работорговли. Дети пропадали постоянно, и это было обыденностью, ведь с таким же постоянством появлялись и новые. Но в её случае не имело значения, умереть со стопроцентной вероятностью в этом ведре или умереть за его пределами чуть позже. Хотя бы суметь выбраться из ведра! Великая случайность подарила ей шанс посмотреть мир, из которого стекался весь мусор! Безумный сердечный мотор ревел в груди и ушах, и она ничего не слышала, кроме собственного дыхания и волнения венозной крови. Из автобуса вышел кто-то ещё и грубо заткнул нервного водилу. Он приблизился к ней вплотную и сел на корточки. Свет фар тут же отразился от его то ли сальной, то ли натёртой до блеска абсолютно лысой головы. Рябое лицо исказилось в какой-то странноватой улыбочке, будто он увидел кусок изысканного мясца и уже мысленно тратил каждый дженни с его продажи. Пальцы татуированной руки обхватили её подбородок и разжали ей челюсть. Он внимательно осмотрел каждый молочный зубик, затем заглянул в глаза и вынес свой вердикт: — Девка красивая, возьмем её. — Но, шеф, у нас и так пятеро мальцов в тачке! Заказ был на пятерых, и перевозку оплатили только за них, — простонал безликий водила. Из деловой улыбка рябого перетекла в зловеще-блудливую, и он, похохатывая, ответил: — Эту подороже отдадим, а с какой-нибудь пострашнее развлечемся. Это «развлечемся» он растянул так сладостно и сочно, что предвкушение сгустило его похотливый взгляд. До чего наивен и эгоистичен детский мозг. Она ведь сразу догадалась, о каких развлечениях шла речь — это было не новостью. Просто не смогла связать одно с другим. Та другая девочка стала первой в череде её жертв. И всё же она принесла эту жертву. Хана сама твердо прошагала к открытой двери и послушно забралась в кузов, где, словно тюки, были свалены другие такие же, как она, дети. Связанные, головы в мешках. Она на их фоне путешествовала с комфортом. Рябой дал ей воды (вряд ли из заботы, а скорее всего, чтобы товар не сдох до сбыта), и она поехала, подскакивая на кочках, проваливаясь на ямках, переваливаясь через других и перекатываясь через себя. Комфорт — вещь весьма условная. Три девочки и два мальчика. Она ничего не чувствовала тогда к этим детям, которые, просыпаясь в темноте непрозрачного мешка, плакали и стонали, затем вновь засыпали, устав от собственной истерики. На протяжении долгих часов её окружал лишь металлический безоконный кузов автомобиля. Никогда она не ездила на машине прежде. Вдруг автомобиль остановился, дверь грохоча откатилась, и слепящий дневной свет проник внутрь. Она получила свой личный мешок и веревку на руки и ноги. Вокруг стоял странный, незнакомый до сего дня шум — шум прибоя. Чьи-то руки взяли её и понесли сначала по твёрдой земле, потом твердь закачалась — они плыли. Волна убаюкивала. Она никогда не слышала своими собственными ушами звуки большой воды — озера Мёбиус. Это был восторг! Ради такого стоило умереть попозже! Недолгая качка, затем долгая возня, и, наконец, её свалили в груду со всеми. Тёплые, шевелящиеся тела других детей никогда не прикасались к ней, словно она была прокажённая. Не было ни одного рационального объяснения, почему они отвергали её, но был миллион маленьких причин: например, те, о которых уже было сказано. А может, они просто нутром чуяли, что она не заслуживает доверия, и потому сторонились. Она заполняла пустоту ворованной едой, которой и так не хватало на помойке, из-за того, что у неё было пусто внутри? А может, ей было так пусто, потому что они отвергали её, а она отбирала их еду, чтобы хоть что-то общее разделить с ними? Ей всегда казалось странным, что они так счастливы все вместе в этом богом забытом месте. Но счастье нельзя забрать, оно не материально, счастье — это состояние души. Но что