Природа любви

I wouldn't even trust you I've not got much to give We're dealing in the limits And we don't know who with You may think that I'm out of hand That I'm naive, I'll understand On this occasion, it's not true Look at me, I'm not you I would like a place I could call my own Have a conversation on the telephone Wake up every day that would be a start I would not complain of my wounded heart I was unsure of things burning all the time You were a complete stranger now you are mine

Regret, New Order

***

Микроавтобус с потускневшим логотипом «YNG» (York-New Gas) бесшумно подъехал к обочине у входа в клуб. Хана отметила про себя: патологическая ненависть яппонцев к лишнему гулу даром не пропала — даже тормоза здесь работали как сочувствующие сообщники. Тишина и невидимость. Её естественное состояние в последние годы. У входа последние клубные гости тонули друг в друге. Парень, по-кошачьи мурлыкая, обвивался вокруг девушки, явно не понимающей, как спасти его от неминуемого краха. Хане же приходилось думать лишь о том, чтобы не пойти ко дну под тяжестью собственного плана. «А что если?..» Сколько раз закручивалась эта спираль? Наверное, счёт давно перевалил за все её бессонные часы за месяц. Она машинально глянула время — у него оставалось десять минут. Поправила замок комбинезона, впившийся в грудь и зажевавшего футболку. Спасибо, Миллуки. Даже в размерах сумел отыграться за старые обиды. Дверь клуба выдавила силуэт — не человека, а гротескную куклу, забытую на подиуме под прожекторами. Хана усмехнулась: он и не подозревал, что всю эту утонченность придется втиснуть в серый, безликий мешок. Момент затянулся — казалось, Хисока готов простоять так всю ночь, смакуя чужую мелодраму, если бы не… Хана, раздраженно щелкнув языком, выудила телефон и набрала его номер. Он посмотрел на экран — будто выбирал между омлетом и тостом — и… просто убрал гаджет в карман. Стервец. На миг ее охватило желание послать все к чертям. Если он сейчас не влезет в эту проклятую консервную банку — миссия взорвется. Хватит. Она резко рванула окно вниз, выпуская наружу сдавленный пар ярости: — Залазь. Он, ухмыляясь, приблизился и окинул микроавтобус взглядом гурмана перед несвежим блюдом: — Снежинка, ты в своем уме? Ты всерьез думаешь, что я впихнусь в этот… артефакт городской археологии? — Впихнешься. Внутри она больше, чем кажется снаружи. — Все так говорят, — парировал он, уже нагибаясь, чтобы не снести головой низкий проем. Переднее сиденье сперва будто заупрямилось, но Хисока, с тем фирменным выражением «всё, чего я касаюсь, рано или поздно перестаёт сопротивляться», легко нащупал слабое место, чуть повернул рычаг — и кресло послушно сдалось, не проронив ни скрипа. Хана даже не успела выдохнуть раздражение, только мысленно скривилась: Серьёзно? Какой же он… Нет, ну это просто ужас. Даже сиденья ему подыгрывают. Она швырнула ему свернутый комбинезон с логотипом газовщиков. — Переоденься. Теперь ты — бригадир. Или талисман неудачи, если звезды не сойдутся. Хисока с нескрываемым презрением помял ткань — будто примерял на ощупь саван своей прежней театральности. Затем, с пафосом профессионального покойника, начал заворачивать себя в этот мешок, хороня на виду у единственного зрителя своё амплуа. Рукав застревал, молния на груди отчаянно не сходилась. — А если порвётся в неожиданном месте? — кокетливо спросил он. — Мне компенсацию за моральный ущерб выплатят? — Нет, просто повысят до главного потерпевшего, — выдохнула она, и в голове пронеслось: Вот и вся моя бригада. Один клоун на арене грядущего коллапса. Он наконец застегнулся, выпрямился с утрированной важностью, оглядел себя и, бросив ей игривый взгляд, устроился поудобнее. Повисло молчание. Густое, липкое. Будто между ними натянули незримую струну, звенящую нотой «мы не команда». Просто двое в жестяной коробке, которым предстоит устроить если не диверсию, то как минимум массовую утечку здравого смысла. Хана, чувствуя этот разлом, наконец выдавила — шепотом, больше для себя: — Ты готов? — Ни разу, — зевнул Хисока, и по губам у него пробежала дьявольская ухмылка… … как для массового утренника. Хане больше не было дела до его настроя: она вдавила рычаг в «драйв», выкрутила руль и рванула с места. Тишину (вернее, гул мотора) прорезал голос Хисоки — лениво-медовый, но с ядовитым жалом: — Только мне кажется... или ты припасла для меня сюрприз? Какие-то пикантные детальки нашего маленького безумия... недоговорила? Она бросила на него короткий взгляд: — С твоим талантом превращать любой план в трёхактный фарс? Считай, это естественный иммунитет. Всё, что тебе положено знать, — в бардачке. Документы, схема, маршрут. Жуй. Хисока, не торопясь, выудил бумаги. Перелистнул их как гадальные карты, остановив взгляд на одной. Уголок губы дернулся: — И дальше-то что?.. Где здесь подвох, снежинка? — Твою роль я тебе обозначила, но чем меньше ты знаешь, тем лучше. В остальном... придётся довериться мне. — Какая предусмотрительная снежинка, — протянул он, и в голосе звенел нездоровый восторг, будто он нашел спрятанный подарок. — Сегодня, пожалуй, воздержусь... от вскрытия твоего сценария. Если, конечно, муза не прижмет к стенке. Она промолчала. Пальцы вцепились в руль так, что костяшки чуть побелели. По дороге Хана предприняла последнюю, отчаянную попытку вбить Хисоке основы управления — на случай, если её выведут из игры. Она сознательно пренебрегла мощностью двигателя, выбрав автомат: дать этому идиоту ручную коробку было равносильно самоубийству. Хисока слушал, а его взгляд говорил яснее слов: «Милая, твои инструкции испарятся из моей головы раньше, чем ты моргнешь». У въездного шлагбаума в порт Хана глянула в камеру на будке сторожа, напялила на себя и на недовольного клоуна кепки с логотипом компании, а когда охранник подошёл, протянула ему документы и служебным тоном сообщила: якобы в ангаре №7 — утечка, бригада «YNG» — на месте. Охранник ковырялся фонариком в бумагах, потом светил ей в лицо, потом долго и подозрительно водил лучом по физиономии Хисоки, будто пытался прочитать невидимые символы под кожей. Казалось, сторож внутренне спорил сам с собой — сможет ли этот паяц отличить газовый редуктор от баллона лака для волос? Наконец охранник махнул рукой — сдался. Шлагбаум со скрежетом пополз вверх. Микроавтобус вздрогнул и поехал вперед. Хана почувствовала, как воздух вокруг сгустился до железа. Двигатель захлебнулся — не механически, а будто подхватив волну ее собственной, ледяной тревоги. Каждый метр пути отдавался в ребрах глухим ударом, словно под днищем катился чугунный шар судьбы. Руки вцепились в руль — пальцы онемели. Не страх — скорее пустота ледника, где все лишнее — эмоции, сомнения — уже заморожены. Осталось только сфокусированное намерение. Острое. Безжалостное. Как прицельная метка на лбу. Проползли мимо нескольких перекрестков, утонувших в грязноватом полумраке портовых фонарей. Хана ловко развернулась и втиснула микроавтобус так, чтобы он чуть перекрыл ангарные ворота — физический барьер, первая линия обороны. К машине уже шли двое: плечистые бугаи в униформе — лысый с лицом наждака и рыжий, похожий на нервного медведя. Не отрывая взгляда от приближающихся фигур, она наклонилась к Хисоке, и заговорила ниже, ровнее, но с тем особым объёмом, с каким обычно говорят лишь с мёртвыми — или с теми, кто вот-вот ими станет: — Будешь выпендриваться — я как обещала: порежу на изысканные куски. Самые презентабельные — законсервирую в эпоксидке. Это не угроза. Это — гарантия. Основанная на личном... опыте, — спокойно сказала она, даже не поднимая брови. — Просто… будь предсказуемым. — Обещаешь? Но я же сказал: буду паинькой, — протянул он, с ленцой, будто ему читают стишок из детской книжки. — Ты нож-то взяла? Нож? Он точно не воспринимает её всерьёз… Она едва нахмурила бровь — в тот же миг по щеке скользнуло нечто холодное, влажное, как след от испарины… или губы? Мурашки. Он тут же снова развалился в кресле, будто никуда не двигался. Не успела она