Грязные крылья

      Саске был как солнце. Его горячие губы сжигали малейшие попытки к сопротивлению; руки испепеляли каждый дюйм её кожи, а взгляд пылал так яростно, что в этом пламени сгорали все мысли — кроме тех, что были о нём. Он не был нежен. Он толкал, тянул, ломал, пока тело не сдавалось, а сознание не заходилось криком. Но его методы были действенны, и в конце-концов Хината благодарила его за каждое жёсткое слово, за каждое грубое касание, за каждое беспощадное движение. — Вставай, Хината, — скомандовал Саске. — Я… не могу, — выдохнула она. — Вставай, — повторил он. — Не… могу… — Каждый новый вздох давался с трудом. — Вставай. — Не могу… я… не могу… — Всё тело болело, малейшее движение казалось пыткой. — Вставай, Хината. Учиха не сдаются. Ей хотелось сказать, что она не Учиха — она Хьюга. Но Хината понимала, что этим только разозлит его. Поэтому она заставила себя подняться на гудящие от боли ноги и побежала, и бежала до тех пока, пока тело не отказало окончательно. А когда ей всё же удалось пройти отбор в школьную команду по лёгкой атлетике, она отблагодарила Саске так, как умела: приготовила его любимые онигири. Но за огнём его взгляда жила нежность. За суровой хмуростью пряталась улыбка. И под его присмотром Хината знала: теней она больше никогда не будет бояться. Хината смеялась во весь голос, крепко вцепившись Саске в руку. — Выше, онии-сан. Выше, — закричала она, и её смех эхом разнёсся по огромному саду. — Хорошо, хорошо, — сдался Итачи, сильнее раскачивая качели. — Держи её, Саске. — Сам знаю, — негромко отозвался Саске с лёгким раздражением, и в тот же миг его пальцы крепче сомкнулись на её ладони. Ветер бил в лицо всё яростнее, но Хината, закрыв глаза, смеялась так, будто могла утопить в этом смехе тревожный шёпот из глубины сознания. Когда и этого оказалось недостаточно, чтобы прогнать холод одиночества, мягкое прикосновение к спине и тепло руки Саске напомнили ей: она больше не одна. Если Саске был её солнцем, то Итачи — луной. Спокойный, мягкий, вселяющий уверенность; словно волны, Хината тянулась к нему, слепо и неизбежно. Итачи был её тихой гаванью, ласковым укрытием, в нежных объятиях которого можно было спрятаться и раствориться, когда солнечный жар становился невыносим. Эхо её криков катилось по пустым залам особняка. Только когда до неё донеслись тяжёлые удары кулаков Итачи по двери и собственное имя, выкрикиваемое отчаянным голосом, ей удалось заставить себя замолчать. Но воздух всё никак не шёл в лёгкие. Чудовище взревело снова; белые клыки сверкнули в ночи, и холодное онемение сковало лицо и ладони Хинаты, судорожно пытающейся сделать вдох. Тьма сомкнулась вокруг — и двигалась, живая, голодная. Чудовище исполинских размеров и невероятной силы надвигалось на неё, и Хината знала: она умрёт. Огромные лапы тянулись к ней, чтобы схватить и уволочь в чёрные глубины, туда, где родители и сестра… Сильные, тёплые руки сжали её плечи и встряхнули. — Хината, — закричал он. — Проснись! Это я, Итачи. Твой онии-сан. Она сдержала крик и всем существом устремилась к нему. Где-то на самом дне сознания мелькнула мысль: если дотянется — она в безопасности. Он убережёт. Он не подпустит чудовище. И Хината потянулась к нему, сжала в кулаках его одежду и держалось за него, пока рёв не стих, а тьма не рассеялась. — Хорошая девочка, — прошептал он, прижимая её к своей горячей груди. С тех пор, в ночи, когда небо темнело, а раскаты грома предупреждали о пробуждении чудовища, Хината тайком пробиралась в комнату Итачи и находила спасение в его объятиях. Но она знала, что за его спокойными глазами скрывается бушующая буря, и потому старалась не будить её. Итачи был для неё одновременно и гаванью, и манящим пением сирены в ночи. Она тихо легла рядом и почувствовала, что он напрягся. Стоило обнять его, как он окаменел, и Хината замерла вместе с ним, не зная, как быть. Он никогда прежде не отталкивал её. За девять лет — ни разу. Мысль о возможном отказе сжала ей сердце; глаза наполнились слезами. Он в тот же миг повернулся к ней, бережно обхватил лицо ладонями, ласково провёл большими пальцами по щекам, стирая солёные капли, и притянул к себе, заключая