Природа любви

I am the key to the lock in your house That keeps your toys in the basement But if you get too far inside You'll only see my reflection It's always best with the covers up I am the pick in the ice Do not cry out or hit the alarm You know we're friends till we die But either way you turn, I'll be there Open up your skull, I'll be there Climbing up the walls

Climbing Up the Walls, Radiohead

***

Хана открыла глаза — вокруг царила непроглядная темень. Поначалу казалось, что тьма — это лишь результат ещё не привыкшего к отсутствию света зрения. Однако, нет, зрение было в порядке: она вновь бросила взгляд в сумрак и вдруг поняла, что это за место. Дернула руку, но та была накрепко привязана. Попыталась потянуть вторую, но ничего не вышло. Ноги также не хотели слушаться. Паника захлестнула волной холодного, парализующего страха. Дыхание становилось всё более поверхностным и частым, а сердце колотилось где-то в горле и всё пыталось вырваться на волю то ли через темечко, то ли через уши. Она знала, где находилась. Она рвалась, а темнота тем временем уплотнялась вокруг, сгущая воздух и не оставляя места дыханию. Сердце всё просилось наружу, оно долбилось в грудную клетку, в бессмысленной попытке сбежать, каждый удар его казался ужасающе громким. Наконец, в углу комнаты показался он. Бледный, как кусок теста, он полз в сторону дыба-ложе, что пленило её. Странно было, что в такой непроницаемой темноте, его она видела весьма отчётливо. С каждым шагом, приближающим чудовище с пятью ногами, она умирала по чуть-чуть. Медленно подбираясь к ней, он пожирал её обнаженное тело противным хищным взглядом, а его огромный зубастый рот растянулся в приторной ухмылке. — Пожалуйста, не надо… Я не хочу, пожалуйста, — умоляла она его. Руки и ноги её дрожали от испуга, а душа когтями скреблась наружу, чтобы навсегда покинуть это беспомощное тело. — Малышка, расслабься, тебе будет так хорошо со мной, ты даже себе не представляешь. Нет, не будет! Нет, не будет, она точно знала, что не будет! Но ему было плевать, в конце концов он водрузил своё необъятное тело на неё и, нашептывая, какая она «хорошая девочка», принялся ритмично давить и разрывать её. Он лез к ней своим пустым лицом, оставляя склизкие, плавящие кожу поцелуи. Прикосновения его, словно липкий клейстер, держались потом, не смываемыми ни одним мылом в мире, следами на коже. Она кричала, но крик её был беззвучен. Била, но ни один удар не достигал цели. Пыталась плевать в лицо, но каждый раз промазывала. Тело каменело, ситуация была настолько безвыходной, что сознание сдалось и в конец потерялось во мраке бесконечного ужаса. Она знала, что рано или поздно он подарит ей нежеланное удовольствие, которое она потом будет носить в себе, словно гниль, словно рак в терминальной стадии. Собрав весь оставшийся в помещении воздух, она решила издать последний свой крик. Однако, в этот раз наконец услышала чей-то вопль. Хотя скорее стон. Стон? И вновь, только громче. Более того, это был её стон. Звук выдернул её из лап чудовища. Повторно открыв глаза, Хана ощутила чьи-то проворные пальцы у себя между ног. Лоно её к моменту пробуждения успело увлажниться. Волосы на голове зашевелились от злости и страха, а в спину вонзились тысячи маленьких иголочек. Глаза испуганно скользнули к месту преступления, где её из темноты сверлили два глаза-полумесяца и зубастая ухмылка. Полумрак гостиничного номера сделал его образ Чеширского кота ещё более выразительным: он сидел между ее ног и играл с ней, как с только что пойманной птичкой, притворно-добродушный, с острыми длинными когтями и слишком большим количеством зубов. — О-о-о, ты проснулась, какая удача! — промяукал он игривым тоном, — Знаешь, я недавно очнулся, а я не люблю спать в незнакомых местах, и с удивлением для себя обнаружил, что ты всё ещё здесь. Как неразумно! — каждое слово он акцентировал настойчивыми движениями своих пальцев. Хана хотела было ответить, но вместо этого впилась зубами в нижнюю губу, подавив стон, который намеревался против её воли вырваться из глотки, во всеуслышание обозначая зарождающееся наслаждение. Он протянул свободную руку и, разжав её челюсти, замурлыкал: — И как, по-твоему, я пойму, что делаю приличную работу, если не буду слышать твоих сладостных стонов, м-м-м? Она потратила на него огромное количество ауры, а он так быстро пришёл в себя? Она и раньше вливала такое же количество в мужчин с подобной комплекцией, и по её расчётам он должен был спать ещё — как минимум! — часа четыре. План был таков: восстановить немного сил и покинуть отель до его пробуждения. Но нет — Хану всё ещё клонило в сон, а он выглядит словно тот у кого ни в одном глазу. Ну, а чего она ожидала? Да и чего он хочет? Ну да, всё того же: он пытался совокупиться с ней, пока она в наиболее уязвимом положении? Её нисколько не забавляла игривость в данном вопросе — касания без согласия оскорбляли её. Монструозное создание из кошмара внезапно воплотилось в озорном и вполне реальном мужчине, который удобно устроился вблизи её промежности. От ужаса скрутило живот, сонливость как рукой сняло. Лицо её извратило отвращение, и она оттолкнула его подальше. — Что ты делаешь? — спросила она презрительно. Его лицо перетекло в искренне удивленную гримасу. — Известно, что. — Ты пытаешься меня изнасиловать? — с ужасом прошептала она. Его губы исказила непристойная ухмылка, и он прошептал: — Во-первых, с чего ты взяла? Во-вторых, ты мне задолжала, не думаешь? — Оплаченные тобой пять часов уже закончились, так что всё, ты свободен! — Пять