В тени дышать легче

Первые ночи с Эйдзи дома оказались испытанием. Малыш постоянно плакал. Плакал от голода, от мокрых подгузников, от коликов, от чего-то ещё, чего Огай никак не мог понять. Ребёнок иногда замирал, смотря в пустоту, будто что-то увидел. Его большие фиолетовые глаза устремлялись в тени. А после начинал плакать ещё сильнее. Мори был готов хвататься за голову. Каждое хныканье, каждый всхлип разрывали тишину дома и пронзали сердце молодого отца. Он вскакивал из постели, варил смесь, менял подгузники, укачивал сына, пытаясь угадать причину его беспокойства. На пятую ночь, когда Эйдзи снова начал плакать, Огай подошел к люльке, его движения были автоматическими. Он взял сына на руки, укачивая его, пытаясь петь ему что-то, что когда-то пела Канэко, но слова не шли. Малыш продолжал всхлипывать, и в его крике Огай слышал отчаянную тоску по матери, которой не было рядом. В какой-то момент, прижав Эйдзи к себе, Огай вдруг почувствовал необъяснимую потребность в тепле, в близости. Он вернулся на кровать. Её холодная, пустая половина, где должна была спать Канэко, казалась бесконечной пропастью. Огай лег на свою сторону, осторожно пристроив Эйдзи рядом с собой. Малыш тут же притих, прижавшись к теплому телу отца. Это простое физическое тепло, казалось, успокоило его больше, чем укачивание или пение. Эйдзи засопел, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Но Огай не мог расслабиться. Страх сковал его. Страх случайно задавить сына во сне. Он представил, как ворочается, как непроизвольно двинет рукой и причинит вред этому крошечному, хрупкому существу. Этот образ был невыносим. Тогда он встал и начал обкладывать Эйдзи подушками. Одну подушку положил вдоль своей спины, другую — сбоку от малыша, третью — сверху, образуя своего рода гнездо, барьер, который должен был защитить сына от его собственных неконтролируемых движений. Он лёг обратно, его тело напряглось. Он не мог уснуть. Каждое своё движение он контролировал, каждое дыхание отслеживал. Он боялся сомкнуть глаза, боясь, что впадет в глубокий сон и причинит вред. Так и лежал, слушая ровное дыхание сына, чувствуя его тепло рядом, его маленькое, уютное присутствие, обложенное подушками. Ночь прошла в полузабытьи, в лихорадочной борьбе со сном. Огай не спал, но и не бодрствовал по-настоящему. Он был на посту, охраняя свое сокровище. Утром он поднялся ещё более разбитым, чем обычно, но в его душе, среди всей усталости и боли, зародилось новое, тёплое чувство. Чувство близости. Эйдзи спал рядом с ним, и это было единственное утешение в пустом, безмолвном доме.

