В тени дышать легче

Несколько часов спустя Огай сидел в своем кабинете, механически читал историю болезни пациентов. Он так и не смог поесть по-настоящему, лишь запихнул в себя пару ложек супа, пока Цукаса отвлекал его бессмысленной болтовней. Теперь он был здесь, окруженный медицинскими книгами и документами, но его разум отказывался сосредоточиться. Руки по-прежнему мелко дрожали, и каждый звук из коридора заставлял его вздрагивать. — Блять, — парень потер глаза. — Соберись. Ты должен работать. Работать, — он со всех сил бросил ручку на пол. — Так не пойдёт. Огай чувствовал, как под кожей натягиваются струны нервов. Ему нужно было физически выплеснуть то, что не давало дышать. Он резко встал, окончательно отбросив бумаги. Резким движением открыл шкаф. Знакомый запах чистого хлопка и дерева обычно успокаивал, но не сейчас. Мори выхватил с полки серую футболку и черные спортивные штаны. Переодеваясь, он не смотрел в зеркало — не хотел видеть там отражение человека, чье хладнокровие трещит по швам. Выйдя из кабинета с папкой в руках, мужчина направился к лестнице. Его путь пролегал через центральный холл. Проходя мимо поста медсестер, он почти не замедлил шаг. С сухим стуком он опустил тяжелую папку на пластиковую стойку. — Здесь отчеты по пациентам из западного крыла и графики дежурств. Проверьте, — бросил он, не глядя на медперсонал. Его голос звучал ровно, по-деловому, но пальцы, выпустившие документы, едва заметно подрагивали. Не дожидаясь ответа, он свернул к служебному лифту и нажал кнопку подвала. Внизу, в спортивном зале, царил полумрак и прохлада. Здесь пахло резиной и старой кожей. Огай подошел к скамье, рядом с которой висела тяжелая боксерская груша. Сев, он достал рулон специального тейпа. Начался ритуал, требующий концентрации. Мори зажал край ленты между пальцами и сделал первый оборот вокруг запястья. Плотно, надежно. Лента ложилась на кожу, слой за слоем, фиксируя суставы, которые скоро примут на себя удар. Он делал «восьмерки» между пальцами, тщательно разглаживая каждую складку. В этом механическом действии была своя терапия: пока он заматывал руки, он пытался так же плотно «забинтовать» внутри себя страх, отчаяние и тупую, ноющую боль. Закончив с левой рукой, он затянул узел зубами и принялся за правую. Тишину подвала нарушал только хруст липкой ленты и его собственное, пока еще ровное дыхание. Когда обе кисти превратились в жесткие белые коконы, Огай встал. Он размял шею, чувствуя, как хрустят позвонки, и сделал несколько коротких выпадов в воздух. Взгляд его, холодный и сфокусированный, замер на кожаном боку груши. Сейчас он оставит здесь всё: и бессонные ночи, и бессилие врача, и тишину той палаты, которая сводила его с ума. Он встал перед грушей. Вдох — холодный и резкий. Первый удар был пробным, коротким джебом. Груша лишь слегка качнулась. Но затем плотину прорвало. Огай рванул вперед. Его тело превратилось в сгусток яростной энергии. Он ударил правой — мощный кросс, в который он вложил весь свой страх перед завтрашним днем. Кожаные перчатки с глухим, костистым звуком встретились с набивкой груши. Он не просто боксировал — он сражался с самой судьбой. Левый хук — это было