часов? — прошипел он. — Ты же подписал контракт! Условия мы с тобой обсудили, и ты на них согласился! — попыталась надавить она. Как правило, давление работало с большинством новых клиентов. Они чувствовали себя и так достаточно стеснёнными из-за того, что им пришлось за сатисфакцией обратиться к проститутке, а не к партнёру. Ещё можно было сыграть безумную истеричку — нервишки у них и так шалили, а потому они легко сдавались в перебранке, отдавая ей первенство, получив которое, она немедленно смывалась, а затем блокировала их навсегда. Деньги, разумеется, не возвращала. Мужчины, женщины — все боятся больных на голову отщепенцев. Но, по-видимому, не он. — Ах ты, маленькая мошенница, — игриво протянул он. — Мы тискались у окна максимум пять минут, затем ты сосала мне минут десять, не больше, — он поднял руки вверх, словно сдаваясь: — Хорошо, сосала, претензий нет. Но вот оставшиеся четыре часа и сорок пять минут я просто спал. Ты меня за идиота держишь? Если бы проституция была легальной, я бы смог подать на тебя в суд за некачественное оказание услуг, — на это она только дико рассмеялась. Он же, зловеще улыбаясь, продолжил: — Либо я могу настучать на тебя за нелегальную проституцию. И ты сядешь в тюрьму. Как тебе такое? Смех умер у неё на устах, но она не сдавалась: — Ты тоже пойдешь под суд, разве ты не знаешь законов? — уверенным тоном спросила она. Быть может, если пригрозить судом, он сдастся. — А ты? Знаешь? — Хисока, положив руку на сердце, сам же ответил: — В Соединенных Штатах Сагельты обращение к услугам секс-работников декриминализовано, я проверял, а вот оказание таких услуг криминализовано. В общем, законом я защищён больше тебя. Да и по статистике красивым мужчинам чаще всё сходит с рук, а вот к красивым женщинам более предвзятое отношение. Я посмотрю на судью, который, скорее всего, тоже окажется мужчиной, вот так, — он скорчил невинное лицо. — Скажу, что был без ума от тебя! Одаривал подарками, а ты обманула меня и растоптала мои нежные чувства! И максимум отделаюсь административным правонарушением и штрафом. А тебя еще и в краже обвиню. Как тебе такое? Ох, и права он свои знал, молодец, подготовился значит. Ублюдок и правда мог так сделать. Он издевался над ней и смеялся в лицо над её беспомощным и бедственным положением. Хана лишь холодно улыбнулась: — Туше, — прошипела она. — В-о-о-т, поэтому будь хорошей девочкой, расслабь своё прекрасное тельце и дай мне трахнуть тебя как следует! — елейно пропел он. От фразы «хорошая девочка» и уменьшительно-ласкательных ей сделалось только еще мерзостнее и, схватив в порыве ярости подушку, она бросила её в него со всей дури, которую только могла из себя выжать без ауры. — Да пошёл ты! — прорычала она. Поймав подушку своим безупречным лицом, он только застонал в ответ. — Хочешь поиграть? Я люблю играть! — протянул он на устах, словно медовую патоку. И рванул в её сторону, как пантера к антилопе. Пока пребывал в прыжке, она только и успела согнуть ноги в коленях, чтобы упереть их ему в живот. Придавив её весом своего массивного тела, он сцепился с ней в борьбе за её согласие. — О-о-о, уже даже и позу правильную приняла, ну какая послушная, — простонал он. Задрав ей сорочку и, перегнувшись своим бесконечным корпусом через ноги, он лизнул её в лицо. Хана же, сжав челюсти, подавила рвотный рефлекс и, наиграв на устах самую любезную улыбку, потянулась губами к его каротоидной артерии и немного прикусила, чтобы проверить насколько он осведомлён и догадается ли о её плане вырубить его, сжав артерию зубами. — Ах ты! Голос его прозвучал оживлённым, однако, он тут же отстранился, утратив при этом весовое преимущество, и она, сосредоточив в ногах всю силу, что смогла собрать без использования Нэн, столкнула его с ложе. От неожиданности он опешил и, потеряв баланс, улетел за пределы постели. Если бы не чертов Герман и эти контракты, она бы давно вырубила его одним прикосновением хотя бы на время! Увы, по контракту она не могла использовать свою ауру во вред тому, с кем он был заключен. Половина розововолосой шевелюры и два фонарных глаза резко всплыли из-за края кровати: словно падая, он откинул свои кошачьи повадки и, надумав выбираться на сушу, перешёл в класс рептилий. Теперь он больше походил на крокодила, что глубокой ночью всплыл со дна журчащей реки понаблюдать за своей несведущей добычей. — Дерзкая. А мне нравятся дерзкие, — простонал он. — Но зря ты это затеяла, — вдруг его аура уплотнилась, взгляд сгустился, и он облизал губы. — В процессе таких игр я довольно сильно завожусь. И он вылетел на ложе, в мгновение ока своим телом придавив, оставив без возможности к побегу. Они боролись: их руки сплетались и расплетались, она кричала к его разуму, но он не реагировал, пребывая в своём сомнамбулическом безумии. Тело её сопротивлялось, но всё без толку. Его оглушающая аура, словно космический вакуум, поглощала любой шум, препятствуя распространению. Слабые, бесполезные конечности Ханы нелепо болтались как щупальца, будто она осьминог, поглощаемый голодным кашалотом. Внезапно её распластало на кровати, словно он приклеил её руки и ноги клеем. И вновь она оказалась неподвижной и беспомощной, как и раньше. Ужас парализовал тело от макушки до пяток. Она войдёт в тот самый процент секс-работниц, которые были убиты клиентами. Ну вот и всё, это точно последний день её жизни. Она заглянула в сумрачную пустоту его неоново-желтых глаз: вряд ли он разглядит её последние мгновения, одержимый своим психозом. Казалось, осталось только сердце да гортань — всё остальное потеряло способность ощущать. И вновь, пустота отвратила её. Невыносимая лёгкость смерти пугала куда больше, чем тягостная волокита существования. Даже быть изуродованной монстром было не так страшно, как полное исчезновение сознания без всякой надежды на восстановление. И она прижалась своими губами к его искривленному сумасшествием оскалу, представив, как поглощает это безумие. Он ответил на поцелуй, присосавшись своими влажным ртом. Процесс был короток. Она обменяла его острый психоз на остатки своего Нэн. Давление его ауры растворилось в воздухе, он вздрогнул, ослаб, и Хана без труда сбросила его на пол. Приподнявшись на кровати, закричала: — Чертов мелкий поганец Миллуки подсунул мне психопата! — Что ты сделала? — недоуменно спросил он, не поднимаясь с пола. — Не твоё дело, ублюдок! — рыкнула она. Заметив, как он начал приходить в себя, она моментально рванула к тумбе, включила свет и, дернув ящик, достала оттуда единственное оружие, что имела с собой, — кухонный нож. Матрас продавился, и она махнула наотмашь. Однако, движением профессионала он выбил орудие и тотчас же наставил против неё, направив острие прямо на сонную артерию. — Нож — опасное оружие для новичка. Фактически дар умелому противнику, — он перегнулся через неё, не опуская лезвия, чтобы посмотреть, что ещё она прятала в ящичке. — У-у-у, да тут целый кухонный набор. Что мы будем готовить? А лопатку для блинчиков ты, случаем, не прихватила? Он рассмеялся и одним взмахом руки метнул прибор, который вмиг оказался в дверце шкафа, словно за мгновение вырос оттуда. Молниеносность и четкость движений Хисоки ужасала: казалось, он родился с оружием в руках. Но сейчас это было неважно, поэтому она оттолкнула его. — Слезь с меня, ты тратишь моё время. Спрыгнув с кровати, она схватила свои вещи и расправила платок, чтобы покинуть помещение: у неё максимум несколько минут и уже не до конспирации, главное — оказаться подальше от психа. Однако, свесив ноги внутрь портала, Хана почувствовала крепкую хватку на предплечье. — Я не знаю, что именно ты сделала, но я бы не советовал. — Что ты имеешь в виду? — Импульс ведь куда-то делся, и что-то подсказывает мне, когда я перестану чувствовать себя так… — он сделал вид, что задумался в поисках нужного слова, — сентиментально, тебе придется всё это пережить. Глаза Ханы округлились — её шокировала его догадливость. Она влила в него небольшую порцию Нэн, взамен поглотив приступ, и будет вынуждена испытать всё то, что испытывал в тот момент он, как только аура иссякнет. Хана наконец присмотрелась к нему: вид его изменился, не было и следа прежнего безумства. Если ещё несколько минут назад аура походила на шторм, то сейчас превратилась в стоячую воду, подобную той, что бывает в безветренный день. Он улыбнулся как-то даже немного дурашливо и, не отпуская её, продолжил: — У меня была целая жизнь, чтобы научиться жить со своим безумием и не сеять хаос вокруг. Будет печально проснуться утром и обнаружить, что тебя осудили на пожизненное, хотя была возможность помочь, — говорил он без ехидства в голосе и довольно искренне, как ей показалось. — Неужели всё настолько плохо? — О-о-о, ты себе даже не представляешь. Твоя сладкая наивная мораль этого не выдержит! — Ты ничего не знаешь о моей морали! — Ты когда-нибудь убивала своими руками? Волнение зажгло грудь, и она вернула свои ноги обратно в номер. Нет, вовсе она не доверяла этому сидящему против неё нагому молодому мужчине со странной болезнью души. Но, по правде говоря, разве же у неё был выбор? Ей не к кому было обратиться, малочисленных знакомых обременять не хотелось не то что пустяками, а вообще своим существованием. А этот молодой человек говорит так уверенно о последствиях приступа, что она с ужасом обнаружила, как ей не хочется множить свои грехи и уж тем более окроплять без того запачканные руки кровью безвинных. Он был прав: хоть люди и не раз гибли по её вине, она никогда не убивала своими руками. Бросив скомканные вещи в шкаф, Хана присоединилась к нему на кровати. Зубы вновь нашли нижнюю губу и начали терзать её, наполнив рот вкусом старых монет. Понятная, простая боль вытеснила иные сложные чувства, подарив кратковременный покой. — Какая благородная способность! — видимо решив отвлечь её разговором, произнес он. — И что же в ней благородного? Она вновь украдкой бросила на него свой любопытный взгляд. Выглядел он в высшей степени спокойно, словно только что познал дзен. С ликом, лишенным всякого треволнения, он продолжил: — Забрать чужое безумие себе, как по мне, очень благородно! Хана лишь пожала плечами. — Изначально в этом не было никакого благородства, я лишь хотела понять, что чувствует другой человек. Такие вспышки ауры не что иное, как манифест эмоционального состояния. Я просто представила, как меняю свою ауру на чужую и — оп! Получилось само собой. — Любопытно. А зачем интимная близость? — Не то чтобы это был мой вы… — она запнулась на полуслове, почувствовав резкую перемену в своем настроении. Аура Хисоки снова начала шипеть и потрескивать, словно электричество. Хана посмотрела на свою, которая вела себя точно так же: казалось, если её сейчас хоть кто-то коснется, то она начнет испускать смертоносные разряды в разные стороны. Хисока, словно ощутив эти изменения, протянул руку и провел ладонью по внешней поверхности её бедра. Кожа мгновенно отреагировала, покрывшись мурашками, — практически незаметное касание очень даже заметно взбудоражило. Словно каждая клеточка телесной оболочки превратилась вдруг в самую чувствительную