Природа любви

We get some rules to follow That and this, these and those No one knows We get these pills to swallow How they stick in your throat? Tastes like gold Oh, what you do to me No one knows

And I realize you're mine Indeed a fool am I

No One Knows, Queens of the Stone Age

***

Уличный свет просачивался сквозь отельные жалюзи, разрезая тьму на ровные полосы — будто кто-то нарезал ночь на ломтики и подложил их под чьё-то пристальное, хорошо знакомое внимание. Часы давно перевалили за полночь, а Рэй всё ещё не вернулась с работы. На столе перед Ханой лежали улики чужой игры: флешка, конверт с контрактом, аккуратно сложенный платок и блистер таблеток. Она смотрела на этот немой натюрморт — минуту, две, десять. Внутри зудело, словно кто-то тянул по коже тонкой проволокой, выискивая, за что зацепиться. Блистер. Он дал ей таблетку от головной боли той ночью — потому что она сама попросила. Он мог подложить что угодно; стереть границу между её волей и своей игрой. Но одной таблетки не хватало — именно той, что она тогда приняла. Значит, не отравил. Или просто хотел, чтобы она в это поверила. А значит, пока она спала по-настоящему, а не под снотворным, он подменил… Платок. Да, тот самый, что он бросил ей в лицо, как дуэльную перчатку. Подделка, но искусная. Настолько точная, что казалась настоящей. Узор совпадал до последней завитушки, ткань — почти неотличима на ощупь. Ей даже пришлось отдать должное мастерству воплощателя. Что ж, фокусник не фокусник без умения обманывать. Но в этом и крылась ошибка. Только теперь до неё дошло, насколько она была слепа. Копия оказалась слишком идеальной. Без следов времени, без шероховатостей. Без жизни. Герман всегда учил их: подлинное — не безупречно. Воплощение должно быть не просто точным, но и узнаваемым. Изъян — это подпись. Маленький дефект, сделанный намеренно. Как отпечаток пальца. Как водяной знак. Она нащупала угол платка. Там, где на настоящем всегда пряталась крошечная затяжка — небрежность, которая на самом деле ключ, — ничего не было. Гладко. Механически. Чисто. Он не нашёл. Но был ещё… Контракт. Именно он пугал её больше всего — особенно после его карточного фокуса. Она подняла лист к свету, затаив дыхание. Бумага выглядела настоящей: невыбеленная, с неровной фактурой, даже с той шероховатостью, которая возникает у документов, прошедших через много рук. Но это был всего лишь объект — тонкий, воплощенный из Нэн с филигранной точностью. Хана провела пальцем вдоль нижнего края, чувствуя знакомую прохладу материала. И всё же дело было не в текстуре. Она знала, где искать. Луч фонарика поймал пятно — едва заметное изменение плотности, как светлый просвет внутри волокна. Оно не бросалось в глаза, выглядело как случайный непрокрас, но только не для неё. У каждого её контракта был свой: не повторить, не угадать, не подделать. И этот — был на месте. Она выдохнула. Медленно. Сквозь зубы. Но облегчения не наступило. Если бы метки не оказалось — всё бы рухнуло. Быстро. Жёстко. Необратимо. А теперь — всё оставалось зыбким. И потому куда опаснее. Но больше всего её тревожила… Флешка. Именно та. Она могла бы открыть чужой сейф — с тщательно спрятанными телами, ошибками, компроматом. Но сама мысль о том, что она могла там найти, парализовала. Особенно теперь, когда всё зависело от доверия. К нему. Хана сжала виски пальцами, потом поднесла кулак к губам — словно пыталась физически удержать страх, не дать ему просочиться наружу. Что ещё он исказил? Что в этом мире осталось её, а не его? Всё, что было близким, вдруг стало уязвимым — как банка с пауками без крышки. И снова тот звук. «Б-з-з-з, б-з-з-з». Резкий виброзвонок прошёлся по костям, будто кто-то царапнул стекло гвоздём. Телефон загорелся: неизвестный номер. Ну конечно. Это он. — Да? — ответила отрывисто. На том конце — голос. Легкомысленный, игривый. Каждая фраза — как карта с бритвой: изящная, смертоносная, запущена с улыбкой. — Куда ты пропала? — В каком смысле? — привычно холодно. Он уверял: думал, они вместе пойдут смотреть квартиру. Думал, она шла рядом. Обернулся — её уже не было. Его интонации будто вытягивали утерянное достоинство, делая вид, что это