даже рта раскрыть — кулак в грубой перчатке грохнул по стеклу её окна: — Эй, слышь! Валите к чёрту! Тут парковка для рабочих, а не для ваших потрахушек! — Да, извините, мы... — начала автоматически извиняться и... споткнулась. Уставилась в лицо лысого бугая — тупое, агрессивное — будто ища в его морщинах подсказку, заученную роль. Металлическая линия над ангаром зазвенела в ушах до боли. — Логотип видишь? «YNG», — разрезал паузу спокойный, уверенный голос. Хисока уже стоял на бетоне, выпрямившись во весь свой немалый рост. Он неспешно притворил дверь микроавтобуса, бросив через плечо: — С соседнего участка сигнализировали: запах газа в ангаре. Для локализации и устранения требуется перекрыть подачу на вашей территории. Срочно. Лысый (Кени, как выяснилось) прищурился, скаля желтые зубы в ухмылке: — Херня какая-то. Я тут с утра — ни хуя не воняет. Хисока даже бровью не повел. Его голос снизился, стал бархатистым, вязким, как плавленная резина: — Обычно такие и не чувствуют, — он сделал полшага вперед. И вдруг — его аура, невидимая, но удушающая, как угарный газ, разлилась по бетону, накрыв охранников. — А когда до них доходит... это уже не запах газа. Это смрад горелого мяса. Чуешь разницу, м? Кени рефлекторно отшатнулся, но тут же, сдавленным рыком, расправил плечи, рука полезла за спину под куртку: — Ты, блядь, охуе... Рыжий (его напарник) мгновенно схватил его за запястье, шипя: — Кени, брось! Ты че, слепой? Тут и правда воняет! Ребята с восьмого ангара тоже ныли! Забыл, что после того пожара у нас газовщиков по расписанию таскают? Кени дернул руку, злобно фыркнул, раздувая ноздри, как разъяренный бык, и уперся взглядом в Хисоку: — Документы. Быстро. — Вот, наши удостоверения и наряд-допуск, — Хана протянула бумаги, голос ровный, служебный, отработанный до автоматизма: — Аварийная бригада, на ангары шесть-семь. Контакты диспетчера — на обороте. Кени вырвал листы, сжал их в кулаке, стал водить пальцем по тексту — губы шевелились беззвучно, словно он пытался расшифровать клинопись. Он стоял слишком близко, и воздух между ними густел от этого характерного, неотвратимого запаха — прокуренная одежда, застарелый, въедливый табак, кислый пот. Такой аромат невозможно ни спрятать, ни избежать: он просачивался в волосы, в кожу, словно становился частью тебя, вползал в каждую щель. Такой и правда, если и почувствует что-то, кроме собственной вони, — только когда начнёт гореть заживо. Хана сдержанно вдохнула. Её это не удивляло: за годы работы в клубе она научилась выживать в среде, где пахнуть так было не только привычкой, но и частью маскировки. Тогда она нарочно впускала эту вонь в себя, позволяла запаху сигарет и алкоголя просачиваться под кожу — лишь бы не выделяться, раствориться среди чужих. Потом это вошло в привычку... и стало страшно представить, каково жить без этого запаха. Но здесь всё ощущалось иначе: этот тяжёлый мужской дух атаковал, накрывал с головой, не оставляя ни малейшего шанса укрыться — если только не раствориться в этой массе окончательно. Она бросила короткий взгляд на Хисоку. Он скучающе рассматривал ногти — непривычно короткие, обычные. Казалось, он и вправду похоронил свою суть. А может, просто начал медленно растягивать её представление о себе. Особенно поразило Хану, что несмотря на ночные смены в прокуренном клубе, от него не исходило ни тени привычной вони — даже в тесной машине его запах не пересекал её границ, будто он сам выстроил вокруг себя стерильную невидимую оболочку. Как он этого добивался — загадка, но именно эта чистота только резче подчёркивала его инаковость, делала чужим среди своих. Её удивила и лёгкость, с которой он влился в роль и подчинил себе происходящее: всё выглядело так, будто он здесь не впервые. На миг Хана даже ощутила благодарность — позволила себе расслабиться. И, увы, это было ошибкой. Вдруг Кени нахмурился: — Чё за хуйня? Я тут пять лет — газовых труб не видал! У Ханы сердце упало в сапог. Лихорадочно сунула руку в папку — где план? Где