отчаяние от того, что он не слышит её голоса уже три недели. Правый апперкот — злость на врачей, на судьбу, на Богов. Огай двигался по дуге, работая корпусом. Он резко нырял вниз, уходя от воображаемого ответного удара жизни, и тут же выстреливал серией быстрых, хлестких ударов. Его плечи ходили ходуном, футболка моментально потемнела от пота. Удары становились всё тяжелее, всё беспощаднее. При каждом замахе он словно вырывал кусок боли из собственной груди. — Давай! — прошипел он сквозь зубы, нанося сокрушительный боковой. Центр тяжести смещался идеально: с пятки на носок, поворот бедра, импульс проходит через позвоночник и взрывается в кулаке. Груша отлетала под диким углом, цепи надрывно звенели под потолком, но Мори не давал ей покоя. Он перехватывал её в полете, вбивая кулаки в податливую кожу. Он бил до тех пор, пока костяшки под тейпом не начали ныть, а легкие — гореть огнем. В каждом движении была мольба. В каждом ударе — требование вернуть её назад. Он вкладывал в удары столько силы, что груша жалобно скрипела, принимая на себя ярость человека, который привык всё контролировать, но внезапно оказался бессилен перед лицом смерти. По лицу стекал пот, застилая глаза, но Огай не останавливался. Он продолжал танцевать свой жуткий танец в подвале, выбивая из снаряда пыль и собственное горе, пока мир вокруг не сузился до ритмичного звука ударов. Нанеся последний удар левой рукой, он остановился. Тишину резало только скрипке не крепления груши и монотонного гудение ламп. За дверью раздались шаги. Мори повернулся к стене лицом, чтобы тот, кто зайдет в помещение не видел его покрасневших глаз. Дверь тихонько скрипнула, и в проеме показался Ким Джихо. — Мне Таэ-чан сказала, что ты тут. Занимаешься? — Как видишь, — Мори обернулся и выдавил из себя дежурную улыбку. К доктором Кимом их связывали дружеские отношения, так что злиться на него просто потому, что ему плохо, было глупо. — Что-то хотел? — он сел на скамейку и начал медленно разматывать руки. — Огай-кун, — начал Джихо, — Забери сына домой и возьми больничный или отгул. В общем, что хочешь, но чтобы был дома. Огай замер. Тейп выпал из ослабевших пальцев. — Что… — голос Огая прозвучал хрипло и устало. Он знал, что он имеет в виду, но подсознательно сопротивлялся. — Я понимаю, что ты сейчас пытаешься забыться, но это не поможет. Ты нормально работать не можешь. Вон, руки как трясутся. И не отрицай очевидного, — спокойно объяснил Ким. — Дело времени, когда тебя из-за этого состояния вызовут на ковёр к директору. А ты и так у него на особом положении, после того инцидента с полицией. — педиатр сел рядом. — Да и парня надо домой забрать. Он родился с задержкой, достаточно крупный, здоров, никаких патологий нет. Оставаться в больнице опасно. Может подхватить непонятно что. Ему нужен дом, а не белая палата. Как и тебе. Огай откинулся головой на стену. Он посмотрел в потолок, затем на Джихо, в его глазах читалась невыносимая боль и полное отчаяние. — Это обязательно? — спросил он тихо. — Ким, я боюсь. А вдруг сделаю только хуже. Он такой крошечный… — Так. Собери свои сопли. Пошли, — Джихо резко встал и улыбнулся. — Я тебе быстренько проведу инструктаж по уходу.

