его прекрасная энджел

хаскер был юношей знатного происхождения, главным наследником и надеждой в одной семье крупных феодалов. как и полагается, он получил прекрасное образование, к десяти годам писал на латыни и начал сочинять лирику. он был также успешен и как рыцарь, и как наследник знатного рода, удивительным образом сочетая в себе военную грубость и простоватость с изящностью и хорошими манерами. однако это многообещающее начало его жизненного пути разрушилось в один день, как карточный домик, когда он проиграл все свое имение. обменяв последний клочок земли на старенькую лиру, он отправился бродить по земле и сочинять лирику, наполненную прожженной тоской и болью. она брала за душу лишь таких же пьяниц и неудачников, как и он сам, поэтому у него не было ни покровителя, ни менестреля; и, может быть, он бы и сбивал подошвы сапог до конца жизни, если бы однажды не услышал легенды о прекрасной даме. конечно, каждому трубадуру полагалась прекрасная дама. но у хаскера не осталось ровным счетом ничего, и он не мог даже надеяться на то, чтобы получить это звание. однако его сердце не устояло, когда он услышал о жене валентино. говорили, что ее кожа светлая, как свет луны на воде в погожую ночь, волосы горят белым золотом, а изяществу тонких запястий, скованных рубиновыми браслетами, позавидует даже королева. душа хаскера встрепенулась и задрожала; волшебный, милый и мучительно знакомый образ предстал перед глазами, но он, стукнув о грязный стол стаканом дешевого пойла, запретил себе слушать. он опустился слишком низко для того, кто хотел бы быть трубадуром. Ее должен воспевать кто-то еще. он отправился от того места, где слышал о Ней, как можно дальше. но не прошло и недели, как он понял, что больше не может писать так, как раньше. на язык лезли строчки о Ней, а музыка из отчаянной становилась искрящейся и нежной. хаскер попытался оставить все это и исполнять старую лирику, но в один день — самый плохой день, когда шел дождь, он был до противного трезв, а в кармане не было ни копейки на ночлег — в один день он плюнул и запел ту самую песню. песню о Ней. и люди оказались так поражены, что его слава грянула, как раскат грома посреди июля. с тех пор хаскер только и мог делать, что воспевать Ее, каждый вечер, уходя от публики и принимаясь за перо, утопая в отчаянной самоненависти. он был так далек от идеала, которым должен быть трубадур! как такой, как он, может петь такую, как Она? счастье, что Ее не оскорбляют его произведения. так и было до тех пор, пока он невольно не услышал еще несколько рассказов. обычно хаскер пытался выступить и как можно быстрее уйти, чтобы, не дай бог, не услышать что-нибудь о Ней и не соблазниться желанием узнать больше. но в тот день... что же, он проявил преступную неосторожность. проклиная себя за слабость, он сел за стол, где смутно знакомый мужчина распинался о Ней. Она была замужем за сеньором валентино, самым влиятельным в стране феодалом после короля, и, как говорили люди знающие, была удушающе несчастна. настолько, что дважды решалась на страшнейший грех — самоубийство, но оба раза ее спасали. ходили слухи, что третий раз будет успешным. в последний раз валентино запер ее в комнате без каких-либо предметов, и она принялась разбивать себе голову о стену. ее продали ему за долги ее семьи, а больше всего на свете валентино любил деньги. однако и ее он тоже любил — и хотел, чтобы она радовала его глаза (и кое-что еще не столь благородное), поэтому не позволял ей умереть. хаскер в этот момент почувствовал, как страшное чувство зарождается и сжимается в груди, требуя выхода. ярость, отчаяние, сумасшедшая любовь и бессилие сплелись в что-то совершенно дикое. он подхватил свою лиру и запел, запел так, как не пел никогда. слова сами ложились на мелодию, и он даже не думал о том, что будет, если следующая строчка не придет в голову. слова для его лирики в тот момент диктовала ему сама любовь. он был так невообразимо прекрасен, словно падший и раскаявшийся темнокудрый ангел. он был идеалом трубадура и не догадывался об этом. и вот случилось так, что эту самую песню услышала Она. ее звали, конечно, энджел. жила она в золотой клетке у сеньора валентино и не видела никакого конца этому бесконечному круговороту ужаса и мрака, в который превратилась ее жизнь. валентино использовал ее так, как не используют трактирных девок; иногда он, иногда он и его друзья, и это никогда не заканчивалось. не было никого, кто мог бы ей помочь, не было и шанса от валентино сбежать. у нее был брат, который пропал в одном из крестовых походов, и была сестра, которую тоже продали за долги очень давно, и