она осталась, а не он исчез. Хана замолчала. На секунду сбилась с мысли — от наглости, от его беззастенчивого переписывания реальности. В тишине — звук каблуков по асфальту. Он снова бежал, будто от взрыва. Эта поспешность — не только его. Она знала её наизусть. Когда-то она тоже уходила именно так. — Я понимаю тебя, — сказала она наконец. Каблуки умолкли. Он остановился. Пауза расползлась, как его аура — липкая, тяжёлая, будто в комнату вошло что-то без формы, но с намерением. Хана почувствовала, как это «что-то» тянется к ней — и разрезала его голосом, прежде чем оно успело дотронуться: — Если тебе больше нечего сказать, я заберу тебя в шесть утра от Гедониста. Адрес ты знаешь. Похоже, он не хотел завершать разговор: — Жалеешь? Вопрос задел — не словом, а интонацией. — О чём? — О своём выборе. Что-то внутри неё сдвинулось. Как будто ключ вошёл в замок, но повернулся не туда. Выбор... Какой из них? Брак? Неудавшийся побег? Или то, что она вообще впустила его в свою историю — даже понарошку? — Нет, — выдохнула. — Я не жалею. Это был мой выбор. Жалеть о нём — всё равно что жалеть о сломанной кукле. Сломана — значит, сломана. Ни сожаления, ни фантазии уже не починят. — И ты даже не разочарована? Опять. Как и тогда — я тебе отвратителен? Он будто всё время проверяет: осталась ли реакция. Хоть какая-нибудь: отвращение, жалость, разочарование — всё сгодится, лишь бы не тишина. Чтобы тебя ненавидели, чтобы сожалели о тебе, чтобы связь с тобой оставляла ожог. Но она уже приняла правила его игры. И цена, которую платила за участие, делала всё проще. Беспристрастнее. Такая плата не вызывала вопросов — в отличие от чужой доброты. Особенно такой, как у Рэй. А ведь раньше Хана больше доверяла людям. Она усмехнулась — коротко, сбросив лишнее. — В который раз — нет, — сказала она. — Ты сложный, но именно это и спасает. Я бы куда больше разочаровалась, если бы ты оказался простым. Он понизил голос, накинул на него медовую мягкость — ту самую, что казалась заботой, но обволакивала изнутри, как ил. — Удивишься, но всё станет проще. Ты ещё сама подумаешь, что я — самый адекватный человек, которого ты знала. Абсурд, да? Но всё к тому идёт. Хана хмыкнула. — Ты хочешь сказать, ради этого откажешься от своих фокусов? Или просто надеешься, что я ослепну? — Вовсе нет. Я останусь прежним. Просто ты смотришь на меня под неправильным углом. Время всё исправит. Это прозвучало как-то слишком спокойно. Словно он собирался не меняться, а просто настроить её восприятие. Или еще хуже… Он собирался провести ей лоботомию? Ну, потому что иначе у неё просто не было идей, как это возможно. — Это невозможно. Я уже считаю тебя самым неадекватным. — Тем лучше, — легко ответил он. — Адекватность — понятие растяжимое. Хана скривилась. Растяжимое. Конечно. Только не говори, что сейчас ты начнёшь растягивать ещё и логику, и мораль, и саму мою память о себе. Хана совершенно точно не хотела думать, какие ещё объекты физического или — хуже — метафизического мира он способен растягивать и с какими целями. Она резко обрубила: — Прощай. Держи телефон под рукой. — Ты что, совсем не хочешь сегодня встретиться? — голос на другом конце был нарочито разочарованным, как будто он играл разлуку на публику. — Нет. Ты уже упустил этот шанс. Может, стоило не так стремительно убегать? Она отключила звонок, не дожидаясь ответа. Было в этом что-то ядовито сладкое — оставить за собой последнее слово. Взгляд снова упал на флешку. Рука уже потянулась... но замерла. Копаться в чужих ранах — как рыться в чужом белье без разрешения. Нет. Она давно не из таких. Если он захочет — сам расскажет. Хотя... Мысль мелькнула. Вариант, как проверить его реакцию благородным жестом. Она прижала эту идею к сердцу, как закрытую дверь, и на миг позволила себе поверить, что сможет отдохнуть от его образа. Но нет. Легче не стало. В голове всплыл новый образ — граница Метеор-Сити. Та самая, которую она видела десять лет назад. Какой она окажется теперь? Сможет ли Хана реализовать задуманное? Тревога сжалась в животе тугим клубком. — Всё. Хватит. Она оделась быстро и вышла в ночь — не в бегство, а за глотком свежего, трезвящего воздуха.

