В тени дышать легче

Ночь с десятого на одиннадцатое августа стояла глубокая тишина больничной палаты, нарушаемая лишь мерным дыханием Огая на раскладушке. Часы ползли медленно. Вдруг Канэко резко распахнула глаза. Острая боль внизу живота. Она инстинктивно опустила руку на матрас. Он был мокрым. Ей было страшно. Паника сдавила горло. Вот оно! То, чего она так долго ждала и одновременно боялась. Тело, уже измученное месяцами страданий, теперь готовилось к самому главному испытанию. Канэко повернулась к раскладушке. — Огай… — тихо позвала она, её голос был слабым, дрожащим. — Огай…! Заспанный мужчина не сразу понял, что происходит. Он приподнял голову, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке палаты. — Что такое, милая? — пробормотал он, ещё погруженный в сон. Но затем он увидел её лицо. Бледное, искаженное болью, глаза расширены от страха. И услышал её сдавленное, прерывистое дыхание. В мгновение ока сон слетел с него. Как до него дошло, его врачебный инстинкт сработал молниеносно. Он вскочил, уже оценивая ситуацию, его действия были быстрыми и точными, как у хирурга. — Воды отошли, — констатировал он, уже нажимая кнопку вызова медсестры. Канэко лишь кивнула, с трудом сдерживая стон. Дверь распахнулась. В палату вбежала заспанная медсестра. — Я нажала кнопку вызова. Врач сейчас придёт. Огай-сан, помогайте пожалуйста. Канэко быстро перевезли в родильную палату. Она чувствовала, как её укатывают на каталке по коридорам, слышала голоса, инструкции, но всё это было словно в тумане. Боль нарастала, и она цеплялась за руку Огая, который ни на шаг не отходил от неё. Началось.

***

Часы превратились в вечность. Схватки превращаясь в нескончаемую пытку. Каждая новая волна боли накатывала сильнее предыдущей, изматывая последние силы Канэко. Она мучилась уже шестнадцать часов. Утро сменилось днем, день — вечером, а родить она всё никак не могла. Её тело, и без того истощенное месяцами боли и осложнений, теперь сопротивлялось, не желая выпускать новую жизнь. Ей уже даже эпидуральная анастезия не помогала. Уколы, которые раньше приносили хоть кратковременное облегчение, теперь казались бесполезными. Боль пронзала её насквозь, заставляя терять ориентацию в пространстве и времени. Огай не мог, да и не имел права, всё время находиться рядом с ней. Он был врачом, и больница не могла остановиться из-за его личной трагедии. С тяжелым сердцем, после долгих и настоятельных требований коллег, он ушел на несколько часов в свое отделение. Там он, стиснув зубы, раздал необходимые команды, провел экстренные консультации, пытаясь быть максимально сосредоточенным. Но это у него плохо получалось. Мыслями он был там — с ней. Он позвонил родителям, коротко сообщив о начале родов, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Парень держись, — спокойно сказал Ямамото. — Мы едем. А затем, оставив всё, он вернулся в родильное отделение с надеждой, что все уже закончилось, но его ждал ад. Он открыл дверь своим пропуском и замер как вкопанный, по спине побежал холодный пот, а сердце сжалось. Он никогда не выносил женских криков. А в этом отделении… А это отделение состояло из них. Канэко больше не пыталась сдерживаться. Она орала и плакала от боли, её голос был сорван, на лице застыла маска невыносимых мучений. Она хваталась за его руку, царапала её ногтями, выгибалась на кровати. И Огай ничего не мог с этим поделать. Он снова чувствовал себя беспомощным. Он, врач, способный спасать жизни, проводить сложнейшие операции, теперь не мог облегчить страдания своей жены. Он мог только быть рядом, гладить её по волосам, шептать слова поддержки, вытирать пот со лба, чувствуя, как его собственные руки бессильно сжимаются в кулаки. Этот крик, этот бесконечный плач его Нэко был для него хуже тысячи ножей, пронзающих сердце. Он видел её муки, и это было невыносимо. Он мог только ждать. Ждать и молиться, чтобы это испытание поскорее закончилось.