***

Путь из больницы домой был словно путешествие сквозь минное поле. Каждый метр дороги Огай чувствовал натянутую струну внутри себя, ожидая, что она вот-вот оборвется. Впервые за эти мучительные дни он покидал стены больницы, оставляя Канэко там, в белом мире пищащих аппаратов. И впервые он вез домой своего сына. Малыш, укутанный в одеяльце, спал в люльке на заднем сиденье. Огай постоянно оглядывался в зеркало заднего вида, его взгляд цеплялся за это маленькое, беззащитное существо. Каждый резкий поворот, каждая кочка на дороге вызывали у него приступ паники. Он вел машину медленно, непривычно осторожно. Фиолетовые глаза сына, которые он впервые увидел в детском отделении, теперь неотступно стояли у него перед глазами, напоминая о его ответственности. Вот и магазин. Необходимо было купить хоть что-то для дома, что-то для себя и для ребёнка. А то, наверное в холодильнике уже мышь повесилась. На стоянке Огай заглушил мотор. Тишина окутала машину, прерываемая лишь легким сопением малыша. Он посмотрел на люльку. Эйдзи спал крепко, его крошечное личико было расслабленным и безмятежным. Первой мыслью было оставить его в машине. Всего на пару минут, подумал Огай. Магазин рядом, быстро зайду и выйду. Он был измотан, обессилен, и перспектива тащить люльку казалась невыносимо тяжелой. Но тут же, как холодный душ, его пронзило. В его сознании всплыли десятки историй: трагедии, которые освещались в прессе, когда родители оставляли детей в машинах, а потом… потом было слишком поздно. Он вспомнил медицинские сводки, которые им присылали в больницу: случаи теплового удара, переохлаждения, даже похищения. Истории о детях, получивших травмы, оставшись без присмотра даже на короткое время. Его мозг мгновенно просчитал все риски, и они были слишком высоки. Стиснув зубы, Огай отстегнул ремни. Он открыл заднюю дверь, осторожно, стараясь не разбудить малыша. Дрожащими руками он поднял люльку, придерживая её крепко, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Вес был невелик, но для его измученного тела и разума он казался неподъемным. Внутри магазина, среди ярких полок и суетливых покупателей, Огай чувствовал себя совершенно потерянным. Он машинально двигался по рядам, но его взгляд блуждал, не цепляясь ни за что конкретное. Наконец, он оказался в отделе детского питания. Десятки баночек, пакетов, коробок с незнакомыми названиями и яркими картинками. Смеси. Он понятия не имел, какую выбрать. Молоко для новорожденных. Какая температура? Какой состав? Он растерянно смотрел на бесконечный выбор, чувствуя себя абсолютно потерянным. Канэко сказала, что кормить будет грудью. Вариант Мори Огай смесью они даже не рассматривали. О Боги! У него дома даже бутылочек нет. Сука! А стерилизатор! А термомитор! А если температура поднимется! А если зубы начнут резаться! — Огай, остановись, — прошипел он сам себе. — Отставить панику. Какие ещё нахуй зубы в две недели? Совсем уже крыша поехала. Рядом с ним остановилась молодая женщина, тоже изучавшая полки. У неё в тележке сидел упитанный малыш, сосредоточенно грызущий печенье. Она мельком взглянула на Огая, на его потерянный вид и на люльку у его ног, и её глаза на секунду задержались на его лице, полное сочувствия. — Что-то не можете выбрать? — мягко спросила она. Огай вздрогнул. Его оторвали от безмолвного ступора. Он повернулся к ней, пытаясь выдавить хоть что-то. — Смеси, — смог он произнести. — Для новорожденного. Я… не знаю, какая… Женщина кивнула, понимающе улыбнувшись. Её улыбка была теплой и ободряющей. — Понимаю. Глаза разбегаются. Обычно в больнице дают рекомендации, какую смесь пробовали. Но если не знаете, вот эта, — она указала на среднюю полку, — обычно подходит большинству деток. И она хорошего качества. — Давали, — заторможено кивнул он. — Я забыл. Спасибо. Мори растерянно смотрел на банку, которую она указала. Он взял её, словно она была каким-то артефактом, способным решить все его проблемы. — А ещё… — женщина