***

Свет неоновой вывески, подрагивая, окрашивал тёмный переулок на окраине Йорк-Нью в выцветший сине-зелёный — похожий на витраж из осколков бутылок. Этот свет не разгонял пустоту, лишь подчёркивал её форму. Пустота была везде — внутри, снаружи, между светом и телом. Дверь в кафе распахнулась, и сквозь неё проскользнула фигура — быстро, безмолвно, не касаясь пола. Звонок над дверью дёрнулся, но не звякнул: пружину давно выдрали. Хана не обратила внимания ни на официанта, ни на посетителей. Несколько быстрых шагов — и она уже в уборной. Осторожно закрыла за собой дверь и повернула замок. Только теперь позволила себе вдохнуть глубже. Она подставила ладони под ледяную воду в умывальнике, задержала струю на запястьях, затем наклонилась и умылась — так, как будто этим действием можно было смыть все три недели путешествия из Какина. Пот стекал с висков, оставляя на щеках капли соли и памяти. Сначала по морю, затем по суше. Она ехала на товарных поездах, как и многие. Бездомные. Бесприютные. Те, кто нигде не значился. И всё же в этом была странная свобода. Поезда. Ровное покачивание. Стук. Железный запах шпал. Можно было закрыть глаза — и очнуться другим. В другом городе. В другой версии себя. Как в тех снах, где бежишь и не доходишь до конца, но само движение — уже спасение. Она полезла в рюкзак — за помадой. Привычка настолько старая, что казалась инстинктом: как маска Коомотэ в театре Но, которую нельзя надевать — можно лишь стать ею. Она потратила на это больше, чем могла себе позволить, особенно в пути. Но иначе — тревожно. Как будто кожа вот-вот треснет и стечёт с лица. Помада помогала держать себя в рамке. Выровнять. Зашнуровать. Как корсет, только по вертикали. Пальцы шарили вслепую — и нашли не пластик, а ткань. Платок-портал. Его шероховатые, едва мерцающие нити были чуть влажными от сырости, будто он хранил в себе дуновение другого берега. Именно это прикосновение её и остановило. Как если бы кто-то тронул за плечо — не снаружи, а изнутри. Будто человек, который помог ей выбраться из Какина вновь коснулся её руки, а потом вручил свёрток, когда они вышли на берег в порту Сагельты. Внутри были деньги, платки и записка. Он ничего не сказал, лишь кивнул на прощание, словно подтверждая слова, которые она позже прочитала в записке: «Теперь твоя жизнь — только твоя». И что мертвецы вообще понимают в жизни? А потом он исчез в толпе, такой же безликой, как и он сам. Только глаза запомнились — серые, мёртвые, как пересохшее русло. Деньги ушли почти сразу. Она не умела ими пользоваться. Забавно, что учиться пользоваться нужно не только столовыми приборами, но и деньгами. Всю жизнь расплачивалась собой — не бумажками. Гигиена вообще оказалась роскошью. Прокладки, салфетки, даже мыло — всё стоило как ювелирные украшения. Часть крала, часть брала из автоматов по бесплатным образцам. Часто просто импровизировала. Тело зудело. Подмышки липли. Волосы жирнились через день. Ужас не в запахе, а в чувстве, что ты медленно превращаешься в мусор. А впрочем, тело просто стремилось к истокам. Хана смотрела в зеркало — его края были треснувшими. Девочка в отражении была как плёнка, наплывшая на реальность. Ещё чуть-чуть — и она исчезнет. Но оставалась. Она выкрутила из футляра красный пигмент — плотный, матовый, с легкой перламутровой крошкой. В магазине продавец намекнула ей, что в некоторых партиях использовали натуральный краситель из гематотропных бабочек — вещество, от которого цвет казался живым, будто на губах не краска, а чья-то кровь. Хана подвела контур, медленно, точно, как будто прорисовывала себе границу. Ей оставалось совсем немного: она уже в Йорк-Нью. Пара пересадок — и пустыня Гордо, а за ней… дом. Метеор-Сити. Странно, что Метеор-Сити теперь не казался ей таким уж омерзительным местом. Звание самой грязной точки на карте Хана теперь по праву относила к себе. Она