проклятый план? В глазах поплыли зеленые пятна. Миллуки... этот идиот... или она сама... Хисока молниеносно шагнул, выхватил из ее дрожащих рук папку, достал первый попавшийся лист — схему газопровода ангара №7, которой там точно не было — и с театральным треском расправил его перед Кени, ткнув длинным пальцем в случайную точку: — Вот же. Красным. Запорный кран. Видишь? — А... а, это ж у западных ворот, блин! — залопотал рыжий, облегченно кивая и ткнув пальцем куда-то за спину. — Там, у стены, эта труба торчит! Запорник на ней! Я об него постоянно башкой бьюсь! Кени тупо уставился на схему, потом на палец Хисоки, потом на рыжего. Его агрессия схлынула, сменившись тупым недоумением. Он шумно высморкался в перчатку и буркнул: — Ладно, за мной. Ангар встретил их запахом машинного масла, перемешанным с пылью. Безликое хранилище. Хана не помнила, бывала ли здесь раньше, да и не пыталась. Она мельком осмотрелась: людей немного, восемь максимум, но почти у каждого на бедре угадывался тугой выступ под курткой. Взгляды скользили по ним — настороженно, цепко, как пеленгаторы. — Кени, это кто такие? — спросил кто-то из толпы. — Да из шестого, аварийку вызвали, — отозвался Кени, даже не оборачиваясь. — Им, мол, газом воняет. Один из мужчин, прислонившийся к стеллажу, выделялся особой плотностью тишины. Его взгляд, тяжёлый и прямой, будто ввинчивался ей в висок; но стоило Хане встретиться глазами, как он резко опустил голову, пряча лицо под козырьком кепки. В тени осталась только жёсткая линия губ. — Эй, ты, сонная муха! Чё встала? Не тормози тут, времени на вас — кот наплакал! — прорычал Кени, его голос хрипло разлетелся под сводами. В этот момент у него на поясе зашипела рация — короткий треск, и сквозь помехи раздался раздражённый голос рыжего: — Кени, бля, машину пусть подвинут! Тут наши подъезжают, не пролезут же. Чёрт-те что… Кени моментально взметнул руку, как шлагбаум, преграждая Хисоке дорогу: — Слышь, клоун, марш отгоняй свой сарай! А баба со мной — разберёмся. Хисока медленно, с ленивой кошачьей пластикой потянул шею и, не моргнув, ответил ровным, почти скучающим тоном: — Охота тебе здесь торчать до утра? Пожалуйста. Только не визжи потом, что всё из-за меня. — Чё, бля?! — Кени побагровел, кулаки побелели. — Говорю же: она стажёр, — Хисока не спеша кивнул в сторону Ханы, в голосе появилась подчеркнутая назидательность, как будто объяснял глупому ребёнку. — Сам глянь — трясётся, как лист. План потеряла. Без меня тут — ни рук, ни головы, ни мозгов. Хана мгновенно подыграла: плечи вверх, губы скособочились в жалкую, вымученную улыбку, глаза широко раскрыты, полные «искусственного ужаса». Кивала слишком часто, будто у неё нервный тик. — А если я пойду, — Хисока выдержал паузу, — гарантированно встану поперёк ворот. Ваша машина проедет... ну, часа через три. Если вообще проедет. Кени застыл, зарычал, плюнул под ноги, брызги коричневой слюны разбились о бетон. — Ладно, хуле... — выдохнул он наконец, махнув рукой, будто отгонял назойливую муху. — Оставайся, чёрт с тобой. Пусть баба идёт, — он ткнул толстым пальцем Хисоке в грудь, но тот даже не шелохнулся. — Плевать, кто тут копается, — буркнул он. — Закончите — катитесь на хер. Остальное не моё дело. Хана послушно съежилась, плечи подтянулись к ушам, создавая иллюзию беззащитной кротости. Но внезапно она без лишних движений, перехватила запястье Хисоки. Жест резкий, цепкий, но не вызывающий подозрений: всего лишь стажёрка, слишком прилипчивая к «старшему». На долю секунды её губы призрачно коснулись его щеки, вернув мираж близости — на деле просто повод шепнуть на ухо: — Три гудка — твой выход, — чуть теплее обычного. — Эй, слышь, — Кени рявкнул, раздражённо, но скорее по инерции, чем всерьёз. — Отлипни от него уже! Не на свидании! Хана быстро склонила голову, взгляд в пол, короткий смешок — мягкий, девчачий, извиняющийся. Она развернулась и, стараясь не встречаться ни с кем глазами, ушла, растворяясь в полумраке ангара. Уже издалека до неё