эрогенную зону, напрямую отдававшую один лишь приказ к бартолиновым железам — «работать без устали». Хана резко отпрянула. — Не смей трогать меня! — М-м-м, добро пожаловать в мой мир! — он явно был доволен сложившейся ситуацией. — Всё даже лучше, чем я мог себе представить! Она отвела от него взгляд, — чертова фарфоровая гора мышц! — хотелось разбить всю эту красоту вдребезги, а затем потоптаться на ней. Она с усилием сомкнула веки, перекрыв фотонам, отраженным от его великолепного торса, путь к сетчатке, и на ощупь стала продвигаться в сторону уборной. — Бедная снежинка-а, — насмешливо простонал он. Темнота предательски подводила. Его недавний оргастический дебют ещё так ярок был в воспоминаниях. На темной поверхности век фантазия рисовала различные части его тела, что в сочетании с чарующим голосом только ухудшало ситуацию, приводя в состояние полной экзальтации. Она продолжила свой отчаянный побег, пальцами перебирая по шкафу. Наткнулась наконец на проклятый нож, грубо выругалась, вспомнив, как четко сработала его рука, управляясь с ним, и воображение тут же подкинуло целую стопку набросков, что ещё эта рука могла сделать с такой же прецизионной точностью. Пройдясь ладонью по цилиндрической рукояти, она выругалась второй раз. К концу третьего десятка Хана вполне комфортно уживалась со своей сексуальностью, даже время от времени успешно удовлетворяя чужую, но сексуальность Хисоки довольно быстро истощала запасы самообладания. Контроль, нужен полный контроль. Два вдоха, один выдох. Как он вообще выходил на улицу в таком состоянии? Хисока же с места в первом ряду, кажется, не без удовольствия, наблюдал разворачивающуюся перед ним трагедию, периодически посмеиваясь. — Только попроси, и я помогу, — вкрадчиво произнес он. — Нет, не смей! Очевидно, предлагаемая помощь состояла вовсе не в том, чтобы помочь добраться до ванной. Пальцы наконец нашли выключатель, и, если память не изменяла ей, чуть дальше будет дверь в ванную комнату. Наконец-то следующим, за что зацепилась рука, был дверной откос, — Хана в эйфорическом предвкушении нащупала заветный путь к временному убежищу, дернула ручку что есть мочи и… вместо того, чтобы провалиться вперед, словно на пружине, она стремглав не по своей воле понеслась назад. Дверь с грохотом захлопнулась, глаза раскрылись от столкновения с грудью фаянсового Бога, и она увидела, что та дверь, за которую она так отчаянно хваталась, была входной. Память её была той ещё потаскухой. — Ц-ц-ц! Сбежать хотела? — спросил он то ли иронически, то ли с полной серьезностью: близость не дала ей уловить тон. — Я же сказал, за пределы номера тебе лучше не выходить. Он разместил её на коленях, прижимаясь к ней этим, — ну, что у него там было, в общем, этим вот всем. Последователь натуризма даже не подумывал прикрыться. Хана же ещё до того, как улечься, переоделась в сорочку — ходить повсюду голой ей было неприятно. В её интимной жизни и так было мало тайны, и она хваталась за любую возможность прикрыться. И теперь он терся об её качественный синтетический шёлк, за который она отвалила больше денег, чем ушло бы на натуральный! Электричество было везде. Трещали их ауры, трещала её одежда. Трещала по швам и её воля. Она зажмурила глаза в попытке сохранить хотя бы один шовчик и закупорить нарастающее желание внутри. Искуситель же прижался своим горячим ртом к её ракушке уха, одной рукой обнимая её за талию, другой —поигрывая с краешком ночнушки. Он совращал её шепотом: — Коленкой чувствую, что айсберг начал таять, — Хана без толку сжала ляжки поплотнее и лишь рассмешила его этим. — Ну какая ты забавная, ладно тебе, я же не кусаюсь, — это утверждение почему-то вызвало большие сомнения, и она предприняла тщетную попытку ретироваться. — Тише, тише, — удержал он, — открой глазки, обещаю, ты не пожалеешь. Я-то точно знаю, чего жаждет моя душа в такие моменты. Ах, так он точно знал, чего желал?! Вот только сейчас её желания были усилены его аппетитами к разрушению, а не наоборот! Её разбил приступ сильнейшей клептомании, какого еще не бывало: хотелось украсть всю красоту мира и изуродовать её, заиметь себе все удовольствия, какие человечество веками изобретало для утоления скуки, и сделать их пресными! Умыкнуть самую ценную живопись из самых охраняемых хранилищ, а затем обесценить. Стянуть все древние рукописи и сжечь в большом костре человеческого невежества. Она хотела, чтобы весь мир во всем своем уродливом великолепии принадлежал ей. В текущих обстоятельствах украсть можно было только у него. И что же можно было у него украсть? Он ведь без одежды. Пряжку ремня? Рубашку да носки? Выдернуть серьги прямо из ушей (желательно вместе с мочками)? Сомнительные драгоценности, да и вообще — барахло. Ах да, он страстно желал что-ниубдь разрушить, изуродовать, уничтожить. Можно ли украсть разрушение? Можно ли, скажем, украсть последнюю стадию разложения? Но разве желание разрушать принадлежало ей? Нет, точно нет. Всё же её сексуальность была в большей степени конвенциональной, нежели нет, поэтому она могла попробовать удовлетворить связанную с его тягой похоть базовым путём. Голова её пухла от приходящих в голову идей, словно каждую извилинку бросили в кипящее масло. Сложно было разобраться в этом мысленном поп-корне. Тогда что она могла украсть у него? Ах, да, оргазм! Не иначе как стащить у него мгновение маленькой смерти. Нет, нет, просто забрать было бы недостаточно — нужно было забрать себе, так чтобы при этом не оставив ничего взамен! Шовчик треснул, глазные щели разошлись. Поза у неё была