даже позволила себе короткую фантазию: как возьмёт мыло и полотенце и пойдёт к источникам в лесу Уга. Те самые, что когда-то нашли они с другими детьми. Горячая вода с запахом, похожим на ржавое дыхание подземелья — знакомый, пугающий и почему-то родной. А что стало с остальными? Она резко отогнала эту мысль, как лошадь, пугающуюся огня. Поменяв прокладку, она бросила взгляд на остатки наличных. Не хватит на все автобусы. Но хватит, чтобы не сдохнуть сегодня от холода. Или поесть. И уже не быть совсем зверем. Когда она вышла, столкновение было неизбежным: плечо врезалось в твёрдое тело. Мужчина в кожанке отшатнулся, рыкнул: — Смотри, куда идёшь. Тьфу, блядь, — он поморщил нос и резко отдёрнул руку, начав отряхивать куртку, будто с неё нужно было сдуть что-то заразное. Его взгляд метнулся к её ботинкам, и она невольно опустила глаза: грязные, потёртые, с запёкшимся пятном на носке — как клеймо. — Ты где шлялась, на помойке ночевала? Теперь эту куртку придётся выкинуть! Хана не задержалась. Шагнула мимо, уже погружённая обратно в себя. Но за спиной раздалось: — Эй! Туалет — только для клиентов. Бармен говорил машинально — как старый автомат: вроде работает, но всегда заедает сдачу. Он указал на табличку у кассы, не отрывая взгляда от стакана, который протирал с маниакальной скрупулёзностью. Хана повернулась. Пауза. Затем кивнула и прошла к стойке. — Воду, — сказала она. Бармен указал на ещё одну табличку рядом с кассой: «Вода не считается заказом». — Тогда один тост. И чёрный кофе. Он хмыкнул, развернулся. На старом экране в углу загорелась заставка международных новостей. Громкие титры: КАKИН. ПЕРЕВОРОТ. Последняя казнь. В следующем кадре — лицо. Её взгляд тут же метнулся в сторону. Узнала. Не могла смотреть. Этот взгляд... он всегда точно знал, куда устремиться. Даже когда она входила в комнату — тихо, с книгой в руках. Тогда он говорил: «Принцу нравятся умные. Ты ведь не забыла?» Сразу после этого он вручал ей новую книгу — как награду и напоминание, что в этой игре она всего лишь проект, выращиваемый по заданной схеме. Он планировал её судьбу до миллиметра. Растил, поливал, подкармливал. Как садовник своё любимое растение. Казалось, даже через стекло он продолжал смотреть в ответ, с той же мертвой убеждённостью, с какой когда-то отдавал приказы. Смотреть на него — значило шагнуть назад, в ночь, откуда она вырвалась. Диктор говорил быстро, с энтузиазмом, будто читал рекламный слоган: «Клан Прюдо контролировал разветвлённую сеть агентов, действующих под прикрытием досуговых заведений. Казино, бары, театры, публичные дома, развлекательные центры — весь спектр, официально именуемый как "инфраструктура досуга"». На экране показали небоскрёб с неоновой подсветкой — тот самый, в котором она когда-то жила. Только вывеска изменилась. Всё остальное — то же. Как будто ничего не случилось. Как будто она никогда не была внутри, никогда не смотрела сверху вниз, прижавшись лбом к стеклу, как к холодному будущему. «...введение моратория на смертную казнь связано с подготовкой к грядущему вступлению Какина в Большую Пятёрку. Подчёркивается, что страна уверенно продвигается к политической зрелости и дипломатическому весу на мировой арене». Но Хана уже не слушала. В стороне, у окна, тот самый парень в кожанке склонился над девочкой с розовыми волосами, собранными в два узелка. Он нависал, как ястреб, высматривающий добычу в песках — острый, сверлящий, уравновешенно жестокий. Она же напоминала плюшевую полёвку — с этими розовыми «шишками» на голове, словно сошла с обложки несуществующего аниме. Он почти касался её плеч — и вот-вот должен был схватить. Хана заметила, как та отодвигается к стенке, но не сжимается, не прячется, а просто продолжает пить свой чай, как будто всё происходящее — неудобная, но несущественная помеха. В этом было что-то вызывающе спокойное, даже высокомерное. Как