донёсся голос Кени, чуть громче и похабнее: — Клоун… у тебя там в цирке вакансии-то есть? Тоже хочу, чтоб на меня такие дыньки вешались! В ответ — тишина. Хана хлопнула дверцей, села за руль. Сделала вид, что нервно возится с ключом зажигания. Двигатель молчал. Вздохнула, вылезла, подняла капот. Заглянула внутрь. Быстро ослабила минусовую клемму аккумулятора — теперь контакт держался еле-еле. Тем временем рыжий достал телефон, отошел к бетонной колонне: — Мам, ну чего? Я же сказал — на смене. Киран к восьми будет, альбом твой найдет... Да, выпей утренние таблетки, слышишь? Хорошо, целую. Бросил трубку и крикнул в сторону машины: — Ну чё там? Хана, не оборачиваясь, суетливо пожала плечами: — Не заводится, не пойму почему… — Ё-моё, — рыжий подошёл к капоту. — Ладно, садись за руль. Я гляну. Хана перебралась обратно. Рыжий наклонился над двигателем, начал ковыряться во внутренностях машины. Тут телефон снова завибрировал: — Да, босс? Уже почти... Да, минута, тут просто с газом… — рыжий бросил на Хану взгляд с плохо скрытой мольбой: «подыграй хоть чуть-чуть». Хана, уловив момент, быстро добавила, максимально буднично: — Мы уже всё по схеме проверили, запорный кран перекрыт — напарник только что отзвонился. Рыжий, облегчённо, в трубку: — Да, аварийка всё сделала, кран перекрыли. Мотор тоже завели, уезжают! Прикрыл микрофон, бросил Хане через плечо: — Клемма болталась, я поправил. Пробуй. Хана повернула ключ — мотор ожил сразу. — Всё, готово, заезжайте! — быстро закончил он в трубку и побежал открывать ворота. Хана отъехала и трижды надавила на клаксон. Рыжий, уже отходя от ворот, раздражённо рявкнул, не оборачиваясь: — Ты че гудишь? — Ой, случайно! — крикнула она в окно, не глуша двигатель. Хана вылезла из машины, обошла рыжего сзади. В этот момент из ангара раздались первые выстрелы — резкие, сухие. Крики. Рыжий (Макс?) вздрогнул, рука рванулась к рации на поясе: — Макс, тут подстава!.. Он начал разворачиваться — но Хана была быстрее. Резкий удар ребром ладони по шее, с точным расчётом, с коротким импульсом ауры — не на смерть, но достаточно, чтобы оглушить. Тело Макса дёрнулось и рухнуло на бетон. В груди кольнуло. Его слова — о матери, таблетках… Чужая обычная жизнь, в которой ей не место. На миг хотелось бы отключиться — но времени не было. Всё, что она могла сделать сейчас — вывести его из боя. Как-нибудь надёжно. Шансов уцелеть у него почти не было — Хисока или мафия, разницы мало. Короткий выдох. Проверила пульс — ровный. Дышит. Без сознания. Достала пластиковые стяжки, привычно скрутила руки за спиной, потом ноги. Не перетянула — кровь должна идти, но подняться не получится. — Вот и всё, — тихо выдохнула она, не глядя на него. Ухватила подмышки, перетащила в тень за грудой ящиков — подальше от глаз и пуль. Хана вскочила в микроавтобус, на ходу распахнула задние двери — воздух сразу стал густым, душным, стены будто сдвигались ближе. В ангаре воцарилась тревожная тишина, только что изменившаяся после стрельбы и криков. Из-за поворота вынырнул белый микроавтобус — тот самый, которого она ждала. Сердце колотилось в груди, как в клетке. Вспышка памяти: ночь, фар, чужая рука сдавливает лицо, сальная лысина и — страх. Руль под пальцами стал холодным, аура взвилась в теле, будто тайфун жаждущий вырваться наружу и разнести всё к чертям. Нет. Не сейчас. Это другой автобус. Прошло двадцать лет. Дети ждут… Она врезала себе по нервам глубоким вдохом — будто собиралась нырнуть на дно. На задержке дыхания втолкнула всю волну злости внутрь, чтобы не сорваться. Белый автобус закатил во двор. Хана выждала, пока оба мужчины из кабины выйдут. Один уже открывал задние двери (мощный, видимо, охранник) — тогда она резко вжала газ, подрулила так, чтобы оба автобуса встали углом, полностью перекрыв выезд. Оба фургона теперь образовывали глухой коридор. Дальше всё пошло на автомате. Тот, что у двери, рванулся к кобуре — Хана выдохнула коротко, со всей аурой, что рвалась наружу. Импульс ударил по противнику, как