В тени дышать легче

Время текло мучительно медленно, словно густая, вязкая смола. Дневной стационар стал для Канэко не столько спасением, сколько ежедневным напоминанием о её ухудшающемся состоянии. Давление упрямо держалось на верхней границе, медикаменты едва сдерживали его натиск, превращая каждый показатель тонометра в нервное напряжение. Врачи постоянно меняли дозировки, но эффект был лишь временным и недостаточным. Отеки не спадали. Её ноги, ступни, пальцы рук были постоянно опухшими, кожа натянута и блестяща, словно вот-вот лопнет. Кольцо, которые она носила до беременности, давно пришлось снять. Каждое движение причиняло дискомфорт, каждый шаг отзывался ощущением тяжести и распирания. Мори была физически измождена до предела. Её тело, казалось, превратилось в поле битвы, где она была лишь пассивным наблюдателем. Усталость въелась в каждую клеточку, лишая сил на простейшие действия. Она спала урывками, по полчаса-часу, тревожно вздрагивая от внутренних толчков и внешних шумов, или просто от боли, которая пронзала её тело, как тысячи игл. Ходить ей удавалось с трудом, каждый шаг был маленьким подвигом, требующим полной концентрации и усилий. Дни, проведенные в больничных коридорах и на диване дома, сливались в однообразную, мучительную череду. Единственное, что держало её на плаву, что не давало ей окончательно погрузиться в пучину отчаяния, были мысли о скорой встрече с малышом. Образ его крошечного личика, его тёплого тельца, его первого крика — всё это было ярким маяком в её тумане страданий. Она представляла, как будет держать его на руках, как будет кормить, как он впервые улыбнется ей. Ради этого она терпела боль, смирялась с бессилием, цеплялась за каждый укороченный час сна. Он был её смыслом, её надеждой, её единственным утешением в этом физическом аду. И она знала, что ради него она вытерпит всё, что угодно. Тихая, изматывающая борьба, которая длилась уже месяцы, вытянула из будущей матери все силы. Её изначальное сопротивление, её отчаянная попытка контролировать ситуацию сменились полным, всеобъемлющим изнеможением. Теперь ей было уже всё равно, как закончится, лишь бы этот бесконечный цикл боли, дискомфорта и тревоги закончился поскорее и благополучно. Она мечтала о финале, о любой развязке, лишь бы она принесла облегчение ей и безопасность её сыну. Дни в дневном стационаре проходили в томительном ожидании. Канэко слышала, как врачи, включая Майяко Саито и, вероятно, Огая, обсуждают за дверью кабинета, а иногда и в её присутствии, сроки родоразрешения. Их голоса были серьезными, их слова — осторожными, но она, будучи умной женщиной и женой врача, прекрасно понимала, что это значит. Они говорили о «рисках для матери», о «потенциальной плацентарной недостаточности», о «неконтролируемой гипертензии», о «крупном плоде». Она слушала их слова и цифры, и в её сознании складывалась ужасающая картина. Канэко ясно понимала, что дотягивать до 40 недель — опасно. Опасно для неё, опасно для её ребенка. Каждый день, каждый час, проведенный в этом состоянии, увеличивал риски, и её тело кричало об этом. Страх смешивался с желанием. Она хотела, чтобы малыш созрел, чтобы был готов к жизни вне её тела, но одновременно молила, чтобы это прекратилось. Эта амбивалентность была мучительна. Она чувствовала себя распятой между желанием защитить ребенка и собственным изнеможением. Теперь её мысли не были о том, «как я выдержу». Они были о том, «когда это закончится». И это когда было единственной надеждой, единственным светом в конце этого длинного, темного тоннеля страданий. Она просто хотела, чтобы её Эйдзи родился, чтобы она могла взять его на руки, и чтобы её тело, наконец, обрело покой. Предчувствие скорой развязки витало в воздухе, и вскоре это стало реальностью. Канэко положили в больницу на полное стационарное наблюдение. Теперь уже не было никаких компромиссов с дневным пребыванием. Её перевели в отдельную палату, где она постоянно находилась под пристальным контролем врачей и медсестер. Для Огая это означало полный отказ от привычного ритма жизни. Он теперь тоже практически жил в больнице. Его дом превратился в место для редких, коротких визитов: за чистой одеждой, необходимыми документами, или чтобы забрать что-то для Канэко. Всё остальное время он проводил здесь. Днём он был на посту, исполняя свои обязанности заведующего хирургическим отделением. Он проводил обходы, операции, консультировал, но его мысли постоянно возвращались к жене. С каждой свободной минутой, между пациентами и операциями, он проскальзывал в её палату, чтобы проверить, как она, погладить по руке, прошептать слова поддержки. Ночью он был у её кровати. Медицинский персонал, зная его положение и понимая его беспокойство, пошел навстречу. Ему принесли раскладушку, которую он ставил рядом с кроватью Канэко. Он купил несколько комплектов постельного белья, чтобы можно было менять его. Ночи были тяжелыми: он чутко спал, прислушиваясь к каждому её стону, каждому беспокойному вздоху. Если Канэко просыпалась от боли или кошмара, Огай тут же был рядом, готовый успокоить, принести воды, просто подержать её руку. Его собственное тело истощалось, но он не мог представить себя вдали от неё в такой момент. Палата Канэко стала для Огая своеобразным центром его мира. Здесь он делил её боль и её редкие минуты облегчения, здесь же он ждал, вместе с ней, того дня, когда на свет появится их сын.