можно забрать у людей, которые ничем не обладают по сути? Жизнь? Пищу? Ей просто было непонятно тогда, что человек, способный к счастью, найдёт его везде. Столько новых впечатлений, и все возбуждали странные, незнакомые доселе чувства, о которых она даже не подозревала. Словом, на всё она смотрела с оптимизмом, через призму пережитого. Они ехали умирать и потому кричали от страха, а она же поехала лишь потому, что хотела пожить чуть-чуть подольше. Никакие чудовищные лапы не вырывали её из заботливого лона. Она сделала этот выбор между умри сейчас или умри потом сама, и этот выбор определил всю её дальнейшую жизнь. Некого было винить. Не на кого было злиться. Если только на себя. Дверь со скрипом отварилась только спустя десять тысяч восемьсот секунд. Им сняли мешки и веревки, и она без удивления обнаружила, что они находятся, возможно, в трюме какого-то плавучего средства. Тёмное камерное помещение без окон пропиталось запахом соленой ржавчины, следы которой оставались на одежде и ладонях. Вооруженные люди в масках без каких-либо опознавательных знаков выдали им по яблоку, пакетику сока и сухарю, затем спешно покинули помещение, закрыв за собой тяжелую дверь и закрутив маховик кремальеры до упора. Она жадно проглотила свой первый за три дня завтрак. Их так и не связали. Мысль о том, что она впервые шла по воде, переполнила чашу её чувств. Звук больших волн, бьющихся о корпус корабля, ощущение качки — всё было в новинку. Она представляла, как их похитили пираты, как везли их в далекие дали. Яркие, простодушные фантазии о приключенческой прогулке погружали её в делирий, казалось, она бредила наяву. Всё, что произошло вчера, всё, что могло произойти завтра, сводило её с ума. Она по привычке изолировалась и села у противоположной стены спиной в угол, чтобы незваные гости не тревожили её со стороны слепой зоны. Глядя на группу вжавшихся друг в друга детей, она подумала, что всё могло быть куда хуже, и по-глупости решила поделиться с ними своим оптимизмом: — Не бойтесь, всё будет хорошо! — сказала Хана с напуском радостного звона в голосе. Смуглый мальчик с темными, как уголь, волосами, имя которого она не помнила, надломлено закричал осипшим голосом: — Замолчи! Это ты виновата! Из-за тебя Маки мертва! Я узнал тебя по голосу сразу же! Ты заняла её место, и теперь она мертва! — Я не… — совершила она вялую попытку опротестовать обвинение. — Заткнись, ведьма! — не унимался он. — Маки была моей сестрой, а ты убила её! Взгляды всех напуганных созданий устремились к ней. К сожалению, против такой гневной речи она не смогла подобрать ни одного контраргумента, который бы приняли в качестве оправдания напуганные до смерти дети. В их глазах она теперь если не монстр, то как минимум соучастница этого чудовищного акта. Зажав голову между коленок, Хана посильнее вжалась в свой угол и продолжила отсчитывать время до следующей кормежки. Мысли бегали, перепрыгивая с одной на другую. Быть может, если им так страшно, то и ей должно быть страшно. Она напряглась и попыталась почувствовать этот самый страх, но, увы, не смогла. Какой смысл бояться, если выбор был между плохо и ещё хуже? Подняв голову, она обратила внимание, что дети как-то притихли и обмякли. Вот тогда ей подурнело. Неужели их отравили? Испуганные глаза бегали от одного тела к другому, пытаясь разглядеть хоть какое-то шевеление. Она уже было хотела подорваться, чтобы осмотреть их, но и сама ощутила слабость, которая утянула её в глубокий, лишённый фантазий, сон. Из которого её выдернула неприятная боль. С ужасом распахнув глаза, она обнаружила, что тело не слушается. Невидимые путы удерживали её в совершенно неподвижном состоянии, однако она все ещё могла крутить головой, чем и воспользовалась. Над лицом нависала