***

Неделя без нормального сна, неделя в пустой, звенящей тишиной квартире, которая должна была быть наполнена смехом и разговорами. Огай ходил по комнате, качая сына на руках. Эйдзи плакал. Негромко, но настойчиво, как будто знал, что его плач — единственная связь с миром, единственное напоминание о его существовании. Огай пытался успокоить его, укачивал, шептал что-то бессвязное. Ничего не помогало. Малыш плакал, и с каждым его всхлипом внутри Огая что-то надрывалось. Усталость была не просто физической. Она была всеобъемлющей, пронзающей каждую клеточку его тела, каждый нерв. Хрен знает сколько дней в больнице, потом неделя дома — всё это слилось в один бесконечный, мучительный марафон без конца и края. Он чувствовал, как его рассудок медленно, но верно отключается. — Маленький, пожалуйста успокойся. Папа рядом. Всё хорошо… — бормотал Огай, его голос был охрипшим и бессильным. Он прижимал сына к груди, вдыхая его нежный молочный запах, но не чувствовал никакого облегчения. — Я тоже по ней скучаю. Но нам, — он всхлипнул. — Нам надо быть сильными. Мы же защитники. Мы должны защищать нашу маму. А ты плачешь. Он ходил из угла в угол, его шаги были тяжелыми и неуклюжими. Комната, некогда уютная, теперь казалась чужой, холодной и огромной. Каждый предмет, каждый угол напоминал о ней: её книги на полке, её халат, небрежно брошенный на стуле, её фотография на полке, где она улыбалась, живая, счастливая. Эйдзи не унимался. Его плач стал сильнее, надрывнее, и Мори почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Хлынула волна отчаяния, смешанная с яростью и бессилием. Он прижимал сына к себе, как к спасательному кругу, и его собственный голос, низкий и хриплый, присоединился к детскому плачу. — Что мне делать? Канэко, что мне делать?! — причитал Огай, его голос дрожал и срывался. Это была не мольба, а чистый, неудержимый крик. — Я не знаю! Я не могу! Он плачет, а я не знаю, почему! Я не могу успокоить его! Он ходил по комнате, качаясь из стороны в сторону, словно потерянный корабль в шторм. Его мысли метались, как раненые птицы. Он чувствовал себя самым никчемным, самым бесполезным человеком на свете. — Я не справляюсь… — его голос перешел в стон. — Мама… — впервые за последние восемь лет, он так остро ощутил то, что ему её не хватает. Держа сына на руках, он с ужасом представил, что этот крошка может не познать любви матери. У него хоть немного её было. — Мама, я не справлюсь. Я не знаю, как. Ему нужна мама. — его голос сел. В пустой тёмной комнате шёпот отразился от стен. — Мне нужна мама… моя мама… Слезы текли по его щекам, смешиваясь с потом и усталостью. Эйдзи продолжал плакать, его маленький голос эхом отдавался в пустом доме, вторя отчаянию отца. Огай прижимал сына к себе крепче, словно пытаясь защитить его от собственного безумия, от собственной истерики. Он ходил по комнате, причитая. Он был на грани, на самом краю своей выдержки, своего разума. И единственное, что удерживало его от падения в бездну, был этот маленький, плачущий комочек жизни в его руках. Его сын. Их сын. Мори закрыл глаза, пытаясь заглушить и детский плач, и собственный внутренний крик. И тут… словно молния ударила. Не звук, не вспышка, а резкий, пронзительный толчок в сознании. Нечто невидимое, но ощутимое, прорвалось сквозь завесу его отчаяния. Когда Огай открыл глаза, он не смог поверить своим глазам. Напротив него, словно сотканная из воздуха, стояла Элис. В её взгляде читалось не сочувствие, а скорее раздражение, смешанное с беспокойством. Она была его способностью, его личностью, его проекцией. — Ты придурок, — голос девочки прозвучал чисто и звонко, но с оттенком нетерпения. — Так сложно назвать два слова? Когда помощь с документами нужна — зовёт, а с сыном нет, — она тяжело вздохнула. — Кажется, кто-то совсем потерялся. И что это за безобразие? Огай, ты от нервов сам не свой. И вот надо было до такого состояния себя доводить? — Я… — Забыл да? — спросила девочка. — Ага, — заторможенно ответил ей мужчина. Элис подошла ближе, её карие глаза опустились на плачущего Эйдзи, прижатого к груди Огая. Выражение её лица мгновенно изменилось. Раздражение исчезло, сменившись чем-то мягким, почти умиленным. Она осторожно протянула руки. — Ох, какой же крошечный, — прошептала Элис, и в её голосе зазвучала настоящая, нежная привязанность. Она легко, без усилий взяла Эйдзи из рук Огая и малыш тут же успокоился. — Так на тебя в детстве похож… Ты спать иди, я присмотрю. Не смотри так, я — часть твоего сознания, я знаю, как обращаться с детьми. Иди-иди. Тебя сейчас откат накроет за то, что я сама вырвалась, — она ему мягко улыбнулась. Элис нежно покачивала малыша, поглаживая его по спинке. Он смотрел на неё с такой искренней привязанностью, что сердце Огая сжалось. — Ну-ну, малыш, — промурлыкала Элис. — Все хорошо. Папочка просто немного… устал. И забыл, что иногда нужна помощь и ему. Она подняла взгляд на Огая, и в её глазах вновь засияла стальная решимость, смешанная с лёгкой насмешкой. — Ты ещё здесь? — сказала Элис, её голос вновь стал четким и командным. — Марш в спальню. Мори посмотрел на неё, потом на сына, мирно сопящего на руках у его копии. Слова способности прозвучали как спасительная мантра, как разрешение сбросить с себя непосильную ношу. Словно под гипнозом, Огай поднялся. Он бросил последний взгляд на девчушку, которая уже нежно покачивала его сына, напевая ему что-то тихое и мелодичное. Это было слишком странно, слишком нереально. Но его сын был спокоен. И это было всё, что имело значение. Мори медленно поплелся в спальню. Голова кружилась, ноги подкашивались. Как только его голова коснулась подушки, он провалился в глубокий, беспробудный сон, впервые за пять дней отдавшись во власть забвения.