разряд. Мужчина согнулся, скривился, пистолет выпал из рук. Тело затряслось — она дала ему только крупицу своей ярости, большую часть оставив внутри. Второй водитель внезапно выскочил возле её двери. Пистолет ткнулся в стекло, палец сжал курок — мысли в голове не осталось. Только пустота. Резкий хлопок выстрела. Тело Ханы рефлекторно дёрнулось назад, но боли не было. Мужчина всё ещё стоял, уставившись куда-то ей за спину. На его лице застыл ошеломлённый ужас. Он захрипел, осел и рухнул прямо у машины. Только тут Хана увидела: за его спиной стояла девочка, лет четырнадцати, едва удерживая тяжёлый пистолет в обеих дрожащих руках. Дымок медленно вился из ствола. Она увидела всё одним кадром: девочка — бледное, искажённое ужасом лицо, огромные глаза. И за ней — второй мужчина, бросившийся в атаку. Хана вылетела из машины вслепую. Удар в бок — он лишь качнулся, как скала, и мгновенно швырнул её на бетон могучим плечом. Воздух вырвало из лёгких. Она судорожно впилась ему в локоть, пальцы обожгло о грубую ткань. Мужик дёрнулся, поволок за собой. Хаос: пыль в лицо, тяжёлые ботинки, удары локтей, крошащийся асфальт, хриплое дыхание над ухом. Преимущество в ауре? Смехотворно мало, когда на тебе сотня с лишним кило ярости и мышц. Он вдавил её грудью в землю — ребра затрещали, боль полоснула под лопаткой. Хана выгнулась, используя ауру она оцарапала ему шею ногтями до крови. Его хватка чуть ослабла — он начал подниматься, рыча: — Сука! Я тебя… Он перехватил её руку, сжал — кость хрустнула, вырвав сдавленный стон. Оттолкнул прочь. Тело оцепенело. Всё. Проиграла. Сейчас он встанет... и конец. А ещё преимущество бесполезно, когда всю жизнь бьешься только за себя. Остальные — фон, пушечное мясо. Всегда проще смыться, чем тащить чужой груз. Мысль: Аура... оглушить… снова… Взгляд метнулся вбок — дуло пистолета в дрожащих детских руках. Нацелено на них обоих. Если рвану ауру — накроет и её. Она выстрелит наверняка. Для неё мы оба чудовища. Она только что убила. Не дрогнула. Не убежала. Защитила своих ценой собственной души. Иногда, стоит поучиться у тех, кто вдвое младше. В голове вспыхнуло: ты нож-то взяла? Ах да, нож! Нож выдернула из сапога — холодный, знакомый вес в ладони. Щелчок кнопки — лезвие выскочило наружу. Короткое, острое, но достаточное. Истеричка с ножом страшнее мастера рукопашки, если только противник не сам ходячий липкий ужас. Хана ударила сразу — широким махом, не глядя. Лезвие прошлось по его руке — тёплая влага брызнула. Мужик взвыл, отпрыгнул, прижал окровавленное предплечье. В глазах — дикая злость и страх. — Ты... сука... — прохрипел он. Он попятился, тут же сорвался на крик: — Стреляй в неё! Немедленно! Она тебя увезёт и убьёт! Слышишь, стреляй! Пистолет дернулся в детских руках. Бескровные губы, слёзы по щекам, взгляд метался между ними. Он явно хотел отвлечь Хану на девчонку, ведь прямо за ней у тела его товарища лежала еще одна пушка. Нужно было действовать. Хана сжала нож. Аура стянула предплечье в жгут, сливаясь с рукоятью. — Не стреляй, — уговаривать было поздно, поэтому она попросила: — Пожалуйста. Не надо. Ствол качнулся в его сторону. Он рванул к Хане, звериным прыжком, срываясь на рык. Девочка зажмурилась, выстрелила. Пуля с визгом врезалась в асфальт, высекла сноп искр. Хана взмахнула ножом коротко, точно — в горло. Хлюпающий звук, хрип и тяжесть оседающего тела. Горячая кровь брызнула на кисть, попала на лицо. Хана отшатнулась, но фонтан всё равно бил — по руке, по запястью, по манжете комбеза. Когда тело мужчины с глухим стуком рухнуло к её ногам, она увидела алое пятно на пальцах — и внезапно ощутила, как сердце проваливается в холодную яму. Всё будто погрузилось под воду. Мир смотрел её глазами, но не через неё. В груди что-то захлебнулось, горло скрутило судорогой. Она видела кровь — свою, чужую — много раз, но теперь это была кровь, которую пустила сама. «Ты убила, Хана». Мысль ударила так сильно, что потянуло к земле — и к горлу подступила желчь вперемешку с кофе за