такая, что его конец в полной боеготовности своим глазком смотрел прямо на неё. Она выпрямилась, встрепенулась, рукой ухватилась за мягкую розовую копну, пытаясь стабилизироваться. Слишком мягкую! Она опять провалилась: захотелось выдрать каждый волосок маленькими щипчиками. Нет уж, ограбление должно быть незаметным. Хана натянула парадную маску и кротко чмокнула его в уголок губ. Брови его взлетели куда-то к линии волос. — Ну что, помочь тебе? Ауру свою усилием воли прилепила поближе к коже, пытаясь создать видимость устойчивого равновесия. — Давай, — клоун возрадовался, и она продолжила: — Только я не люблю неожиданностей, я вообще очень притязательна, и многие вещи не хочу, чтобы со мной делали. — Требовательная, значит? — Требовательная. Поэтому условия я предпочитаю обсудить заранее. И чтобы ты не высказал никаких претензий. — А в контракте у тебя нет никаких таких условий, моя дорогая. Там нет ни временных рамок, ни ограничений на Хацу. Да и ты не можешь использовать свою ауру мне во вред, лишь в удовольствие. И вообще, я там царь и Бог, так что могу делать с тобой всё, что захочу, — редко кто читал эти условия, однако, как ни прискорбно, он был прав, и от этого стало страшно. — Но сегодня, похоже, твой счастливый день. Так чего ты хочешь? И что, он так просто будет сидеть и ждать, пока она вербализирует свое желание? Хана просто потеряла дар речи от такого поворота событий. Она могла долго перечислять, чего делать не хочет. Например, она бы не хотела оказаться связанной: связывания нередко заканчивались приступами клаустрофобии. Ещё она не любила долгих объятий по той же причине, да и щекотки не переносила. Не любила подолгу смотреть в глаза — пристальный взгляд вызывал паранойю. В общем, этот список можно было продолжать и продолжать до бесконечности. Но чего же она хотела? Выходит, что абсолютно ничего? Было даже немного печально осознавать, что у неё в сексе не было предпочтений, а лишь ограничения. Однако сейчас ситуация была иной. Вроде она и придумала, что украсть у него, но этого было мало. Нужно было больше, намного больше! Какой-то оргазм? Смешно! Быть может, она могла бы еще и унизить его? Но как? Предложить заняться публичным сексом и оставить без штанов на улице? Нет, нагота его не смущала. Заставить его сделать что-нибудь, что ему не по нраву? Но что? Заняться с ним самым скучным сексом в миссионерской позе? А вдруг он в душе консерватор и предпочитает заниматься любовью в темноте, в колпаке и под пуховым одеялком? Вдруг прозвучало нетерпеливое: — Ты слишком долго думаешь, я сам начну. Остроконечная рука поползла по направлению к нежному месту. Поначалу она даже не сопротивлялась, пока не вспомнила об этих когтях! — Ногти! — взвизгнула она и спрыгнула с него, а он лишь поднял руку в знак примирения. Ну что же с ним делать? Она наворачивала круги по комнате, безжалостно истребляя передними зубами шкурку нижней губы. Градус сумасшествия рос. Это тело — сколько усилий он вложил в его совершенствование? Годы тренировок? Миллионы дженни? Выдрать ему все ноготки? Нет, это не её желание! Выдавить ему глазные фонарики? И это не её желание! Оставить уродливый шрам на прекрасном личике? Нет, нет и еще раз нет! Хана выдернула не без усилия нож из дверцы шкафа. Отрезать ему символ его мужской гордости? А что, он бы неплохо смотрелся в коллекции украденного! Так, хватит думать! — Ложись и расслабься, — направив на него оружие, приказала она. — Ладно, — подняв одну бровь, произнёс Хисока с подозрением и всё же подчинился. — Так и тянет устроить поножовщину? Обиженно надув губки, она состроила самое невинное лицо, на которое только была способна её мимика, и простонала: — Но ты же сам сказал, что я могу делать всё, что захочу?! — Хорошо, хорошо, мне правда очень любопытно, чего может хотеть другой человек, одержимый моим безумием. — Ах, тебе любопытно? Ну тогда закинь ручки за свою прекрасную головку и наслаждайся! Я тебе в полной мере сейчас продемонстрирую. И не прикасаться! — рыкнула она напоследок. Хисока повиновался и удобно устроился на ложе в затребованной позе. Луны засверкали, а галочка губ натянулась в предвкушении захватывающего представления. Ох, она и вправду была одержима его безумием. Оно надулось, словно шарик, внутри и выдавило весь страх, заставив почувствовать себя несокрушимой. До такой степени это безумие затмило все доводы рассудка, что даже порезать его на фарш показалось прекрасной идеей. Взяв в зубы нож лезвием наружу (увечья она хотела нанести вовсе не себе), она скинула с себя бесценный кусок синтетики и походкой от бедра направилась к своей жертве. Достигнув края, приняла Марджариасану и продолжила грациозно подползать к цели. Цель даже не подозревала, что утопающий в помешательстве мозг Ханы намеревался превратить ложе в жертвенный алтарь; его пещеристое тело в кровяную колбасу, а его самого — в фонтан артериальной и венозной крови. Да, она дошла до наивысшей точки: его тяга к разрушению и её желание отобрать нашли наконец общую базу, самое ценное, что можно украсть, — это жизнь. Возможно, ему просто не повезло сегодня воплотить в себе всех монстров с пятью ногами и быть принесенным в жертву за их грехи. Он смотрел на неё сверху вниз, он считал её слабой и должен поплатиться за это. Только одному из них в этом номере достанется премия «псих года». Высвободив оружие, Хана начала гладить кожу остриём пера, оставляя маленькие красные узорчики на этом белёсом полотне. Словно художник мастихином, она нанесла ему уйму мазков на линии челюсти, затем на шее, далее она