будто она — и не мышь вовсе, а плюшевая Будда: беззащитная, комичная, но с таким выражением лица, что захотелось врезать. Это бесило. Хану трясло от того, как легко та делала вид, что угрозы нет. Хана продолжала наблюдать, когда девочка потянулась к сахарнице — медленно, осторожно. Но парень оттолкнул её руку и толкнул сахарницу по стойке в сторону в сторону и процедил сквозь зубы: — Получишь, когда сделаешь свою работу. Хана не выдержала. Что, теперь и сахар надо отрабатывать? Она протянула руку и подтолкнула сахарницу к девочке. Тот фыркнул: — Ну вот и сахар теперь испорчен. Ты же не будешь это пить? Девочка посмотрела ему в глаза, не моргая, взяла сахар, насыпала в чай, и сделала медленный глоток, всё ещё удерживая зрительный контакт. И улыбнулась. Слишком спокойно. Хана сжала кулаки, закусила губу, словно пытаясь удержать внутри крик — и тут же ощутила во рту металлический привкус пигмента, будто съела каплю собственной маскировки, своей границы. Красный — теперь внутри. Бармен в этот момент поставил перед ней чашку кофе и тарелку с тостом — на полшага дальше, чем обычно, словно избегая прикосновения. Вздохнул. Потом быстро отвернулся, как будто пытался забыть, что она здесь. Она откусила тост — и тут же поперхнулась: сухой, словно обугленный. Пока сглатывала, перевела взгляд на чек. 800 дженни. За это? За крошку тепла и иллюзии нормальности? Придётся отказаться от одного автобуса. Ничего. Ещё один день. Ещё один счёт. Главное — быть человеком, хоть на пару часов. Официанта окликнули с кухни — звякнул колокольчик, кто-то рявкнул: «эй!» — и он исчез, будто выдернули фигурку из декораций, оставив стойку пустой. А в это время сцена рядом сверлила ей виски. Противно, как зуд под бинтом. Парень в кожанке откинулся назад, глотнул воздуха с шумом — не дыхание, а надув перед укусом. Потом снова навис над столом, склонившись к девочке, как тень с фонаря. — Ну что, мышонок. Думаешь, я просто так тебя отпущу? Он ткнул пальцем в её чашку. Чай плеснул через край, тёмное пятно расползлось по блюдцу. Она вытерла — без суеты, заученным жестом. Точно так же вытирают кровь с пола или слёзы с чужой щеки: аккуратно, чуть безэмоционально, как если бы делала это сотню раз. Хана не хотела вставать. Всё тело вязло в тяжёлом, невидимом киселе, словно внутри кто-то выстроил болото. Каждая клетка протестовала. Но ноги — послушные, отщепенцы — шагнули сами. Табуретка издала звук, похожий на слабое «не надо». — Оставь её, — сказала она. Он обернулся. Медленно, как зверь, которому лень быть хищником. Уголки губ дрогнули, потянулись вверх — слишком резко для улыбки. Получился не оскал даже, а рана. — А ты кто? Мамочка мышей? Она приблизилась. Пульс скапливался в пальцах, как ток в розетке. Он был выше, крупнее — но уверенности ей придавал Нэн. Она открыла рот — и тут же закрыла. Мысль оборвалась. А правда — с какого хрена? Почему не пройти мимо? Если девочка терпит, если пьёт свой чай, как плюшевый Будда в храме забытых, — почему не оставить её с этим молчанием на двоих? Это не её дело. В её голове и так — рой проблемных пчёл: шум, слепое движение, укус Но что-то цепляло. Незаметное, болезненное. Как заноза в нёбе: ни выдавить, ни забыть. В этот момент за спиной дрогнул экран. Смена кадра. Голос диктора — без интонаций, как прочитанный приговор: «...