неделю. Она отвернулась, согнулась — и в следующую секунду желудок вывернулся, страх и вина выплеснулись в пыль под ногами. Мир зашатался. «Ты когда-нибудь убивала своими руками?» — спросил его голос. «Теперь да». Мир всё ещё плыл, затянутый водой. Она подняла руку — резкий металлический запах ударил в нос. Глаза расширились, горло вновь скрутило. Какая же ты трусливая сука, Хана. Быстро, возьми себя в руки! Она вытерла рот тыльной стороной — чистой — ладони и смахнула грязь с подбородка, пальцы дрожали. Два вдоха. Один выдох. Тело подчинилось — нехотя, но подчинилось. Она выпрямилась. Кровь липла к коже, к ладоням, к комбезу. Нельзя тащить это в автобус. Хана расстегнула комбинезон, стянула его одним резким движением — ткань, испачканная чужой жизнью, с глухим шлепком упала в пыль. Обтерла об неё нож, вытерла все участки кожи — всё, что могла, чтобы сбросить этот чужой след. Пару секунд внутри всё сжималось: будто срываешь с себя старую, мёртвую шкуру. Теперь можно было вернуться к реальности. Всё было кончено. Или нет — дуло всё ещё смотрело ей в лицо. Девочка дрожала, колебалась, глаза остекленели. Хана медленно подняла ладони, показывая: опасности нет. — Меня зовут Хана. А тебя как? Молчание. Пистолет чуть дрогнул, но не опустился. — ...Тари, — едва слышно. — Привет, Тари. Хана опустилась на корточки, чтобы не возвышаться — взгляд на уровне ребёнка, спокойный, усталый. — Тари, а помнишь… после дождя? В старых коридорах? Когда свет пробивается сквозь разноцветные стёкла… и на полу — эти лужицы света? Синие, жёлтые, зелёные… Я в детстве верила — это осколки радуги. Застряли между этажами. Заблудились. Девочка не шевелилась. Пистолет дрожал в руке, костяшки побелели. — Я прыгала по ним… — голос Ханы стал тише, но твёрже. — Воображала лестницу. Если пройти по всем цветам — откроется дверь в другой мир. Но я никогда не доходила… Всегда кто-то звал. Или мешал. Ствол чуть качнулся. Едва заметно. — Я… тоже, — шёпот Тари пробился сквозь слёзы. — Боялась… наступить мимо… Думала — провалюсь в темноту… Хана медленно, как в замедленной съёмке, протянула руку. Кончики пальцев коснулись холодного металла. Не отнимая — просто прикрыла ствол своей ладонью. Тяжесть оружия легла на неё. — Дай. Я знаю, как дрожат пальцы, когда внутри всё валится. Пальцы Тари разжались. Пистолет остался у Ханы. И тогда — сдавленный стон. Рыдание, рвущееся из самой глубины. Всё тело девочки сжалось в комок, плечи била дрожь. Хана притянула её к себе — крепко, без фальши, одной рукой, в другой сжимая пистолет. Губы коснулись виска, шёпот утонул в спутанных волосах: — Всё. Я здесь. Держу. Плечи Тари всё ещё подёргивались от рыданий. Хана прижала её к себе — не спеша, без слов, давая время отдышаться. Остальные дети, загнанные в угол фургона, следили за ними с той тревожной недоверчивостью, которую она помнила по себе. Ничего не меняется — только теперь это она, взрослая, смотрит на себя глазами чужих детей. Хана осторожно поднялась, не отрывая взгляда от Тари, и опустилась на колени рядом с остальными. — Послушайте, — сказала она спокойно, не повышая голос. — Всё закончилось. Никто больше не тронет ни тебя, Тари, ни кого из вас, ребята. Теперь мы сделаем вот что: аккуратно, по одному, выходите из этой машины. Сейчас мы пересадим вас всех ко мне, и я отвезу вас домой. Дети не шевелились — кто-то всхлипывал, кто-то просто смотрел в пол. Она добавила: — Я не тороплю. Можно медленно. Я просто хочу, чтобы вы не оставались тут ни одной лишней минуты. Сможете встать сами — хорошо, если нет — я помогу, только скажите. Тари первой кивнула, вытерла рукавом слёзы и встала. Остальные, увидев это, начали по очереди выбираться из фургона, осторожно, будто боясь, что сейчас кто-то снова окликнет или дёрнет обратно. Хана поддерживала каждого, иногда просто взглядом, иногда — осторожным касанием. Она помнила, как в детстве — связанная, с мешком на голове, — ехала в таком же кузове, прижимаясь к металлу и не чувствуя ничего ни к себе, ни к