***

Утро наступило резко. Не привычный писк будильника, а ощущение тревожной пустоты рядом. Огай проспал. Он не помнил, когда в последний раз спал так глубоко, так беспробудно. За эту неделю каждый шорох, каждый крик Эйдзи выдергивал его из сна. А сейчас… тишина. Спохватившись, что сына нет рядом, Огай резко сел в кровати. Холодный пот прошиб его. Эйдзи! Где ребёнок? Паника мгновенно вернулась, вытеснив остатки сна. Он попытался вскочить, но запутался в одеяле, которое за ночь обмоталось вокруг его ног. С громким стуком он упал на пол, больно ударившись бедром. Не обращая внимания на боль, Огай моментально вскочил, споткнулся о собственные ноги и буквально вылетел из спальни, его сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучало одно слово: сын. И тут его ноздри уловили запахи. Очень вкусно пахло свежесваренным кофе и жареной рыбой. Запах тянулся из кухни. Огай ввалился туда, его вид был диким: растрепанные волосы, мятая одежда, испуг в глазах. Он лихорадочно огляделся, ища люльку, ища сына. — Где… — прохрипел он, но слова застряли в горле. Его взгляд упал на угол кухни. Там, в своей кроватке, мирно спал Эйдзи. Маленькое личико было безмятежным, дыхание ровным и спокойным. Огай тут же бросился к нему, нагнулся над ним, убеждаясь, что с сыном всё в порядке. Он осторожно коснулся его крошечной ручки, чувствуя тепло. Когда первый приступ паники утих, и он убедился в безопасности сына, до Огая постепенно стало доходить. Запах кофе. Запах рыбы. Сын мирно спит. Мозг медленно начинал работать. Он не один. Кто-то ещё есть в доме. Он медленно выпрямился и огляделся. За столом, лицом к нему, сидела женщина. Мать Канэко. Мисудзу-сан. Ему все еще тяжело было называть её мамой. Она сидела, прихлёбывая кофе из кружки, и с интересом смотрела на него. Рядом с ней стояла тарелка с только что пожаренной рыбой. Она мягко улыбнулась. — Доброе утро, — мягко сказала она. — Или уже, скорее, день. Огай моргнул. Воспоминания о вчерашней ночи нахлынули на него волной. Истерика. Элис. Кровать. Откат. Темнота. И вот теперь… м-мама. Как она оказалась здесь? Что происходит? Мир вокруг него, казалось, замедлился, а потом ускорился, обрушивая на него всю нелепость и невероятность ситуации. Он стоял посреди кухни, растрепанный и испуганный, между спящим сыном и спокойно завтракающей тещей, которая, судя по всему, провела здесь всю ночь. Аки, поднялась из-за стола. Её движения были размеренными, спокойными. Она подошла к нему, мягко взяла за руку и усадила на стул. Перед ним тут же появилась тарелка с только что рыбой и свежий кофе. Запах был умопомрачительным. — Ешь, Огай, — её голос был полон заботы. — Ты же, наверное, за эти дни ничего толком не ел. Огай механически взял палочки. Его руки всё ещё мелко тряслись, но запах еды, тепло кружки в руках, спокойное присутствие Аки — всё это понемногу возвращало его к реальности. Он