в крепкие объятия. Расслабившись в кольце его рук, Хината улыбнулась. А потом он чуть сдвинулся, и — тёплое дыхание, жар губ у щеки, едва уловимое прикосновение — Хината ахнула; сердце у неё забилось громче, яростнее любого чудовища, стерегущего во тьме. Он прижал её к себе крепче и одно бесконечное мгновение просто лежал так, мягко касаясь ртом её щеки. Губы Итачи едва ощутимо скользнули по её коже, когда он заговорил. — Я не могу, Хината, — тихо сказал он. — Не сегодня. Ладони, что легли ей на плечи, обожгли, и вдруг Хината поняла: буря, бушующая в его глазах, куда страшнее любого чудовища, от которого она спасалась бегством. — Иди к Саске. Иди, — прошептал он; кожу под его пальцами пощипывало. Обиженная и растерянная, Хината подчинилась. В постель к Саске она забралась нервная и напуганная. Несколько часов просто лежала в темноте, пока буря не набрала силу и больше не получалось сражаться с чудовищем в одиночку. В панике Хината обняла Саске, но когда и он напрягся, у неё ухнуло вниз сердце. Он тоже отталкивал её. Чудовище шло за ней, но на этот раз защитить её было некому. Сломленная, она начала отстраняться, но он поймал её ладони, потянул на себя, а спустя мгновение Хината уже была заключена в его объятия. Он уткнулся лицом ей в ложбинку между шеей и плечом; дыхание у него было горячим, неровным. — Останься, — прошептал он. И Хината осталась. Всё начиналось так невинно. Такой чистой была их любовь. — Ты слишком тяжёлая, — проворчал Саске и просунул пальцы ей под ягодицы, чтобы усадить удобнее. — П-прости, — тихо сказала Хината, цепляясь за его плечи в попытке не потерять равновесие. — Нии-сан, — прошептала она, вытягивая шею к окну. — Выше… я не вижу. — Перестань носить юбки, — приказал Саске. Мягкий хлопок её белых трусиков щекотал ему шею, и это начинало нервировать. Он сдвинул юбку в сторону и медленно поднялся на носки. — Если бы на тебе были штаны, было бы гораздо удобнее. — Прости, — она покраснела, вдруг подумав, что, возможно, для такого они уже слишком взрослые. — Перестань извиняться! — рявкнул он. Но стоило Хинате чуть вздрогнуть у него на плечах, как его тон смягчился. — Ты видишь Итачи? — Да, — ответила она. — Но его наставница стоит к нам спиной. Я не вижу её лица, но это точно девушка. О… она уходит, — прошептала Хината, не скрывая разочарования. — Ой! — Что такое? — спросил он. — Ты её видишь? — Онии-сан меня заметил. Скорее, — она нетерпеливо постучала его по плечам. — Опусти меня. — Не так быстро, — её настиг голос Итачи, и прежде чем Хината успела ускользнуть, его руки оказались у неё подмышками и потянули вверх, через оконную раму, внутрь, прямо к нему в объятия. — Снова играем в ниндзя, — усмехнулся он, падая в кресло и усаживая её к себе на колени. — Но, похоже, моей маленькой куноичи не хватает сноровки — её всё-таки поймал злой даймё. Хината захихикала. Старшего брата она не боялась — знала, что он никогда её не обидит, — но всё же подыграла. — Помогите! — закричала она. — Саске-нии-сан, помоги мне! — Похоже, твой отважный напарник сбежал. Смотри, — сказал Итачи, развернувшись вместе с ней к окну. Хината ахнула и удивлённо распахнула глаза. Саске нигде не было видно. — Ну а теперь расскажи-ка мне, что вы делали под моим окном? — спросил он, аккуратно вынимая листья, застрявшие в её волосах. — Мы хотели посмотреть на твою новую наставницу, — призналась она. — Вот как? И ты хорошо её рассмотрела? — Нет, — ответила Хината с лёгкой досадой. — Жаль, — негромко обронил Итачи. — А ведь вы так старались. — Он закончил с листьями и бросил их в мусорную корзину у стола. — Тем не менее, я должен наказать вас за то, что вы оказались столь неумелыми ниндзя. Хината рассмеялась, когда он сорвал с её лица самодельную маску панды. — Ну и каким же будет твоё наказание? — спросил он, угрожающе пошевелив пальцами перед её носом. — Нет! Онии-сан, нет! — смех Хинаты заполнил всю комнату. — Хината! — Сию секунду внутрь ворвался запыхавшийся Саске, сжимающий в руке маску ястреба. — Ты цела?! Она хотела стать идеальной дочерью и безупречной сестрой. Но где-то на пути к этому идеалу граница между братской и сестринской любовью размылась, и