продолжила, заметив его полный прострации взгляд, — вам, наверное, нужны бутылочки. И, скорее всего, ёршик для них. И… вы знаете, что баночки надо стерилизовать? Огай кивнул головой. — Есть специальные стерилизаторы, но можно просто кипятить. И ещё соски. Несколько штук, они быстро изнашиваются. И, наверное, пустышка, если вдруг понадобится. Она перечислила ещё несколько предметов: подгузники, влажные салфетки, крем под подгузник. Огай молча слушал, пытаясь запомнить, его мозг сейчас с трудом усваивал эту простейшую, но такую жизненно важную информацию. Он чувствовал себя абсолютным профаном, но слова этой незнакомки, её обыденный, уверенный тон, несли в себе странное успокоение. Она не осуждала его растерянности, просто помогала. Женщина взглянула на люльку, где мирно посапывал сын Огая. Её улыбка чуть померкла, когда она заметила размеры малыша. — Ох, какой крошечный… — пробормотала она, её тон был полон нежности. — А уже на смеси? Обычно таких маленьких стараются грудью кормить. Вопрос был невинным, но Огай почувствовал, как в его груди снова вспыхнула боль. Он не был готов объяснять незнакомке всю глубину своей трагедии. Однако её сочувствие было искренним, и он понял, что скрывать бессмысленно. — Моя жена в коме, — тихо произнес Огай, его голос едва слышался. Слово «кома» далось с трудом, словно кусок свинца застрял в горле. Он смотрел на банку со смесью, не в силах поднять взгляд. — Я поэтому и здесь. Мы… не думали, что смесь понадобятся… Лицо женщины изменилось. Нежный взгляд сменился глубоким сочувствием и печалью. Она посмотрела на малыша в люльке, затем на измученное лицо Огая. Ей не нужно было задавать лишних вопросов. Она всё поняла. — Боже мой… — прошептала она, и в её голосе звучали истинные сожаление и боль. Она протянула руку и осторожно сжала его предплечье. Её прикосновение было мягким, но твердым. Оно не несло жалости, а скорее понимание и молчаливую поддержку. В её глазах Огай увидел искреннее человеческое сострадание. — Держитесь, — сказала она, её голос был теперь низким и утешающим. — Ради него. И ради неё. Вы сильный. И она обязательно вернётся. Огай ничего не ответил. Но это простое прикосновеновение, эти простые слова, сказанные незнакомым человеком в суете магазина, вдруг пронзили его до глубины души. Это было сострадание от такой же матери, которая понимала всю ценность жизни и хрупкость счастья. Он кивнул, пытаясь унять очередную волну дрожи. Слова застряли в горле. Но он почувствовал, как небольшой, едва заметный, но устойчивый огонек надежды затеплился в самой глубине его опустошенной души. Он был не один. И он должен держаться. Ради них.

***

Дом встретил Огая пронзительной тишиной. На диване, в гостиной, он осторожно поставил люльку с сыном. Малыш спал. Мори же почувствовал, как усталость наваливается на него всей тяжестью, но спать он не мог. Канэко не было рядом. Он пошёл на кухню. На стол положил купленные в магазине бутылочки, соски, пачка смеси. Целый арсенал незнакомых предметов. Огай открыл упаковку. Белый порошок, мерная ложечка, инструкции, написанные мелким шрифтом. Он вскипятил воду, тщательно стерилизовал бутылочки. Руки дрожали, и каждый шаг казался нелепым. Когда пришло время смешивать порошок с водой, он слепо следовал инструкции, отмеряя ложечки. — Ну прямо как наркота, которую фасовали мужики, — подумал Огай, и смешок вырвался снова, ещё более горький. — А это точно детская смесь? — у него опять разыгралась паранойя. Каждый раз вспоминая детство, он начинал сомневаться в нормальности мира. Подцепив пальцем щепотку порошка, он отправил его себе в рот. Сладко… Молочная смесь… — Мори ты ебанулся, — констатировал Огай. Наконец, смесь была готова. Он решил проверить температуру, капнув немного на запястье, как советовали в брошюре. Но его измученный разум и дрожащие руки сыграли с ним злую шутку: он капнул слишком много, и горячая жидкость обожгла кожу. Огай резко отдернул руку, зашипев от боли. Он