начал есть, сначала медленно, потом быстрее, осознавая, насколько он голоден. — Элис позвонила рано утром, — сказала Аки, её взгляд задержался на спящем Эйдзи. — Сказала, что ты совсем не справляешься, и что поддержание её облика в твоем состоянии только истощит тебя окончательно. Вот я и приехала. Огай замер с чашкой у рта. — И почему ты не позвонил нам сам?! — тон Аки стал чуть строже, но без злости. Она села напротив него, скрестив руки на груди. — Почему не сказал, что забрал внука домой? Мы же волновались, мы еле дождались вестей из больницы! Ямамото пришлось выводить из отделения. Ещё чуть-чуть и он бы вытащил пистолет. Он бы и сюда примчался, но благоразумно остался дома. — Сам? Вы его связали, чтоли? — Нет, — женщина фыркнула. — Сказала, что может навредить внуку. Он обиделся. Уехал в Порт. Не завидую его подчиненным, — он усмехнулась. — Что? — Аки увидела, как ошарашено на неё смотрит зять. — Да, я знаю кто он. Сложно не понять. Там по-моему, только дочка не осознаёт масштаб его криминального досье. А ты, — она отвесила ему лёгкий подзатыльник. — Мог бы хоть позвонить. Огай опустил глаза, чувствуя себя виноватым ребенком. Он понял, что Аки права. Он мог. — Я… я не хотел тревожить, — тихо признался Огай. Это была чистая правда. В водовороте паники, страха и бессонницы он просто забыл о существовании внешнего мира, о том, что у Канэко есть мать, которая тоже переживает. — Думал, справлюсь. Аки глубоко вздохнула. Она знала, что он не лжет. Она видела его измученное лицо, его трясущиеся руки. И её сердце сжалось от жалости к этому сильному, но сейчас такому сломленному мужчине. Она встала, обошла стол и подошла к нему. Мори почувствовал, как её руки обнимают его, притягивая к себе. Его голова опустилась на её плечо, и он ощутил, как её ладонь нежно гладит его по растрепанным волосам. Это прикосновение было таким знакомым, таким материнским, словно он снова стал маленьким мальчиком, который нуждается в утешении. — Глупый наш мальчик, — прошептала Аки. — Мы же семья. Для того и нужна семья, чтобы помогать друг другу. Огай почувствовал, как внутри него что-то ослабло. Последние барьеры рухнули. Его тело, которое до этого дрожало мелкой дрожью, теперь содрогалось в беззвучных рыданиях. Он цеплялся за неё, как за спасательный круг, позволяя себе быть слабым, позволяя себе чувствовать. Аки крепче прижала его к себе, продолжая гладить по голове. — Все будет хорошо, — тихо, но твердо сказала она. — Ты слышишь? Мы прорвемся. Она очнется. А пока… пока мы будем вместе. Я буду с вами. Я позабочусь о внуке. А ты… ты постарайся отдохнуть. И бороться за Канэко. Её слова были простыми, но они несли в себе такую невероятную силу и уверенность, что Огай почувствовал, как тяжесть на его душе немного ослабла. Он был не один. У него была поддержка. И была надежда. Надежда, которая теперь казалась не таким уж далёким миражом.