Хината заметила это слишком поздно, чтобы успеть что-то исправить. Их руки соприкоснулись на какое-то ничтожное мгновение, но она чуть не выронила книги. И пусть это прикосновение было куда менее интимно, чем объятие, чем поцелуй в щёку, чем есть с одной ложки, её сердце пропустило удар, а взгляд, растерянный и ошеломлённый, метнулся к нему. Он стоял так близко — всего на расстоянии вдоха, — но Хината не могла заставить себя отвернуться. Его взгляд стал глубже, и она потерялась в этой странной силе, в напряжении, что пылало за штормовыми радужками, обрамлёнными длинными тёмными ресницами. В это мгновение Хината захотела поцеловать его. Захотела коснуться его губ своими и проверить, правда ли они такие мягкие, какими кажутся. Его. Учиха Саске. Своего брата. — Хината, — прошептал он — низко, хрипло, — и тёплое дыхание коснулось её губ, рассеивая наваждение. Хината моргнула, медленно приходя в себя. А следом на неё обрушилась вся тяжесть собственных мыслей, и она резко отшатнулась, с болезненной остротой осознавая, насколько близко их лица и опасно близко губы. Выпрямившись, она прижала книги к груди, словно щит.  — Я… я… Саске-нии-сан…  Её охватил ужас и отвращение к себе, столь сильное, что договорить не получилось. Брат. Она хотела поцеловать брата — не по-родственному, не невинно, а так, как целуются мужчина и женщина. Хината захлебнулась воздухом; в её глазах блеснула вина, и прежде чем Саске успел спросить, что случилось, она бросилась по коридору прочь. Она часто вспоминала детство — те дни, когда невинно мечтала об их прикосновениях. Когда одни только мысли о том, как её берут за руку, или как их мягкие поцелуи касаются её щёк, заставляли краснеть и чувствовать в животе трепет крыльев тысячи бабочек. Хината вспоминала и никак не могла понять, в какой момент всё так запуталось. Стало настолько порочным. Неправильным. Его рука медленно скользила по её ногам, и Хината не знала, оттолкнуть его или, наоборот, придвинуться ближе. Она была уверена, что с его стороны всё совершенно невинно — он крепко спал, — однако ладонь уже забралась ей под ночную рубашку и теперь подбиралась к бёдрам. Хината осторожно шевельнулась, стараясь сместить его руку, и с облегчением выдохнула, когда это, кажется, удалось. Рука замерла — тёплая ладонь мирно покоилась чуть выше колена. Похоже, чего бы он ни искал во сне, он это нашёл, потому что останови… Хината ахнула. Рука снова пришла в движение и остановилась практически на бёдрах. Хината напряжённо ждала любого знака, что он проснулся, но слышала лишь слегка учащённое дыхание. А потом его пальцы шевельнулись, и ладонь зависла прямо под самым сокровенным местом её тела. Хината попыталась привести мысли в порядок, но разум как на зло молчал, и тогда она сделала единственное, что пришло в голову. Она попробовала отодвинуться, но Саске недовольно промычал что-то, а потом другой рукой рефлекторно обхватил её за талию. Хината невольно улыбнулась, когда он уткнулся лицом ей между плечом и шеей. Похоже, это было его любимое положение — и во сне, и наяву. Но когда его пальцы едва ощутимо задели ткань трусиков, у неё дрогнул и сорвался в галоп пульс; Хинату тряхнуло. Происходящее казалось слишком интимным, поэтому она засомневалась, что вправе позволять ему подобные вольности. Он снова двинул пальцами — туда-сюда — медленно, но настойчиво. По венам сразу же разлился жар, между ног безжалостно заныло, словно тело само взмолилось о продолжении. И к собственному ужасу Хината почувствовала, как там становится влажно. Щёки вспыхнули, когда его пальцы затанцевали по влажным складкам поверх тонкого хлопка трусиков. Хината не оттолкнула его — хотя хотела. Сознание трепыхалось напуганной птахой, но тело неожиданно сделалось совершенно мягким и податливым. Словно мотылёк, она тянулась к пламени. К пугающе-сладостным, незнакомым ощущениям, которые его пальцы будили в ней. Жар его прикосновений подталкивал к возможной гибели, и Хината не знала, хочет ли утонуть в этой разрушающей силе или сбежать, поджав хвост. Она лежала в его объятиях, позволяя прикасаться к себе, усиливать нажим, ускоряться, пока их дыхание и биение сердец не слились в