разукрасила широкую грудь и тоненькую линию протянула по животу к паху, по итогу упокоив орудие подле его прибора. Жертвенный олень под ней напрягся. — Опять минет? — Лишь прелюдия, — пожала она плечами, притворно улыбаясь, — а дальше сюрприз! — Я люблю сюрпризы, но… — Но что? Разве ты не хочешь пройти по лезвию ножа? Представь, какой феноменальный экстаз тебя ждёт, если ты в течении всего процесса не будешь знать, что я сделаю в следующую секунду? Приласкаю или же всажу нож в промежность? — Да? Я в предвкушении! Давай попробуем! — голос его казался радостным, а взгляд любопытным. Увы, для него любопытство было пороком, а точнее — погибелью. Остриё она уложила вплотную к корешку. Сначала поразминала его напряженные гонады, затем несколько раз протерла ствол и принялась играть с ним. Вовсе ей было это не интересно, хотелось лишь притворить свой убийственный (навеянный его помешательством) план в жизнь. Она ждала, ждала, ждала, когда же он расслабится и отвлечется. Но он лишь таращил на неё свои любознательные шары, даже не думая моргнуть. Всё это время где-то глубоко в подсознании была и адекватная, рассудительная Хана. Вот только буйнопомешанный доппельгангер обманом запер её в чулане. Она сейчас безнадежно долбилась в тяжеленую дверь, но никого не было дома, чтобы открыть. Разумная Хана бы сказала: «Когда он закроет глаза, беги со всех ног в ванную, приступ пройдет, и потом придумаешь что-нибудь». Впрочем, разумной Ханы тут не было. Уродливый кровожадный двойник полностью занял ее место. С каждой каплей удовольствия глаза его становились всё туманнее, а верхнее веко плавало то вверх, то вниз, словно поплавок, утягиваемый грузилом на дно. Ему так мучительно хотелось погрузиться в блаженство с головой, что веки, в итоге не выдержав, сомкнулись. Немного повременив, Хана с ликованием сжала рукоять кухонного ножа, который в миг вознесла и, направив острием под корешок кожаного древка, с размаху опустила. Все было как в замедленной съемке, она видела, как ножик несется прямо к месту встречи, преступление против мужественности вот-вот должно было свершиться, и тут бесполезная железяка застыла в воздухе. Взгляд её взлетел по направлению к жертвенному агнцу, чьё лицо исказилось до неузнаваемости: рот застыл в немом крике, а глаза превратились в два прожектора. — Вот ты дурная! Ненормальная! Ты думала, я бы себе доверился? — вскрикнул он. Она продолжала с неистовством давить на нож, хотя Хисока уже убрал подальше свою драгоценность. — Ах ты! Это я-то ненормальная?! Это ты пытался меня изнасиловать! И это твоё безумие — не моё! — Хана активировала Гё, нож застрял в какой-то розовой паутине, заканчивающейся на потолке. — Что это за мерзость! Ты что, гребаный паук?! — Это не мерзость — это моя аура, а я — не паук! И я тебя не насиловал! Я вообще-то заплатил! Она отпустила нож, и тот, как пуля, улетел к потолку. Ну понятно теперь, почему она чувствовала себя как игрушка на пружинке всю ночь. — И что с того? Думаешь, раз ты заплатил, то я теперь принадлежу тебе? Значит, я вещь, и со мной можно делать всё, что угодно?! Она дернулась в его сторону, замахнувшись, сделала вид, что все еще держит в руках холодное оружие, чем заставила его рефлекторно отскочить и отступить с постели, прикрыв руками доступ к своему достоинству. — Боишься за своего драгоценного малыша? — Я к нему привязан не только физически, но и эмоционально! В дверь раздался стук, и из коридора послышался голос. — Господин Мороу, у вас всё в порядке? Соседи жалуются на шум. Они переглянулись, как застуканные подростки. Разумеется, будь она в себе, она бы уже кричала, как резаная, что её убивают, однако в таком состоянии даже глазом не моргнула. Тем более он обращался вовсе не к ней. — Ну, скажи ему что-нибудь. — заговорщически прошептала она. — Я?! — Ну ты же, господин Мор-о-о-о-у! — прошипела, акцентируя каждый слог кривляньями. Он прочистил горло и с напускной уверенностью заговорил: — У нас всё в порядке. У моей жены просто случился припадок. От такой отговорки Хана лишь закатила глаза и, по-видимому, дежурный тоже. — Прошу меня извинить, но я настаиваю, чтобы вы открыли дверь, и я мог сам убедиться, что всё в порядке. Либо я буду вынужден вызвать полицию. Ах, благословенные дорогие отели! Никто здесь не сдает номера на часок, а высший класс платит такие суммы вовсе не за то, чтобы посреди ночи их будили вопли совокупляющихся маргиналов. Опять же, будь она в своём уме, то воспользовалась бы этим, но увы… Хана натянула одеяло до подмышек, Хисока же обмотал полотенце вокруг бёдер и уже было дернулся к двери, как она указала ему на нож, что всё ещё висел под потолком. Он что-то сделал, орудие прилетело ему прямо в ладонь, и, закинув его в шкаф, он с видом абсолютного хозяина ситуации направился к входу и распахнул дверь. — Пожалуйста, проходите, нам скрывать нечего, — вкрадчиво пропел он. Дежурный с опаской проследовал внутрь. Заглянул в ванную, затем окинул взглядом номер и остановил его на Хане. — У вас всё хорошо, госпожа Мороу? Ну да, она же сегодня «Госпожа Мороу», воистину они породнились всего за ночь. Хищный взгляд Госпожи Мороу сейчас ловил каждый фрагмент пришельца и… каким же он был посредственным: пухляш, без ауры, лицо блёклое, над фиолетовыми розанчиком губ нависали тараканьи усики. Одним словом — мусор, кой вагонами можно вывозить из Метеор-сити. И этот мусор уставился на неё, не моргая, — ждал. Так чего он ждал? Он вроде бы чего-то хотел от неё? От отвратительного взгляда его маленьких карих картофельных глазков желчь подкатила