в связи с делом о падении клана Прюдо, полиция Какина объявила в международный розыск молодую женщину, предположительно утратившую контакт с кураторской службой в ходе внутреннего конфликта. По данным официальных источников, речь идёт о лице, ранее закреплённом в качестве потенциальной единицы династического брака с четвёртым принцем. За предоставление сведений о её текущем местонахождении назначена государственная награда. По предварительной информации, объект был замечен в районе порта Сагельты и, предположительно, движется в сторону Метеор-Сити...» Фотография. Старая, чужая. И всё же — сразу узнаваемая. Только для неё. Лицо на четыре года моложе и как минимум на сотню чужих смертей светлее. Та девочка улыбается. На все зубы. Глаза сияют, будто в них не мир, а сказка — где принц приходит, башню открывают, и никто не умирает. Хана подумала: никто не узнает. Никто не соотнесёт ту сияющую с нынешней — выцветшей, будто её прокрутили в кислоте, как испорченную плёнку. Она обернулась. Парень переводил взгляд туда-сюда: с экрана — на неё. Потом снова на экран. Внутри её будто кто-то заорал. Не голосом — давлением. НЕТ. НЕТ. НЕТ Ей не хотелось обратно. Только не туда. Куда угодно, только не к нему. Пусть её вычеркнут, забудут, даже убьют — только не вернуть. Не в руки, не в замок, не в роль, которую она носила, как ошейник под коже И снова — тишина. Как после взрыва: только звон в ушах и пустота. Табуретка качнулась. Сухой рывок — и прежде чем кто-то моргнул, она врезалась ему в затылок. Глухой хруст. Он осел. Словно внутрь куклы забыли вставить пружину. Губы приоткрыты. Зрачки остекленели. Тело стекло вниз по стулу и рухнуло, оставив только пустую оболочку человека, которого больше нет. Пауза. Мышь пошарила в кармане парня, выудила ключи, и, не оборачиваясь, рявкнула: — Бежим! Схватила Хану за руку и сорвалась с места, будто это был побег не из бара — из затопленного подвала. Та успела только подобрать рюкзак, прежде чем они вылетели на улицу. Хана бежала следом, чуть отставая. Мышь — точнее, девочка, которую теперь можно было звать только так — вела, не оглядываясь. За углом, среди мусорных баков и ржавых ворот, дожидалась машина: тёмно-синяя, вылизанная до зеркального блеска. Хана остановилась у двери, замешкавшись. Грязная, как после побега сквозь канализацию, она инстинктивно отпрянула от безупречного салона. Мышь уже захлопнула водительскую дверь: — Садись-садись-садись! Быстрее! Хана плюхнулась на пассажирское сиденье, будто сама себя бросила. Пристегнулась. Рюкзак — к груди, как щит. Из-за угла вылетел парень: — А ну вернись, Мими! Ты совсем охуела?! Мими завела двигатель, сцепление — газ, колёса заскрежетали. Она высунулась в окно и, как выстрел, крикнула: — Иди на хуй, Билли! И они сорвались с места. Какое-то время они ехали молча. Мими жала педаль, будто мстила асфальту. Машина резала ночь, как нож по мокрому стеклу. Хана сжалась на сиденье, вцепившись в ручку двери. Она поняла, зачем нужно было пристёгиваться — иначе давно бы вылетела в окно. Или вывернулась наизнанку. Даже сейчас казалось, что ремень может прорезать ей грудную клетку, если она дернется не туда. — Почему ты раньше не послала его? — наконец спросила Хана. Этот вопрос свербил, как зуд под гипсом. — Он что, твой муж? Мими рассмеялась — легко, будто у неё не дрожат пальцы на руле. — Такой у вас в Какине стиль знакомства? Хана округлила глаза. Внутри — мысленно, беззвучно — черкнула: стерва. — Ой да брось. Я на твоей стороне, не парься. Ты правда едешь в Метеор-Сити? — Да. — Тогда покажешь дорогу — и я тебя подвезу. А по поводу твоего вопроса: он мой сутенёр. Просто этот мудак мне денег должен. Она свернула резко в переулок, и на короткое мгновение в салоне воцарилась тяжёлая тишина. Потом, словно не выдержав собственного молчания, Мими снова заговорила. Она рассказывала об этом сухо, буднично — как говорят о погоде или сломанных ногтях. Как будто пересказывала чужую историю, а не свою: Он притащил своего дружка, которому задолжал. Она тогда закончила раньше, с одним — а он сказал, что время ещё осталось. «Давай, — сказал он, — и этот пусть дожмёт». Будто она кресло в парикмахерской. Без души, без мнения. Арендованное тело на часы. С доплатой за терпение. Хана посмотрела на неё. В горле першило, во рту было пусто, но слова родились сами: — Мне очень жаль. Мими даже повернула голову, уставилась — почти удивлённо. И тут же