***

К одиннадцати часам вечера, когда стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты, а боль в теле девушки достигала немыслимого предела, ситуация начала резко ухудшаться. Тело устало. Оно устало сопротивляться. Давление у неё стало скакать с пугающей амплитудой, опасно выходя за все допустимые границы, и медикаменты уже не справлялись с его усмирением. Но ещё страшнее были новости о малыше. Сердцебиение ребенка тревожило врачей — оно то замедлялось до критического минимума, то резко, хаотично учащалось, словно маленькое сердечко отчаянно боролось за каждый удар. Канэко, несмотря на полуобморочное состояние, слышала обеспокоенные голоса медсестер и врачей, их короткие, отрывистые фразы, полные профессиональной тревоги. Она чувствовала напряжение в родовой палате, это невидимое, но осязаемое электричество, предвещающее беду. Её мозг уже не соображал. Мысли путались, сознание то проваливалось в темноту, то возвращалось, принося с собой новую волну боли. Она была истощена до предела, до самого дна своих физических и ментальных ресурсов. Сил практически не было. Тело было словно выжатая губка, а разум — на грани безумия от нескончаемых мучений. Лишь иногда, в редкие, мимолетные передышки между спазмами, когда очередная схватка отступала, оставляя после себя лишь дрожь и изнеможение, Канэко обретала краткий момент покоя. В эти мгновения она просто лежала, смотрела в потолок, который казался таким далеким и холодным, и молилась. Молилась не за себя, не за облегчение боли, а за своего малыша. Чтобы он выжил. Чтобы у него хватило сил. Чтобы это закончилось. Благополучно. Боги! Помогите! Прошу, спасите моего ребёнка! Эти безмолвные, отчаянные молитвы были последней ниточкой, связывающей её с реальностью, последней искрой надежды в наступающей тьме. Родители Канэко, получив тревожный звонок от сына, примчались, как только смогли. Спешка, волнение и ужасающее ожидание, что длилось уже много часов, вытянули из них все силы. Теперь они сидели в коридоре. Аки нервно прохаживалась из угла в угол, её руки то и дело теребили сумку, а взгляд был прикован к двери родовой палаты, словно она могла прожечь в ней дыру одним лишь беспокойством. Она то садилась, то снова вскакивала, её лицо было бледным и осунувшимся. Отец, сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его волосы растрепались, галстук ослаблен. Он обхватил голову руками, его плечи тяжело опустились. Вся его властность и невозмутимость куда-то испарились, оставив лишь изможденного, напуганного человека. Он выглядел так, словно сам переживал каждый стон дочери, каждый крик. Время тянулось невыносимо медленно. Каждый проходящий мимо медик вызывал у них невольную надежду и тут же обманывал её. Воздух в коридоре был плотным от напряжения. В какой-то момент, из-за угла появилась медсестра. В руках она несла поднос, на котором стояла еда и горячий чай. Она медленно подошла к ним. — Пожалуйста, — тихо произнесла медсестра, ставя поднос на пол перед отцом. — Вы тут уже больше десяти часов. Поешьте. Отец медленно поднял голову, его глаза были красными и опухшими от слёз. Он посмотрел на еду, затем на медсестру, затем на свою жену бледную, с таким же заплаканными глазами. Есть не хотелось ни секунды, но он понимал, что она права. Ждать приходилось долго, и никто не знал, сколько это ещё продлится. Они были нужны Канэко и будущему внуку, и им требовались силы, чтобы быть рядом до конца.