грохот боевых там-тамов — оглушительный, отчётливо возвещающий в ночной тиши о надвигающемся падении. Когда его пальцы скользнули под бельё и коснулись влажных складок, Хината поняла: дальше нельзя. Притворство закончилось. Дыхание у обоих было слишком поверхностным, а тела — слишком разгорячёнными, чтобы длить эту видимость невинности. Где-то в глубине разума бился тревожный крик: если она позволит ему это, если поддастся этой странной, пугающей жажде, пути назад уже не будет. Хината резко свела ноги, останавливая его. Потом подняла руку и коснулась его сама — кончиками пальцев легла на его ладонь и, сглотнув ком в горле, прошептала: — Остановись. Слово разнеслось по комнате эхом и, как солнечная вспышка, выжгло всю тьму до такой степени, что не осталось ни единого уголка, где могла бы затаиться уродливая правда. Он замер. Ничего не сказал. Лишь ждал. Её. Хината глубоко вздохнула, успокоила колотящееся сердце и, оглянувшись через плечо, посмотрела на него умоляюще. Саске со вздохом убрал руки и перевернулся на другой бок. Хината облегчённо выдохнула и тут же подавила вскрик, когда он нащупал её руку и, не дав ей опомниться, заставил перевернуться и обнять его. — Расслабься, — прошептал он, глядя в темноту. — Я больше не прикоснусь к тебе сегодня. Спи, Хината. Хината посмотрела на свою руку, лежащую у него на талии, и усомнилась в здравости этого решения, но всё же кивнула. Потом обняла его крепче, прижалась щекой к его спине и закрыла глаза. Она доверяла Саске — всегда доверяла и всегда будет. Потому что он её брат, а она его сестра, и их прикосновения могут быть только невинными. Каждые выходные Итачи приезжал из университета, и Хината с нетерпением ждала этих дней. Старший брат. Защитник. Страж её сердца. Все трое уютно устроились на диване: Хината посередине, Саске справа, а Итачи — слева. Рядом с Итачи на столике стояла миска с попкорном, а в правой руке он держал пульт. Она упёрлась ногой в колени Саске, стараясь освободиться, одной рукой зажимая себе рот, чтобы сдержать смех. Но он не отпустил, лишь переместил руку и безжалостно защекотал её в чувствительном месте под коленкой. Хината взвизгнула, резко дёрнув ногой, и случайно вонзила локоть Итачи в живот, а сразу после, отчаянно пытаясь избежать щекотки, не глядя схватилась за внутреннюю часть его бедра.  — Перестаньте, вы двое, — проворчал Итачи, когда Хината рассмеялась и, надеясь вырваться из рук Саске, снова случайно коснулась его бёдер. — Прости, — пробормотала она, бросив на Итачи извиняющийся взгляд, а потом строго посмотрела на Саске. Тот лишь пожал плечами, отпустил её ногу и снова устроился на диване, убрав руки. Однако это затишье оказалось недолгим. Уже через несколько минут новый взрыв смеха наполнил комнату — Саске стал щекотать ей ступни. Итачи чуть прищурился и начал отстукивать пальцами по пульту негромкую дробь. Хината виновато опустила голову. Не следовало соглашаться на затею Саске. Его раздражало невозмутимое лицо Итачи — так он сказал ей несколькими часами ранее. «Давай проверим, удастся ли хоть что-то вытянуть из этой равнодушной задницы». С тех пор как Итачи уехал учиться, ей казалось, что он понемногу ускользает от неё, и мысль о том, что однажды он может заменить её в своём сердце кем-то другим, настолько напугала Хинату, что она согласилась на план Саске. Она убеждала себя, что ей лишь хочется вновь увидеть мягкую, добрую улыбку Итачи. Но если отбросить самообман, правда была иной: когда Хината видела его таким сдержанным, отстранённым и полностью владеющим собой, ей невольно хотелось узнать, а сможет ли она сделать так, чтобы он этот контроль утратил. Она просто не ожидала, что план Саске сведётся к тому, чтобы щекотать её до изнеможения, пока она не доведёт Итачи своим безудержным смехом. Хуже того — всякий раз дёргаясь в попытке уйти от рук Саске, она натыкалась на какую-нибудь часть тела Итачи, и каждый раз замечала, как ускоряется ритм постукивания, что ясно давало понять: его терпение на исходе. — Саске-нии-сан, прекрати! — взмолилась Хината, когда его руки снова поползли по её ногам. Она вывернулась и перекатилась к Итачи в поисках защиты. Он всегда был для