машина подпрыгнула на выбоине. Она выругалась: — Не отвлекай меня. А то разобьёмся! Хана сжалась в кресле, но вопрос уже начал зудеть. Прорвался: — И сколько он тебе заплатил? Твой клиент? Мими усмехнулась, не отрывая взгляда от дороги: — А ты, похоже, не знаешь, что про деньги спрашивать невежливо? — рассмеялась. — Ладно, шучу. Десять тысяч за час. — Десять ТЫСЯЧ?! — Да что ты так орёшь! Ладно бы я всё из них забирала, но на руки этот мудак Билли отдавал мне только пять! Конченная мразь! Никогда, слышишь, никогда и ни при каких условиях с ним не водись! — Ты мне приказываешь, как будто ты моя мамочка. Я сирота, так что пошла ты. Да и вообще, ты выглядишь, будто тебе лет пятнадцать! — Да и за это, между прочим, доплачивают! Хана поморщилась: — Я за себя не отвечаю, когда мне приказывают. Я всегда делаю наоборот, просто из вредности! Так что теперь начну с ним общаться только потому, что ты мне это запретила. — Ну и дура. Некоторое время ехали молча. Потом Хана сказала: — Меня, кстати, Ха… — Не говори мне своё имя, — перебила Мими. — Ты в розыске, не нужно мне знать ничего о тебе. Да и меня, кстати, не Мими зовут. Просто кличка прижилась. А я не против. Хана уставилась в окно. Этажность Йорк-Нью стремительно снижалась — башни остались позади, здания сползали к земле, как сломанные конструкции. Машина свернула на развязку, и она заметила дорожные указатели: до Галлоуэй-Пойнт оставалось всего сорок километров. Это был город сразу за которым начиналась пустыня Гордо. Последняя точка перед тем, как ты оказываешься в зоне отчуждения. Обычно там останавливались такие, как мать Ханы — как у последнего предела цивилизации, прежде чем окончательно отказаться от лишнего и ненужного. В какой-то момент Хана задремала. Дорога убаюкивала — монотонные шумы, плавные повороты, редкие вспышки света от встречных фар. Было даже уютно: рядом — тишина, снаружи — никого. Но ненадолго. — Эй, эй! — голос Мими прорезал сон, как вспышка. — Мы почти в городе. Что дальше? — За городом надо свернуть налево, — сказала Хана. — А там дальше будет дорога. Ну или что-то вроде. Я лично по ней не ездила, но когда последний раз покидала город, по ощущениям она была ровная. — По ощущениям? — переспросила Мими, приподняв бровь. — Я была в фургоне без окон. — Ясно, — усмехнулась та. — Ладно, найдём твою дорогу. Если что — высажу. Пойдёшь пешком. Хана лишь пожала плечами. Ещё один рывок — и всё. Наконец они въехали в Галлоуэй-Пойнт. Городок оказался ничем не примечательным: обыкновенная субурбия с нарочито ухоженными газонами, как будто выставленными напоказ, и огромным торговым центром, сверкающим, будто новогодняя витрина. Казалось, Сагельта всеми силами пыталась продемонстрировать: здесь ещё есть все блага цивилизации. Дальше — только отхожая яма. Когда они свернули с шоссе, которое заворачивало обратно в сторону Йорк-Нью, на горизонте показалась пустыня — расползавшаяся, будто пятно на линолеуме. — Да уж, — протянула Мими, глядя вперёд. — Никогда туда не ездила. Она улыбнулась, слегка поджав губы: — Ну ладно, мини-приключение! Я люблю путешествовать! — И много где побывала? — поинтересовалась Хана, не глядя. — Ну, с тобой, конечно, вряд ли сравниться. Но Йорбию всю объездила с мамой, пока она была со мной. — А что с ней? Она ушла? — спросила Хана так, будто проверяла, сработает ли заклинание. Как будто внутри надеялась, что ответ будет знакомым: что и Мими, как и её, бросили. Что всех бросили матери, и значит, это не её вина. Но заклинание не сработало: — Умерла. Авария. Она гонщица была. Безумная, но классная. На повороте не вписалась. Там и осталась. — А отец? Хана отвела взгляд, а внутри защёлкнулось что-то острое: может, хотя бы он бросил? — Не знаю, — Мими пожала плечами, будто отмахнулась от чего-то ненужного. — Мать говорила, что он даже имени своего не оставил. Хана почувствовала странное