к горлу. Она поморщилась, и взгляд скользнул к элегантному совершенству, стоящему рядом, каждая деталь которого так и кричала: «Съешь меня! Выпей меня!». Ей невмоготу уже было, зудело всё тело. От одной мысли, что она не сможет удовлетворить свой насильственный порыв, стало так горестно. Как было бы чудесно, представьте, навсегда украсть у мира эту прелесть! Дежурный тратил её драгоценное время на ерунду: нужно было, чтобы он исчез сию же секунду! Рука сама потянулась к тумбе с набором ножей, их не связывал контракт, и она, усилив лезвие Шу, могла метнуть его в препятствие, навсегда убрав с пути. — Дорогая? — вырвал её из транса Хисока. — Ну что?! — взревела она раздраженно. — Ответь на вопрос, пожалуйста. — Ах да, как я себя чувствую, спрашиваете вы? — она приподнялась на руках, забыв про одеяло, которое начало миллиметр за миллиметром сползать, оголяя грудь. — У вас тут ужасная атмосфера! Мне даже приснился кошмар, и я проснулась очень возбуждённой, а мой прекрасный муж успокаивал меня. Пока вы всё не испортили! Одеялко уже держалось лишь на крючках, торчком стоящих, сосков, которых, по-видимому, розанчик очень напугался, побагровел, отблагодарил и, пожелав им доброй ночи, поспешно удалился. — Держу пари, Снежинка, тебя в этот отель больше не пустят. — подытожил Хисока. — Какая досада, клоун, — ответила Хана ноткой сарказма. Не было ей никакого дела до этого отеля, пусть он сгорит! Казалось, она всё глубже погружается в пучину. Ощущала себя уже далеко не подтаявшим айсбергом, а целым водопадом. Мысли роились, голоса спорили, все это было невыносимо. Уже даже не знала, чего хочет больше: убить его или же овладеть им. Однако тоненький зудящий голосок внутри жужжал, что нужно сделать хоть что-то, иначе потом она почувствует себя плохо как никогда. Но куда еще хуже? Впрочем, проверять не хотелось, поэтому она откинула одеяло и жестом раздвинутых ног пригласила гостя воспользоваться ею. И ладно бы она сделала это элегантно, но нет же, поза её была лишена всякой грации и пластики, ноги растянуты, а таз безвкусно и развязно подавался вперёд. Сейчас видом своим она напоминала ту самую отчаявшуюся подстилку, коей до дрожи страшилась. Увидь она тогда своё отражение, в ужасе бы разбила зеркало, пытаясь скрыть улики омерзительной пошлости. Однако, от стенок разума отражалась одна лишь мысль — быть съеденной, и оттого она прогнулась на кровати так, словно была в гинекологическом кресле. Но он лишь стоял как фонарный столб — улыбающаяся маска спала, и он вперился своим широко распахнутым желтым взглядом. Чего он так смотрел на неё? — Чего ты пялишься? Никогда не видел, что у женщины между ног? — в эти слова она влила всю непристойность их агрессии. Однако он лишь невозмутимо ответил: — Видел, разумеется. — Тогда чего замер? А, я поняла. Не бойся, зубастая вагина — это миф. А он молчал, и всё тут. Голос, что раньше зудел и жужжал, начал вдруг вопить, он угрожал ей, пытался надавить. Подсказывал, как еще можно уязвить это упёртое существо перед ней. — Что? Девушки тебе не давали? Ну конечно же! Иначе зачем тебе шлюха? Не знаешь, как это делается? Мне провести тебе урок анатомии? Вот эта вот штучка, — пальцем указала на его пенис, — как правило, вставляется вот сюда! — нет, он даже носом не повел. Еще одна попытка. — Вы, мужчины, сначала унижаете женщину, а потом, когда она низко падает, просто плюёте на неё! Но нет, и это не сработало, он лишь наблюдал, как её выкручивает да выгибает. — Это всё было ошибкой, ты права, мне лучше уйти, — внезапно сказал он. — Что? Испугался? Ну разумеется! Мужчинка не умеет пользоваться своей штучкой! — вылила она их непристойную кислоту. Однако и это не сработало: он продолжал облачаться в свой прежний костюм. — Эй! Эй! Куда ты собрался?! Ты же сказал, что поможешь! Это же твой приступ! Не мой! — Увы, мне пора, я больше не могу оставаться. Тебе скоро полегчает. Пока он одежка за одежкой возвращался к докоитальному виду, сумасшествие её прогрессировало. Единственный достойный, с кого она могла хоть что-то поиметь, сбегал. Черепно-коробочный голос совсем взбунтовался, во всю горланя о том, какая Хана бесполезная и беспомощная, ей нужно остановить его немедленно, иначе она останется ни с чем. Слабым тварям вроде неё лучше вообще не существовать. Стоит ему ступить за порог, и она пропадёт без вести, а вокруг будет пустыня и ни капли воды. Другой же голосок, совсем тоненький и какой-то глухой, перечил первому, уговаривая, что всё это вовсе не её желания, одиночество неизбежно в любом случае, зато она останется целостной, никто и ничего ей не нужно, а существование и вовсе слишком переоценено. В сущности, жизнь её и по сегодняшний день не имела особого смысла. Неужели же это были голоса её разума? Впрочем, оба они были весьма полярны, исключительно упрекая друг друга, и какого-то решения не предлагали. В висках стучало, ртом хватая воздух, она схватилась за трещавшую от ругани голову и, согнувшись в три погибели, закричала навзрыд: — Голова… Ну и когда уже станет легче? — Вообще уже должно было… ну, может не легче, но агрессия должна была пройти. Что с тобой? — голос его звучал озадаченно. — Голоса. Это ты мне их передал? — Нет, не было у меня никогда никаких голосов, — схватив её за запястья, он попытался заглянуть ей в глаза, но тщетно: она старательно отводила свои, её сейчас пугали взоры посторонних. — Эх, Снежинка, а у тебя с головой тоже не всё в порядке, да? Ну, чем тебе помочь, пока я не ушёл? Жар по телу разливался такой, словно она вновь оказалась под палящим пустынным