дородная брюнетка, сосредоточенно выдергивающая волоски бровей. Другая женщина, русая и постройнее, натирала её жесткой щёткой с мыльной пеной, а третья, рыжая девушка, работала над ногтями. Они все были в халатах и масках, внешне отличали их лишь габариты, цвет волос да глаза. Брюнетка, которая настойчиво лезла в лицо, все приговаривала: какая Хана красивая, и что ей бы не вертеться так, а то она напортачит с её бровями, и император не возьмет её в жены. Хана лишь поинтересовалась, какой именно император, хоть империй в мире было не так много, но всё же, на что брюнетка вылупила чёрные очи и возмущенно провизжала: — Как какой?! Какина, разумеется! Сегодня состоится аукцион! Если будешь хорошей девочкой, может, приглянешься кому-нибудь из династии! Тогда тебя ждёт райская жизнь! — мечтательно воскликнула она. Ах, Какин! Если это тот самый Какин, о котором Хана читала, то в пути они были не меньше двух суток. Засосало под ложечкой и тревога сдавила грудь, во рту пересохло, а живот свело от голода. — Я хочу есть и пить, — тихо пожаловалась Хана. Брюнетка вновь округлила глаза и, похихикивая, ответила: — Попить я тебе дам! — женщина поднесла соломинку к губам Ханы, и та жадными глотками опустошила стакан. — Но, малышка, ты такая пухленькая, что ещё пару часов запросто потерпишь! Или хочешь стать такой, как я? — смеясь и подрагивая, она вдавила лицо в шею, на которой проступили неаккуратные складки двух дополнительных подбородков. — Таких пышек замуж никто не берёт! Так что потерпи! — Но вы очень красивая, и вам необязательно выходить замуж! — брюнетка просто захихикала, но ничего не ответила на это. Удивительно, как, практически ничего не евши пять дней, она всё еще оставалась в рядах «пухленьких». К тому же перспектива стать женой императора Какина её совершенно не прельщала: она как-то видела его фото в одном из журналов, и он не показался ей привлекательным. Он больше походил на гору с глазами навыкат, ко всему прочему ещё и стариком был и уже имел пять жен. Зачем ему нужна шестая? — Я не хочу быть женой императора, я хочу быть пираткой! — неожиданно высказала свое возмущение Хана, на что женщины лишь презрительно хихикали. Наконец заговорила русая, которая оттирала ей кожу наждачкой. — Ты такая грязная, а другие детки не такие чумазые. Ты грязнуля? — Нет! Я просто потерялась и три дня ждала смерти, но меня подобрал автобус. Девушка лишь рассмеялась в ответ. — Тогда тебе повезло попасть сюда! Цени это! — наконец заговорила рыжая, которая к тому моменту уже закончила с её ногтями и перешла к волосам. Она драла их щеткой, так же, как драла её кожу русая. Они тёрли, мазали, вращали её замершее тело так и эдак, словно пластикового пупса. Поначалу она наблюдала за всем процессом, который ощущался каким-то унизительным: хотелось исчезнуть, но она ничего не могла поделать. Подумала закричать, но это было бы совершенно бессмысленно. Мысль, что она оказалась здесь по своей воле, острой иглой пронзила сердце и, коррозируя, начала отравлять сознание. Ей вдруг подумалось, что она все ещё умирает в той самой машине, а это её последняя предсмертная галлюцинация. Ужас прокатился дрожью по хребту и болезненно надавил на глаза. Невероятно, как оказывается, сильно она боялась смерти при всей удушающей бессмысленности жизни. Захотелось заплакать, но слёзы не шли. Невидимая смирительная рубашка сдавливала тело, и бежать было некуда. Её необыкновенный побег превратился в кошмар. Тогда она по привычке решила сбежать в мир иллюзий, представила, что находится где-то не здесь, что она осталась на том корабле, в той ржавой посудине, но каким-то образом не заснула. Ей удалось разбудить остальных детей, и вместе они придумали, как захватить судно: она разработала гениальный