облегчение. Значит, не только её. Значит, даже такую, как эта девушка, тоже бросают — хоть и наполовину. Пока они ехали, Мими рассказывала, как мать сажала её на колени, позволяла держать руль, пока сама нажимала на педали. Мими жутко нервничала — всё казалось слишком сложным: педали, повороты, зеркала. Но со временем втянулась. Теперь — это было её любимое занятие. Хана слушала и думала о том, что автомобиль — не хуже поезда. Может, даже лучше: в нём меньше народу, меньше чужих запахов, и — главное — можно управлять им самой. Она бросила взгляд на Мими и вновь восхитилась, как та ловко держит под контролем этого резвого механического монстра. Было видно, что это дарит ей ощущение силы, может, даже свободы. — А я максимум что водила, так это пальцем по стеклу. Мими хмыкнула: — Ну, если надумаешь вернуться когда-нибудь — может, словимся. Я тебя научу. Хана невольно улыбнулась. В этом было что-то тёплое, простое — знать, что кто-то готов поделиться с ней опытом просто так. Без условий. Без ценника. Без вторых смыслов. Спустя некоторое время на горизонте показался силуэт города. — Стоп! — скомандовала Хана. — Что ты орёшь опять?! — взвизгнула Мими, но всё же резко выжала тормоз. Хану спас ремень безопасности — иначе влетела бы в лобовое. Хана сложила пальцы кольцом, сосредоточила в них ауру. На горизонте стояли люди. Молчаливо. Неподвижно. Как забор из человеческих фигур. — Что за бред?.. — пробормотала она. — Что ты, мать твою, делаешь?! — Мими прищурилась. — Ты что, смотришь в пальцы?! Ты что, сумасшедшая? Хана нервно усмехнулась: — У меня астигматизм. Так проще сосредоточиться. Мими лишь фыркнула: — Ну и что ты там видишь, астроном? Хана уже отстёгивалась: — Знакомые. Это мои друзья. Ждут. Мими потянулась завести машину: — Ну давай довезу. — Не надо! — Хана резко одёрнула её руку. — Всё нормально. Я дойду. Мими пожала плечами: — Будь осторожна. И не водись с такими мудаками, как Билли! — Скажешь ещё раз — точно буду! Мими сделала жест молнии по губам, завела мотор и умчалась, оставив только пыль и отголосок музыки в динамиках. Хана пошла вперёд. Люди действительно стояли как стена. Ни шевелений, ни шепота. Идеальная граница, как будто расставленная кем-то сверху. Она присмотрелась. Не солдаты. Не охрана. Обычные оборванцы. Но и не живые — по крайней мере, не совсем. В их лицах было что-то стеклянное, застывшее, будто они не жили, а играли в живых. Или были кем-то воссозданы. Почти идеально. Их руки застыли в странной позе — согнуты в локтях, ладони чуть приподняты, обращены друг к другу, как будто они вот-вот должны были зааплодировать — но так и не хлопнули. Эта замершая готовность, как у марионеток перед началом сцены, пугала сильнее, чем оружие. — Чертовщина какая-то... — прошептала она себе под нос. Дороги назад не было. Ни машины. Ни союзников. Только вперёд. Она сосредоточила ауру в ногах — и рванула. Проскользнула между двумя фигурами. Никто не пошевелился. Даже не дёрнулся. Хана удивилась: — Они всегда тут были? Они выглядели, как стражи. Как вкопанные, вечные. И если они были здесь всегда, то… были ли они тут, когда она покидала город в прошлый раз? И если так — как она тогда прошла? Только потому, что была «своей» здесь? И... тот, кто увозил её тогда — он тоже был из «своих»? Вопросы закрутились в голове: как они проникли в город? Почему их не остановили? Как потом ушли — целыми, живыми? Значит ли это, что и они были из города? Что всё было подстроено? Или это просто совпадение? Знала? Возможно. Просто не хотела называть это вслух. Во всяком случае, в тот момент ей было не до этого. Тогда — главное было пройти. А потом… потом всё это утонуло. В быту, в попытках встроиться, в бесконечных «как дела» и «можно войти?». Она подавила эти вопросы. Сказала себе: это неважно. Что всё пройдёт, само рассосётся. Но она ошибалась. Это было важно. И не только для неё.