***

Персонал, состоящий преимущественно из акушерок, гинекологов и медсестер, с которыми Огай, как заведующий хирургией, пересекался не так часто, был в настоящем шоке. Мори Огай. Суровый, загадочный, с холодным, проницательным взглядом хирурга. Тот, кто проводил сложнейшие операции, командовал в операционных с непоколебимой уверенностью, и чье присутствие внушало трепет даже опытным специалистам. Человек, которого многие считали отстраненным, чуть ли не бездушным, сосредоточенным исключительно на своей профессии. Живая легенда больницы. И вот этот «страшный и холодный зав хирургии» теперь находился в родильном отделении. Он не просто приходил навещать жену. Он беспокоился, открыто, без тени привычной невозмутимости. Его взгляд, когда он смотрел на Канэко, был полон такой нежности и боли, что казалось, будто он сам переживает все её мучения. Стоило девушке ткнуть пальчиком, и он уже был готов это ей принести. Будь это бензин или бетон. Другие беременные иногда днём стягивались к ней в палату и просили понюхать, то, что доктор Оги принес ей в этот раз. Они видели, как он, обычно непоколебимый и уверенный в своем медицинском мнении, слушает лечащего врача Канэко с почтительным вниманием. Он задавал вопросы, но не как коллега, пытающийся поставить под сомнение компетенцию другого, а как глубоко обеспокоенный муж. Он вникал в каждую деталь её состояния, словно сам не являлся врачом, забыв на время о своем статусе и специализации. Он был просто мужчиной, переживающим за свою беременную жену. Медсестры видели, как он поправляет её подушку, гладит по волосам, как его рука нежно касается её огромного живота, пытаясь уловить движение малыша. Они слышали его тихие, успокаивающие слова, адресованные Канэко, когда её мучили боли или кошмары. Тот факт, что он добровольно спал на раскладушке в палате жены, лишь укрепил их удивление. Шепот разносился по коридорам: «Вы видели Мори-сана? Он как будто другой человек!» или «Кто бы мог подумать, что он такой заботливый!», или «Огай-сан! Куда вы это опять тащите! Нельзя!» Эта перемена в Огае, этот глубокий, нескрываемый страх и любовь к жене, были настолько контрастны его обычному образу, что это шокировало и одновременно вызывало уважение у всего персонала родильного отделения. Это был не просто врач, это был человек, чья холодная маска треснула под давлением искренних чувств.

***

Обедний перерыв. Огай быстрым шагом направлялся к выходу, его лицо было сосредоточенным, почти отсутствующим. — Доктор Мори, вы куда? — окликнул его один из пациентов, сидящий в холле в ожидании консультации. Врач лишь бросил быстрый, отвлеченный взгляд, не сбавляя шага, и жестом показал, чтобы его не беспокоили. Пациент, привыкший к его обычному, более размеренному поведению, немного удивился. Медсестра на посту, заметив его торопливый уход, улыбнулась. — Не трогайте его, — тихо сказала она пациенту, когда Огай уже скрылся из виду. — У него жена беременна и в нашем родильном отделении лежит. Вон опять побежал проверять. Эх, какая любовь. Он вернется через двадцать минут. Эта фраза была сказана с искренним теплом и пониманием, уже став обыденной для персонала больницы. — А так можно? По среди рабочего дня? — Пока это не мешает его работе, а оно не мешает, можно. Огай практически бежал по коридорам, преодолевая расстояние между своим и родильным отделениями. Достигнув нужного этажа, он почти ворвался, направляясь прямиком к палате Канэко. — Мори-сан! — окликнула его женщина из соседней палаты, заметившая его спешку. — Она на улице, в малом парке. Огай мгновенно остановился, выдыхая. — Спасибо, — бросил он, разворачиваясь. Его шаги снова ускорились, теперь уже в направлении больничного парка. Не прошло и минуты, как он нашел Канэко. Она сидела на одной из скамеек, её огромный живот казался еще больше на фоне хрупкой фигуры, а взгляд был устремлен куда-то вдаль, на деревья. Воздух был свеж, но в её позе читалась знакомая усталость. Огай подошел к ней, его лицо вновь приняло озабоченное выражение. — Нэко, почему ты здесь? Как ты себя чувствуешь? — его голос был мягким, но в нем слышалась нотка упрека за её самодеятельность. — Как наш Эйдзи? Он протянул ей принесенную из автомата бутылку воды. Канэко взяла её, сделала несколько глотков. — Мне просто захотелось воздуха, Огай, — тихо ответила она. — В палате душно. Живот… он так сильно давит. И я чувствую себя хорошо, но не могу спать. А за окном такая погода! Они ещё немного посидели в тишине, наслаждаясь редкими минутами спокойствия. Огай держал её руку, чувствуя её слабость. Затем, когда солнце начало клониться к закату, он поднялся. — Пойдем, милая. Тебе нужно вернуться в палату. Она послушно поднялась, опираясь на его руку. Он медленно, бережно повёл её обратно в больницу, в палату, в которой он теперь тоже практически жил.