план и повела за собой их восстание. Победив всех злодеев, они угнали корабль и стали вольными пиратами, а она — их капитаном с повязкой на левом глазу, который потеряла, отважно сражаясь. Они бы бороздили просторы озера Мёбиус, захватывая другие такие же корабли, спасая всех пленных и превращая их в своих союзников. К моменту, как её фантазия подошла к логическому концу, а в голове собрался целый флот, женщины, что работали над ней, завершили всё и уже наряжали её к показу. Они втроем натягивали на неё пышное кукольное платье василькового цвета. Хана уже сидела, но всё ещё не могла пошевелиться, а, покрутив головой, заметила в зеркале, что её бесцветные прямые волосы превратились в пышные кудряшки, прыгающие от любого движения, как пружинки, а ногти на руках идеально чистые и все один к одному. На ноги надели белые носочки, контрастирующие со смуглой от солнца кожей, и её обули в чёрные лакированные туфельки, отражавшие блеск потолочной люстры. Словом, они превратили её в куколку, хоть сейчас в коробку и на витрину. Впрочем, к витрине-то её как раз и готовили. Внезапно в конечностях закололо, и она смогла наконец пошевелиться. В комнате появился еще один посетитель — тоже в маске, видимо, чтобы она не смогла запомнить его лицо. Он был в чёрном фраке, волосы были ему в тон, но отдавали сединой, а цвет глаз она разглядеть не успела — он взял её за руку и, не сказав ни слова, потянул за собой. Было странно, как ткань её реальности уже не первый день цеплялась за красный. Сначала это были автомобили, а теперь интерьеры. Коридоры, по которым он проводил её, отдавали цветами киновари и кармина. Киноварь — минеральный краситель, в котором нет ничего необычного. Другой же, кармин — продукт уничтожения беременных самок кошенили, белесые тела которых засушивают и толкут в ступке до состояния порошка, а затем посредством добавления различных химикатов превращают в краску. Отобрав жизнь, они окрашивают помещения в яркие цвета… Коридоры привели её в комнату в тех же оттенках, в центре которой, словно сцена, стояло пять стульев, четыре из которых были заняты. Одним из занимавших был как раз тот самый чернявый брат Маки — такой же вычищенный и выглаженный, как Хана. Она так и не вспомнила его имени. Мельком глянув на его лицо, заметила, что страх и горе превратили его в живого мертвеца. Цвет кожи из смуглого превратился в белесый, под глазами образовались тяжелые мешки, которые тянули взгляд вниз. Глаза с усилием бросили на неё короткий усталый взгляд и тут же вновь устремились в пол. Казалось, ему уже было всё равно, что будет дальше. Усадив её на приготовленный стул, мужчина удалился в угол. Тогда она заметила еще один стул, скорее похожий на кресло. Он был предназначен для единственного зрителя, которого они сейчас смиренно ожидали. Такое покорное отношение брата Маки не казалось ей странным: окружавшая их красная комната больше походила на брюхо гигантского хищника, без остатка поглотившего их. Все эти переливающиеся бархатные шторы и пушистые ковры разных оттенков крови напоминали желудок, который вот-вот собирался сократиться и перемолоть содержимое. Дверь распахнулась, и в комнату проник свет, принесший на своих волнах очень красивого человека. Мужчина разительно контрастировал с окружением. Он был одет в белый костюм-тройку, сливающийся с цветом бледной, почти прозрачной кожи. Лицом он был похож на острый нож: его выражение напоминало холодную сталь. Всё было в этом лице идеально, кроме шрама, рассекающего левую щеку, словно кто-то хотел нарушить красоту его прекрасного лица, но, увы, безуспешно. Его волосы имели тот же оттенок, что и у Ханы. Мужчина грациозно приземлился в кресло зрителя, и тогда она заметила на его лице хищные глаза-фонари, которыми