другим. Только жажда, голод, ожидание удара или глотка воды, и ощущение: «всё уже кончено, только бы не сейчас». Когда последний ребёнок втиснулся в автобус, Хана механически пересчитала головы: раз, два, три… шесть. Тари, черноволосая, с большими карими глазами, устроилась прямо за водительским. Она держалась ровно, но губы подрагивали, и на скулах ещё не высохли дорожки слёз. Рядом с ней — мальчишка лет одиннадцати, рыжий, с веснушками и огромными ладонями, которые он сжал в кулаки, будто готовился защищать всех остальных. Другие — четверо малышей, совсем крохи, на вид лет по семь-восемь. Один из них уткнулся носом в сиденье и тихо всхлипывал, девочка в голубой кофте судорожно теребила манжет, другой мальчик прятался за её плечом, а последняя, самая маленькая, молча тёрла коленку, не отрывая взгляда от окна. Шесть пар глаз. Шесть беззвучных воплей о спасении. Подвести их она не могла. Дверь захлопнулась с финальным стуком. Она прыгнула за руль и развернулась. Инстинкт кричал: газ, вдавить — и бежать! Но что-то висело в воздухе. Недосказанность. Пассажирское место рядом зияло пустотой, как вырванный зуб. Хана бросила взгляд во двор — пусто. Ни звука, ни движения. Хисоки не было. Она развернула Эн-поле, прочесала пространство на десять метров (её максимум): только дети, парень за ящиками... и никого больше живого. Мысль врезалась, как нож: Он мёртв. Горло сжалось, в глазах запекло. Господи, идиотка… Цирковой позёр против банды головорезов? Потому что пару охранников в клубе раскидал? Там же она сама его чуть не прикончила… Может, он этого и хотел? Умереть вот так, между делом, без лишних слов. Ну помер и… помер. Поделом дураку. Пульс колотил в висках. На мгновение захотелось разреветься, но вместо этого внутри всё как будто затянулось тонкой плёнкой — не больно, а вязко. Первый порыв — вперёд! Газ в пол, бежать, вернуться в Метеор-Сити, читать сказки детям. Пусть все живут в иллюзии, что возможна жизнь без крови! Рука уже на рычаге, но взгляд сам скользнул в зеркало — в поисках разрешения, поддержки, одобрения. Хоть намёка на то, что её решение — правильно, что она может сбежать. Но встретилась только с глазами Тари. Карие, распухшие от слёз, уставшие и пугающе взрослые. Глаза, которые уже знали цену тому, что значит «остаться». И всё равно остались. В эти глаза нельзя было соврать — ни про себя, ни про Хисоку, ни про любую другую иллюзию. Теперь, если он жив, всё изменилось. Она уже не та, кто была рядом с ним «до» — теперь они равны, и ей нечего предъявить ему. Они оба убийцы, только каждый в своей реальности и по своим правилам. Внутри: Иди за ним! Нет. Беги отсюда! Два голоса. Знакомый спор. По щеке вдруг пробежал холодок. Она коснулась кожи — думала, кровь, но палец остался сухим. Может, это был призрак его прикосновения? Или просто воображение, остаточный след чего-то, чего не было — и не будет. Ничего так и не произошло, а он уже испарялся. — К чёрту всё, — выдохнула она сквозь зубы. Рука сама нырнула под сиденье — шокер. Повернулась к Тари, самой старшей: — Прости. Мне нужно найти… своего мужа, он остался там, — слово «муж» обожгло язык. Но это была правда. Сунула шокер в её холодную мокрую ладонь: — Садишься сюда. Ждёшь десять минут, если видишь чужого — кроме меня — жмёшь эту кнопку. Рычаг — в «D». Нога на газ — и вперёд. Рядом тормоз, но не дави резко! Поняла? Тари вцепилась в шокер так, что костяшки побелели. Кивнула. Потом, сквозь ком в горле: — Ты… вернёшься? — Вернусь, — солгала Хана ровным голосом. Она ворвалась в ангар. Выдох. Эн развернула снова — пустота. Только эхо боли и кровь на бетоне. Замерла. Сердце колотилось в горле. Шаг — и вдруг: спина похолодела. Кто-то сзади? Резко обернулась, рот уже открыт: — Хис… Тяжёлый удар кулаком в затылок, запах чего-то резкого ударил в нос. Мир сжался до крохотной точки во тьме, как если бы кто-то выключил старый телевизор. Звуки ещё догорали в пустоте — до последней мысли: Слишком гладко… Слишком легко поверила, что всё контролирую…