солнцем, и пересохший рот смог извлечь всего два сиплых слога. — Воды. — Воды я тебе дам. Но потом уйду. И он принёс ей стакан воды, который она с жадностью осушила. Агрессия и правда отступила, однако нечто иное наступало ей на пятки. Нервное перенапряжение всегда отражалось на теле, вот и в этот раз её разбил озноб, а мышцы сводило судорогой. Дрожь била тело словно хлыстом, сопровождаемая хором безумия, который хоть и перешёл на шёпот, все равно продолжал свою попрекающую А капеллу, вторя в унисон о слабости и сиротливости её души. — В шкафу сумка, там есть спазмолитики и обезболивающие. Пожалуйста… и ещё воды. Горькая таблетка пристала к горлу, и она смыла её рекой прохладной воды, однако трясучка не проходила. Поднялась с беспорядочной постели и шатко-валко побрела в душ, голову кружило, а ломота, не успевшая еще отступить, не давала удержать равновесие, и она полетела ничком. Крепкие руки подхватили, не дав разбить лицо. — Да куда же ты пошла? — Холодно. — Тебя знобит? Мне нужно идти, снежинка. Ладно, я отнесу тебя в душ, а дальше сама. Буквально мгновение, и она была под струями горячей воды. — Спасибо, — вяло поблагодарила. — Справишься сама? — руки пропали, и она незамедлительно оказалась в свободном падении. — Понятно, не справишься. Ладно, я сейчас. Она сползла по стенке, оказавшись на четвереньках, и подставила спину горячему потоку. Давно она не чувствовала себя такой хрупкой, хуже малого ребенка. А нытьё в черепушке так и продолжалось, превратившись в позорный перезвон. В коленопреклоненной позе, в стенках душевой коробки, запертая внутри себя, она давилась отчаянием одиночества. По-видимому, её собственное чувство помножилось на его, никогда она ещё не ощущала это так остро. Впрочем, в вопросах своих чувств она всегда придерживалась стоицизма. Во многом изменить своё отношение к проблеме было проще, нежели решить её раз и навсегда. Минусов в таком одиночном существовании, разумеется, было много: например, ситуация, в которой она оказалась сейчас, была ничем иным, как прямым следствием её упрямого нежелания обратиться к знакомым за более детальной проверкой подозрительного клиента, а ведь возможность была… но независимость и тут перевесила на чаше весов. Но и плюсы были, вот только какие, увы, она сейчас вспомнить не смогла. Быть может, ежели это самое одиночество, усиленное приступом, сейчас ощущалось так болезненно, то и игнорировать его не стоило? Крепкая хватка вознесла её с кафеля, а вопрос смыло вместе с потом и грязью в душевой трап. Он обвил её руку вокруг своей шеи и, оперев её тело на себя, стал разминать мышцы, сведенные судорогой. Вода, близкая по температуре к кипящей, и его мозолистые руки наконец начали выгонять напряжение. Появилось и место для светлых мыслей. Почти всю ночь её одержимое сознание стремилось к удовлетворению похоти через насилие, а по итогу под утро она получила настоящую интимную близость. Да, именно гигиену Хана предпочитала считать во всех отношениях личной. Почему не секс? Причин множество. Не даром оргазм в старые времена называли La petite mort . Оргазм, как полная потеря себя на пике совместного или личного удовольствия. Она же в процессе мытья себя находила, и именно за поиском границ своего собственного тела обращалась к воде. Хотя, как и не каждый секс заканчивается потерей, так и не каждое мытье заканчивалось находкой. В любом случае, процесс, в котором два грязных человека делали друг друга чистыми, казался ей весьма значимым. Пожалуй, вторым по интимности она могла назвать разве что совместный сон. Она ставила их по нисходящей: гигиена, сон, нагота, секс. Хана почти всегда мылась в уединении, редко с кем оставалась на ночь, а секс, который для всех является чуть ли не самым интимным, увы, был у неё со множеством людей, многие из которых ей даже не нравились. А что там по наготе? Далеко не каждый процесс удовлетворения плотских желаний требует оголять ту самую плоть, поэтому зачастую некоторые участки своего тела ей удавалось уберечь от взоров посторонних. В своей абсолютно не интимной жизни, она стремилась отстоять хотя бы последние её рубежи. И вот с ним она нарушила и их. Она ублажала его, спала с ним в одной постели, сверкала перед ним всеми гранями своего полностью обнаженного тела, пыталась вульгарно и грубо склонить к сексу, и вот теперь мылась в душе. И ведь, что самое ужасное, он даже не тер её нежную кожу жесткой щеткой до красноты, совсем наоборот, он аккуратно и методично разминал каждый узелок в её спазмированной мускулатуре. И, казалось, в этом даже не было никакого эротизма, скорее походило на мытье медицинским братом доживающей свои последние дни пациентки. В общем, откинув голову ему на плечо, спустя каких-то пятнадцать минут, она уже и вовсе позабыла вопрос, что вертелся у неё в голове до его прихода. Её тело и разум наконец очистились, и тут на неё снизошло озарение: ей нравилось быть настолько беспомощной. Словно только в таком виде она могла отбросить предрассудки и гордость, принять помощь. Только тогда, когда была загнана в угол. Хотя нет, всё было ещё хуже, ей хотелось получить помощь именно от того, кто её в этот самый угол и загнал. И с этим нужно было что-то делать, иначе такой подход однажды убьёт её. Наполнив теплом и уняв дрожь в последнем участке тела, он высушил её полотенцем и, закутав в махровый халат, уложил в постель, после чего вновь засобирался, однако был остановлен. Хана прижала его ладонь к груди ослабленной хваткой, которую он мог легко нарушить, и еле слышно прошептала: — Пожалуйста, останься.