энджи не была уверена, что та еще жива. родители умерли, оставив кучу долгов, а больше никого на всем свете у нее не было. это было однотипно, мерзко и привычно. может быть, она бы так и прожила весь свой грустный век, если бы однажды не услышала Его. ее служанка напевала Его песню, пока работала, даже не думая об этом. но эти слова, эта мелодия, они забралась ей в самую душу и сделали что-то невообразимое. она встрепенулась и задрожала, как будто впервые в жизни открыла глаза. с тех пор энджел знала, что есть одинокий и незнатный трубадур, который поет о ней... такое. эта любовь, живущая в каждой строчке, в каждой букве... это было то, чего она никогда в жизни не испытывала. чего ей никто и никогда не говорил и к ней не чувствовал. в этом было все возвышенное, светлое и прекрасное, что только может представить себе человек. это было так поразительно далеко от того, через что ей приходилось проходить каждый день. поразительно было чувствовать, что слова, которые она носила записанными на маленьком кусочке пергамента, это про нее. у валентино был человек, бывший его правой рукой и трубадуром, которому он покровительствовал — выскочка по имени вокс. он был наглым, где-то глубоко внутри неуверенным в себе, но при этом — отличным исполнителем и автором. ему, конечно, дозволялось присутствовать на вечерах у валентино и видеть, что делают с его женой... вокс был, вопреки некоторым мнениям, не дураком, и понять, что прекрасная дама хаскера — энджел, труда не составило. с хаскером у вокса было идейное противостояние. его, вокса, прекрасная дама была действительно ЕГО, но в какой-то момент она разорвала все связи и пропала. и с того момента шел уже седьмой год, как смертельно влюбленный и не менее смертельно обиженный вокс писал пошленькие и злые стишки про свою даму с гранатовыми волосами и молочной кожей. хаскер, поверхностно познакомившись с ним, осудил его — так отзываться о возлюбленной не пристало даже обычному человеку, не то что трубадуру. но стихи так нравились публике, что вокса принимали несмотря на неподобающее поведение и отношение. какое-то время вокс думал, что его эта ситуация не касается, и планировал оставить все как есть. но вечерами, когда валентино предлагал вытрахать мозги из его печально лежавшей на роскошной кровати и поломанной, как падший ангел, энджел, что-то внутри вокса шевелилось. вместо светлых волос и лунного света ему виделся знакомый огонь алых волос и дикая улыбка, и в животе ворочалось чувство отвращающей тошноты. мысль, что аластора могла бы лежать так же на чьих-то простынях с пустым взглядом вызывала у него желание схватиться за меч. но в один особенный вечер вокс заметил, что в обычно безразличных глазах энджел появилось что-то еще. она все больше закрывала глаза, все больше находилась будто в каком-то блаженном сне и что-то шептала себе под нос. обычно не проявлявший интереса к оргии вокс (хранивший верность аласторе, хотя никогда не собиравшийся в этом признаваться) подозвал к себе энджи и усадил ее на колени. валентино, радуясь, что смог угодить своему другу, позволил ему наслаждаться энджел в одиночестве. тогда вокс наклонился прямо к ее уху и попросил сказать, что она шепчет себе под нос. и когда он услышал строки стихов хаскера, подтверждающие его догадки, он уже знал, что делать. обычно валентино не позволял никому использовать энджел в одиночестве и за закрытыми дверями, но вокс пользовался некоторыми привилегиями, так что отказа не встретил. когда опустился засов, а энджел опустилась на кровать, начиная безразлично стаскивать с себя едва надетое платье, вокс остановил ее и едва слышно прошептал продолжение того самого стихотворения. глаза энджел распахнулись; она выглядела такой живой от одного упоминания его лирики. тогда вокс сказал лишь одно: — завтра в полночь у смоковницы с левой стороны дома. а после наигранных и при этом почти искренних стонов взбудораженной энджел, не прекращавшей смотреть на него круглыми глазами, вокс взлохматил себе и ей волосы, делая вид, что они действительно спали, поцеловал ее в щеку и сказал, прежде чем уйти: — хаскер. его зовут хаскер. хаскер после того, как услышал то, что рассказывали о Ней, не находил себе места. он и хотел бы что-то сделать, но что он может? ему нечем заплатить за нее, ему нечего предложить валентино, кроме себя. а он сам вряд ли нужен — он уже вспомнил, конечно, смутно знакомого трубадура, находящегося под покровительством сеньора. не признать вокса было сложно, но одно упоминание ее имени сделало неважным все остальное. хаскер понимал, что не может сделать ровным счетом ничего, и предпочитал знакомую схему — пить, петь и повторить. под алкоголем пелось лучше, проще, собственное бессилие не так травило, и было как-то легче отрубиться лицом в подушку или чью-то грудь, надеясь, что завтра не проснешься трезвым. так продолжалось, пока однажды вечером вокс не схватил его в темном пустом коридоре, появившись буквально из ниоткуда, и не сказал всего одну фразу: — завтра в полночь у смоковницы с левой стороны дома. хаскер умел складывать два плюс два. увидев бурю эмоций, поднявшуюся в его глазах, вокс понял, что сделал все правильно. он едва ли не впервые позволил сердцу сжаться от искренней тоски: этим двоим суждено встретиться, но едва ли его драгоценная своенравная дама больше удостоит его своим присутствием. — и эй. ее зовут энджел. потому что ты, идиот, наверняка затыкал уши, чтобы этого не слышать, но пришло имя открыть глаза. если ему показалось, что хаскер покраснел... что же, ему не показалось. — почему ты считаешь, что я должен ей помочь? я себе-то помочь не могу, — сказал, наконец, хаскер, когда вокс уже собирался убегать: не то чтобы он занимался самой безопасной деятельностью на свете. и не то чтобы ему доставляло особое удовольствие говорить тут с отчасти врагом. — ты, из всех людей. ты видел, какой бардак я из себя представляю. вокс закатил глаза так далеко, что аластора обзавидовалась бы. — потому что это не мои стихи заставляют ее хотя бы просто жить дальше. на этом благодушие вокса, и так перешедшее все допустимые границы, исчерпалось, и он ушел. хаскер сел там, где стоял. его кололо легкое раздражение, серьезная неуверенность в себе, постоянное алкогольное опьянение, любовь, страх, давящая усталость и нервное беспокойство. как он может помочь Ей? почему вообще вокс решил, что это хорошая идея? его самого нужно собирать по кусочкам, как он может собрать кого-то еще?... но ради нее нужно было собраться и идти. *** в ту ночь было особенно темно, но смоковница блестела мокрыми листьями в чуть ли единственном лунном луче. энджел бежала по лужам в рабочих сапогах своей служанки и мужских штанах вокса, который едва успевал за ней. когда до смоковницы оставался лишь один поворот, она затормозила так, что вокс, державший ее за руку, чуть не рухнул лицом в грязь. — я не могу так выйти к Нему, — в ужасе сказала она. — я выгляжу, как страшилище. разве ты не знаешь, что прекрасная дама не просто так называется прекрасной? вокс убрал с ее лица прилипшие влажные волосы. — для этого идиота ты и так самая прекрасная. давай, моя девочка. хаскер выглядел не лучше. он все еще не был полностью трезв, его костюм был заляпан грязью от дождя и луж, и в голове царил абсолютный бардак. он наворачивал круги вокруг смоковницы, борясь с желанием ободрать ей листья, и ворчал под нос что-то из своих стихотворений, когда появилась Она. Она шла к нему, сияя в лунном свете. в ее изломанных глазах светились слезы отчаяния и бессилия, а ломаная походка выдавала тяжелые будни. ее лицо было бледное и покрасневшее от слез, от волнения и тоски, от ужасной несправедливости и бессилия. вокс был прав. она была самой прекрасной. хаскер не смог ничего сказать. энджел тоже не могла. она села под куст, и ее окатило холодными каплями с веток. хаскер сел рядом, так близко, что ей даже стало немного тепло. его руки обвились вокруг нее, и она прильнула к нему, не сопротивляясь естественному стремлению к ласке. слезы снова показались на ее глазах. она ничего не сказала, но в каждом ее движении так и замирало дрожащее: "я так больше не могу". хаскер понимал, что говорить нужно ему. проглотив комок страха и горечи, он, наконец, открыл рот: — ты неудачница. энджел вскинула на него потрясенные глаза. — ты неудачница, и по жизни тебе не повезло. твой муж — садист, а твоей судьбе не позавидует последняя собака. но ты со мной, а я с тобой. я буду с тобой. они целовались долго и нервно, содрогаясь то ли от страха, то ли от боли, то ли от нежности. хаскер поднялся на ноги и протянул ей руку. нежно перехватив энджел за талию, он повел ее в вальсе; они кружились и кружились в лунном свете, и энджи, споткнувшись в своих непривычно грубых сапогах, чуть не упала на него, и от этого они оба улыбнулись, как идиоты. и даже не заметили, как чувственный вальс превратился во что-то более заводное и яркое, пронизывающее жизнью до кончиков пальцев. несмелая улыбка появилась на ее лице; проглатывая слезы, она начала петь его, хаскера, стихи. он с готовностью подхватил. вокс разбудил их на рассвете. они с трудом расстались, до последнего держась за руки. через месяц все на континенте знали, что энджел, жена сеньора валентино, сбежала с безродным трубадуром. la fin