***

Ближе к часу ночи в родильной палате наступил критический момент. Ситуация ухудшалась с каждой минутой. Аппараты пищали тревожнее, голоса врачей стали резче и отрывистее. Канэко, измученная до предела, чувствовала, как последние остатки сил покидают её. Боль была всепоглощающей, но где-то на самом краю сознания она слышала напряженные голоса, призывающие её собраться. И тогда, собрав волю в кулак, вложив в это последнее усилие все, что у неё осталось, девушка из последних сил смогла выдавить из себя ребенка. Это был не триумфальный, а скорее отчаянный, надломленный крик воли к жизни. Едва появившись на свет, его тут же подхватила акушерка. Мгновение, и воздух в палате наполнил долгожданный, пронзительный детский плач. Это был громкий, сильный крик, наполняющий надеждой. — Мальчик! Здоровый мальчик! — воскликнула женщина, показывая кроху врачам. — Достаточно крупный для такой миниатюрной мамы, — добавила она с легким удивлением, но это ещё и по огромному животу Канэко было понятно. Огай, стоявший рядом, ощущал, как его мир переворачивается. Он поспешно взглянул на ребенка, затем на Канэко. Она, всё ещё лежащая, бледная, но уже без боли, медленно повернула голову. На её измождённом лице появилась слабая улыбка. Улыбка, полная облегчения, любви и невероятной усталости. Он здесь. Их сын здесь. И он плачет. Он жив. Её взгляд затуманенно скользнул к источнику детского плача. Младенец… их сын… Он жив… Она смогла родить… Она мама… Огромное облегчение затопило её, вымывая почти всю боль и измождение. Казалось, всё позади. Мгновение спустя атмосфера в палате резко изменилась. Улыбки исчезли с лиц медсестер. Лицо врача, еще секунду назад светившееся радостью за удачные роды, стало смертельно серьезным. Её движения сделались резкими, суетливыми. Огай, стоявший рядом, инстинктивно почувствовал неладное. Он увидел, как под Канэко, сквозь окровавленные простыни, начинает быстро расплываться темное пятно. — Матка не сокращается, — прозвучал голос врача, полный тревоги, — Кровь хлещет, не останавливаясь!

***

Голоса вокруг неё стали громче, торопливее, наполненные паникой. Слова, словно острые осколки, пробивались сквозь нарастающий гул в её ушах. Она едва разбирала их сквозь пелену боли и страха, которые возвращались с новой, жуткой силой, смешанной с обморочной слабостью. — Кровопотеря! — — Реанимация! — — Срочно! — — Мы её теряем! — Последние слова ударили с особой силой, пронзая мозг. Канэко почувствовала, как ледяной холод пробегает по венам. Руки дрогнули. Темнота начала подступать к краям сознания, угрожая поглотить её. Голоса сливались в один тревожный, отдаляющийся вой, а боль, кажется, теперь была не только в животе, а везде, медленно, но верно вытесняя саму её суть. Перед глазами всё плыло, размываясь в нечеткие пятна света и тени. Звуки превратились в неразличимый шум, голоса — в тревожное бормотание. Она чувствовала леденящий холод, проникающий в самые кости, за ним следовали резкие уколы, болезненные щипки, которые на секунду пронзали сознание, вырывая из наступающего оцепенения. Неужели она умирает? Мысли текли очень медленно. Она не хочет. Она хочет увидеть её ребёнка? Если она умрет, то как он будет? Он же такой маленький! А Огай…? Он как будет? А она без него…? Её тело сражалось за жизнь с последними остатками сил, бессознательно пытаясь выжить, пока врачи делали всё возможное, чтобы остановить неумолимое кровотечение, стабилизировать её катастрофически падающее давление, вернуть её с того света. Она слышала обрывки фраз, словно сквозь толщу воды: «Кровь!», «Ещё!», «Быстрее!». Канэко балансировала на самой грани. Между пронзительным, криком новорожденного сына, который только что пришел в этот мир, и своим последним вздохом, готовым вырваться из груди. Тонкая, почти невидимая нить удерживала её. — Мы её теряем! — этот отчаянный, полный паники крик, казалось, принадлежал акушерке. Затем, сквозь наступающую тьму, до неё донёсся другой голос. Глубокий, полный муки и отчаяния. В нем слышалась истерика. Такой родной, такой любимый. — КАНЭКО! — Это было последнее, что она услышала. Последний отчаянный зов, последний всплеск сознания. А потом наступила полная, всепоглощающая темнота, погрузившая её в безмолвный, невесомый хаос.