***

Третье сентября. Это число навсегда запечатлелось в памяти Огая как второй день рождения его мира. Ранним утром, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь лёгкие шторы, ему позвонила Кохару. — Канэко пришла в себя. Мир Огая мгновенно перевернулся. Сердце колотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Руки снова мелко затряслись от волнения. Он тут же пошёл собираться в больницу. Наученный горьким опытом, не забыл позвонить родителям. На том конце трубки что-то разбилось. Это его тесть от радость уронил салатницу на пол. В больнице ожидание тянулось невыносимо. Каждый скрип двери, каждый проходящий мимо голос заставляли его вздрагивать. Аки сидела рядом, тихонько гладя его по руке, пока Эйдзи мирно спал в люльке, которую они привезли с собой. Наконец, Фудзито вышел из палаты. Его лицо было усталым, но на нём играла едва заметная улыбка. — В сознании. Стабильна, — сказал он. — Первое, что она спросила, было: «Где мой сын?». Мори почувствовал прилив сил. Он осторожно взял Эйдзи на руки. Малыш был укутан в мягкое одеяльце, а на его крошечных ладошках были надеты тонкие варежки, чтобы он случайно не поцарапал себя. На голове у него уже пробивался мягкий чёрный пушок, который молодой отец нежно гладил. Сердце стучало в унисон с каждым шагом, когда Мори тихонечко вошел в палату Канэко. Дверь закрылась за ним, отрезая его от внешнего мира, оставляя лишь их троих в этой священной тишине. Канэко лежала на кровати, её лицо было бледным, но глаза… её глаза были открыты. И в них светилась жизнь. Она медленно повернула голову к нему, её взгляд был слабым, но сосредоточенным. — Огай… — прошептала она, и в её голосе звучала такая невероятная нежность, такая глубокая тоска. Он подошел ближе, осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое чудо. — Нэко, — только и смог произнести он, его голос был прерывистым от сдерживаемых слёз. Её взгляд скользнул с него на малыша, которого он держал на руках. В её глазах вспыхнул огонек, который Огай не видел столько дней. Любовь, узнавание, восторг — все смешалось в этом взгляде. Огай осторожно присел на край кровати и протянул ей сына. Канэко медленно, с усилием подняла руки и прижала Эйдзи к себе. Её прикосновения были слабыми, но такими нежными. Она не могла оторвать взгляд от его крошечного личика, от его спящих глаз. Она гладила его щечку, его мягкий пушок на голове, и по её бледным щекам потекли слёзы — слёзы счастья, слёзы облегчения, слёзы долгожданной встречи. Супруг опустился рядом с кроватью, прислонившись к ней. Его рука осторожно легла поверх руки Канэко, которая держала сына. Он смотрел на свою семью. На Канэко, которая вернулась. На Эйдзи, который спал, прижавшись к материнской груди. В этот момент его мир снова стал целым. Усталость, страх, бессонные ночи, истерика — всё отступило. Остались только они трое. Семья. И Огай, глядя на это невероятное, трогательное зрелище, почувствовал, как его сердце наполняется такой всеобъемлющей, всепоглощающей любовью, что ему казалось, будто он сейчас растворится в ней. Они прорвались. Вместе.

***

Мужчина в темном пальто шёл по грязной улице. С двух сторон возле домов лежал мусор. В воздухе витал запах гнили и мочи. Незнакомец поднялся на третий этаж старого дома. Грязный, ржавый кондиционер жужжал на весь этаж. Медленно, не торопясь, он подошёл к двери с номером двадцать четыре. Не хитрым движением он отпер её отмычкой. Спертый воздух плесени пополз по полу. Внутри было три комнаты. Толстый слой пыли лежал на старом телевизоре, холодильнике. Пройдя в спальню, незнакомец открыл дверь шкафа. Та открылась с громким скрипом. Среди старой одежды стоял сейф. Дверца болталась на одной петле. Внутри было пусто. Мужчина тихо выругался. Он развернулся и окинул взглядом комнату, сканируя её. — Нашёл, — мягкий голос голосил старую спальню. В одной стены отклеивались обои. Он подошёл и разок дёрнул за край. Бумага поползла вниз. Из ниши в стене вывалилась папка. — Так, посмотрим, — мужчина поднял её и вытащил пару листов. — Свидетельство о рождении... Мори… Отец… Мать, ха, а дамочка всё-таки эспер, как и предполагалось… Парень тоже… Мужчина тихо покинул помещение и закрыл за собой дверь. Огляделся. В начале коридора дверь одной из квартир была открыта. — Эй, хозяин, плачу пятьсот йен, если расскажешь, где жильцы из двадцать четвертой, — он заглянул в квартиру. Жирный, сальноволосый мужик отвлекся от чистки рыбы. — Сдох, — кратко ответил он. То ли упился, то ли обторчался. А вам на кой черт этот старый наркоман? — Да должен он нам, — легко ответили ему. — А дети где? Вроде сын должен быть. — А этот, — мужик бросил мучить мертвую тушку и вытер руки об грязную майку. — В столицу уехал. Лет пять назад. Больше не видел. Что-то ещё? Если нет, то прошу мои деньги. — Держи, — мужчина кинул в него пачку и ушёл. Мори Огай… Токио… эспер — сходится. Мужчина в длинном пальто растворился в ночи длинных грязных улиц Котобуки — гетто Йокогамы.