он пристально разглядывал каждого ребёнка в комнате. Завораживало ещё и то, что он сиял, словно ангел. Именно такими она представляла себе ангелов в книжках, наводящими ужас своей безупречной красотой. — Что будете пить, господин? — впервые заговорил лакей в чёрном. — Бокал Арманьяка, — не отводя взор от целей своего визита, ответил мужчина и вскинул утонченную руку, ожидая напитка. Он тут же получил его и принялся смаковать алкоголь, продолжая внимательно ловить каждую деталь жмущихся под его взглядом детей. Комната пополнилась еще одним, уже знакомым Хане, рябым торговцем, который сейчас был одет, как и лакей. — Сколько? — прикончив напиток, спросил мужчина ангельской наружности. — Двенадцать миллионов, господин: по два миллиона за тех, что справа, и четыре за кудрявую малышку. Херувим с большим вниманием начал рассматривать её, обводя сияющим взглядом. Сузив глаза, он пытался поймать лишь тот свет, что отражался от интересующих его деталей. Волнение подходило к краю, и Хана начала теребить пушистое платье дрожащими пальчиками. Прошло несколько таких напряженных минут, и он сухо рассмеялся: — Ты что, издеваешься надо мной? Четыре миллиона за неё? Да я лучше куплю этих четверых и сделаю на них куда больше денег. Я бизнесмен, а не идиот! Слева от себя она услышала ядовитый шепоток: — Узнаешь наконец, каково было Маки, ведьма. Рябой замялся, он терял прибыль из-за своей глупой извращенной похоти, что печально отразилось на его лице. — Но, господин! — прокудахтал рябой, засеменил к ней и начал мять её кудряшки, поднимать ручки, пытаясь выбрать для демонстрации товара более подходящий ракурс. — Вы только посмотрите на неё, посадите её на диету — и будет невероятная красота. Я увидел её и сразу вспомнил о вас, — он схватил Хану за подбородок своими потными сальными пальцами и потянул её ближе. — Вы только загляните в эти необычные глаза! Безупречный господин вынужден был покинуть свой зрительный зал. Он бесшумно подплыл ближе и опустился перед ней на полусогнутых ногах. Рябой и ангельский господин гипнотизировали её, силясь разглядеть одним им заметную необычность глаз. Быть может, она и правда на всё смотрела немного иначе, от того и взгляд был странным. А возможно, эти двое были лишь захвачены эфемерной иллюзией, которую сами выдумали. Хана ощущала, как давление взгляда идеального господина загоняет её всё глубже под землю, приближая к той самой Маки. Оказаться с ней на одной глубине вовсе не хотелось. — Господин, вы похожи на ангела, — еле слышно прошептала Хана. Рафинированный господин накрутил её кудряшку-пружинку на изящный палец и силой подтянул её голову к себе. — Что ты сказала? — прошипел он. — Вы похожи на ангела, — повторила она, а потом добавила: — Вы сияете. На его лице из идеальной пустоты вдруг родилась какая-то благостная эмоция: он просиял, губы растянулись в блаженной улыбке, и он посмотрел на неё так, словно нашёл алмазную иглу в стоге мусора. — Я беру её за четыре миллиона! — во всеуслышание громко объявил он. Лысина рябого сверкнула, и он радостно подпрыгнул. — Значит, с вас двенадцать миллионов! — ликуя, произнёс он. — Не-е-е-т уж, я возьму только её, — издевательски прошипел прекрасный господин. — Но, господин, мы договаривались на пятерых! Что мне делать с остальными четырьмя?! — Не знаю: утопи, свари из них суп или сделай то, что ты обычно с ними делаешь — мне плевать, куда ты выбрасываешь мусор, — ответил господин, разглядывая свои ногти правильной формы. — Но, господин, вы обещали! — не унимался рябой. Он чуть не плакал от мысли о потере таких деньжищ. — Хватит! — скомандовал господин, повелительно вскинув руку. — Если ты вдруг забыл, то на этой земле ты преступник, обычный контрабандист и работорговец, — он покрутил указательным