посмотрел на обрызганный пол, на тёмные пятна на кафеле, на свой обожженный палец. И вдруг… вместо привычной ярости или отчаяния, его пронзил приступ истерического смеха. Это был не веселый смех, а сухой, хриплый, болезненный хохот, рвущийся из самого нутра. Он смеялся над абсурдом ситуации. Он, блестящий хирург, чьи руки могли творить чудеса на операционном столе, сейчас не мог нормально приготовить детскую смесь. Он, спасавший жизни от пуль и ножей, обжегся детским питанием. Он вытер слезы с глаз, которые смешались с потом и каплями воды. Смех утих, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Огай глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Он вытер обожженный палец. Это было больно, но эта боль была такой осязаемой, такой настоящей, в отличие от той невыносимой, всепоглощающей боли за Канэко, которая разъедала его изнутри. Он снова взял бутылочку, на этот раз осторожнее. Ему нужно было научиться. Приготовить эту еду, научиться менять подгузники, научиться успокаивать. Ему нужно было стать отцом. Да блять. Он медицинский закончил за два года! Проскочил интернатуру! В двадцать три делает сложнейшие операции! Он справится. Он должен. Слабое хныканье донеслось из гостиной, нарушая тяжелую тишину дома. Огай вздрогнул. Эйдзи проснулся. Он посмотрел на часы — прошло всего пара часов с тех пор, как он забрал сына из больницы. Он поспешил в гостиную. Малыш издавал короткие, требовательные всхлипы. Огай осторожно поднял его. Крошечное тельце было таким легким и беззащитным в его больших руках. — Ну, тише, тише, — пробормотал мужчина, его голос был непривычно мягким, но в то же время неловким. Он неумело покачивал сына, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что Джихо или та женщина в магазине советовали делать с плачущими младенцами. Эйдзи не унимался. Его маленький ротик раскрывался в беззвучном крике, а фиолетовые глаза были теперь наполнены влагой, отражая его собственное растерянное лицо. В этом крике, в этих глазах было столько требований, столько чистого, неразбавленного желания — быть накормленным, быть защищенным, быть любимым. Огай вернулся на кухню, где на плите ждала бутылочка. Дрожащими руками он поднес её к ротику сына. Эйдзи, мгновенно уловив запах и тепло, жадно прильнул к соске. Тихие, глотательные звуки наполнили кухню, заглушая хныканье. Огай стоял, прислонившись к стене, держа сына на руках. Он смотрел, как малыш ест, как его крошечное тельце расслабляется, как глаза, всё ещё влажные от слез, медленно начинают закрываться. Когда Эйдзи наелся, он отпустил соску. Сон снова овладевал им. Мори осторожно покачивал сына, поглаживая его мягкую головку. Он почувствовал, как усталость снова накатывает, но теперь это была не бессмысленная, парализующая усталость, а что-то иное — глубокое, почти священное изнеможение. Он посмотрел в эти фиолетовые глаза, которые, чуть приоткрывшись, снова взглянули на него. Точно такие же, как его собственные. В них не было страха, не было боли, не было сомнений, которые терзали его самого. Была лишь чистая, невинная любовь и доверие. Огай прижал сына к себе, ощущая тепло его тела, его легкое дыхание. Он держал свое сокровище, этот маленький, хрупкий мир, который Канэко оставила ему на сохранение. И в этом объятии, в этой тишине ночи, в этих глазах, которые смотрели на него с таким же фиолетовым оттенком, Огай почувствовал, как что-то внутри него меняется. Ушла истерическая ярость, ушло парализующее отчаяние. Осталась лишь невероятная нежность, безграничная любовь и железная решимость. Он будет бороться. Ради Канэко, чтобы она вернулась к ним. И ради Эйдзи, чтобы он никогда не чувствовал себя брошенным. Он будет его отцом. Таким, какого он хотел себе: заботливого, доброго, любящего. Он будет ждать. До тех пор, пока Канэко не вернётся, чтобы увидеть их сына, которого он держал на руках, словно самый драгоценный дар. Огай плакал. Но на этот раз это были слёзы и горечи, и надежды, и нежности.