пальцем руки, указывая на окружение. — Внутри аукционного дома тебя защищают законы мафии, но стоит тебе покинуть его, скажем, выйти за сигаретами, то законы больше не спасут тебя, и я раздавлю тебя, как мерзкого скользкого таракана, который выполз из своей грязной вонючей щели поживиться чужими крошками, — он выдержал паузу, во время которой никто не смел даже дышать. — Надеюсь, мы поняли друг друга? Лысина рябого как-то потускнела. Он несколько раз поклонился, произнося слова благодарности. Лакей, всё это время незаметно стоявший в углу, вдруг напомнил о себе: — Я подготовлю товар к доставке, господин. Он схватил Хану за руку и потащил за собой. Её взгляд скользнул к брату Маки, чьё измученное лицо отпечаталось на сетчатке, словно каинова печать. Ей нужно было сделать хоть что-то, иначе этот лик будет преследовать её до конца жизни — она силой вырвала свою руку из хватки лакея и подбежала к стоявшему спиной прекрасному господину, схватив его ладонь своими, умоляюще завопила: — Господин, пожалуйста, возьмите моих друзей! Я отработаю эти восемь миллионов, сделаю все, что пожелаете! Он выдернул свою красивую руку из её влажных ладошек и обтер об стерильный пиджак, затем посмотрел на неё сверху вниз и спросил: — Твои друзья? — она нервно закивала. — И как их зовут? На этот вопрос у неё не было правильного ответа. Она так и не вспомнила, а сейчас её трясло так, что голова была как пустой котелок, который совсем не варил, там плавало лишь два имени: Маки и её собственное. — Маки! — отчаянно выкрикнула она. Господин повернулся к детям и лукаво, уже зная ответ, задал решающий вопрос: — Кто из вас Маки? Хана надеялась, что хоть кто-то из них догадается, что можно этим воспользоваться, ведь всё равно невозможно проверить, кого из них как зовут. Но, к великому сожалению, напуганные дети не поняли гениальности её плана и синхронно, отрицая её слова, покачали головами. — Ах ты маленькая лгунья, — улыбаясь, проговорил господин, — а за тобой нужен глаз да глаз. — Я подготовлю её, — вмешался лакей и утащил Хану в коридор. Лишь захлопнув за ними дверь, он упал на колени и прижал её к себе. Её тут же парализовало. Что он хотел с ней сделать? То же, что сальная лысина сделал с Маки? Но он ничего не делал, а просто держал её близко. Она даже не обращала внимания на то, как её всё это время трясло. Однако крепкие согревающие объятия уняли эту дрожь, и она обвила свои ручки вокруг его стабильного корпуса и уткнулась носом в плечо. Это продолжалось буквально пару мгновений, пока он не отпрянул. Стянув маску, крепко сжал её плечи в ладонях и глубоко заглянул в глаза. Она впервые посмотрела на него. Несмотря на седеющие волосы, он был так молод: нежное лицо яппонского типа с большими миндалевидными глазами, отдающими серебром. Вперясь этими глазами в неё, он заговорил: — Послушай, девочка: забудь о других сейчас. Их больше нет. А тебе главнее выжить самой, — он ещё глубже заглянул ей в глаза, словно пытался вытатуировать своё послание прямо в коре головного мозга. — Этот мужчина — Герман Прудо, он босс семьи Хей-Ли. Он страшный человек. Но он бережен со своими игрушками. Делай всё, что он попросит, и выживи, а когда заберёшься повыше, найди способ как освободиться и воспользуйся им непременно не смотря ни на что. Главное — выжить. Ты меня поняла? Она закивала. Она была неглупой и всё понимала. Или же ей так казалось? Его совет действительно отпечатался в подсознании, и она следовала ему очень долго. Главное было выжить, несмотря ни на что. Но он забыл упомянуть, что головы, по которым она при этом пойдет, будут до конца жизни смотреть на неё своими мертвыми рыбьими глазами, и их навсегда онемевшие рты будут шептать слова презрения в её адрес. Так и должно было быть?