неё щитом и убежищем, тем, на кого можно положиться. Поэтому Хината очень удивилась, когда его ладонь сомкнулась на её щиколотке, пресекая любое дальнейшее движение. Она подняла на него растерянный взгляд. — Итачи-онии-сан… Хината дёрнула ногой, пытаясь высвободиться, но он держал так крепко, что сопротивление оказалось бессмысленным. И если прикосновение к ней тревожило его так же сильно, как и саму Хинату, то Итачи этого не показал. Он просто невозмутимо сжимал её щиколотку, и жар от его пальцев расходился по телу Хинаты волной. — Мне это не нравится, Саске, — заявил Итачи, даже не глядя на на неё, в то время как его ладонь медленно скользила по ноге, выше и выше, пока не легла на колено. — Мы обещали. — Хината ахнула, когда кончиками пальцев он начал медленно выводить круги. В действительности он прикасался к ней точно так же, как и Саске несколькими мгновениями ранее, но разница была ощутимой и пугающей. Прикосновения Итачи не были наивными или дразнящими. От них сердце забилось быстрее, гораздо быстрее, и игра вдруг перестала казаться смешной.  — Не испытывай моё терпение, — пригрозил он, после чего отпустил её ногу и столкнул со своих колен. Потом поднялся, забрал миску с попкорном и ушёл, не сказав больше ни слова. Позже, лёжа в постели, Хината поняла, что боится. Родители были бы раздавлены, узнай они о непристойных мыслях, не дававших ей покоя. Она подавила страх, убеждая себя, что это лишь краткое помутнение рассудка. Но это не помогало против снов — они подкрадывались внезапно, в те ночи, когда она была слишком измотана, чтобы сопротивляться им морально. В такие ночи Хината сдавалась и позволяла запретным фантазиям брать верх над своим телом и разумом. Хината вытерла насухо последнюю клубнику и довольно улыбнулась. — Всё готово! — весело сказала она. — Итачи-онии-сан, шоколад уже растопил? Итачи ответил ей улыбкой и отсалютовал миской с растопленным шоколадом. — Подвинься, Саске, — велел он, протягивая ему миску. — Раз не хочешь помогать, то хотя бы подержи шоколад, пока мы будем есть. Саске нахмурился и нехотя подвинулся, освобождая Хинате место рядом.  — С какой стати мне помогать? Я всё равно это есть не буду. — Он терпеть не мог сладкое, и им это было прекрасно известно. Хината обмакнула клубнику в шоколад и положила себе в рот. По её лицу пробежала тень наслаждения — терпкая сочность, лёгкая ягодная кислинка и молочная сладость шоколада смешались в восхитительный коктейль. Она невольно застонала от яркости вкуса и тут же залилась краской, заметив, как Саске вдруг стремительно повернулся к ней. Его взгляд упал на её губы и потемнел. Он не шевельнулся и ничего не сказал — только смотрел жутко расфокусированно. — П-прости, — прошелестела она, охваченная стыдом.  Когда он наконец оторвал от неё взгляд, Хината вздохнула с облегчением и, поколебавшись, взяла следующую клубнику. С нижней губы ей на подбородок скатилась капля шоколада, и она потянулась было к стопке лежащих на столе салфеток, но Итачи вдруг протянул руку к её лицу. Хината застыла, когда он поймал каплю большим пальцем и медленно поднёс к своим губам. Широко раскрыв глаза, она уставилась на то, как он неспешно слизывает шоколад. — Вкусно, — тихо обронил он. — Я знал, что я отличный повар. Хината немного натянуто рассмеялась, разряжая неловкое напряжение, потянулась за следующей клубникой, и так продолжалось, пока ягоды не закончились. — Кажется, с шоколадом ты слегка перестарался, — отметила она, окуная пальцы в тёплую массу. — Будешь? — Хината протянула Саске миску, одновременно осторожно облизывая пальцы. Она не успела ни догадаться о его намерении, ни остановить его — Саске перехватил её запястье, поднял руку и сунул испачканные шоколадом пальцы себе в рот. Хината ахнула и попыталась вырваться, но он держал крепко. Она бросила быстрый взгляд на Итачи, потом снова в немом шоке уставилась на Саске, пока тот губами и языком медленно и методично очищал от шоколада её пальцы. У неё дрогнули губы, дыхание участилось. Как завороженная, Хината неотрывно глядела, как он неторопливо по очереди кладёт каждый её палец себе в рот. По телу разлился жар, щёки вспыхнули, дыхание сбилось. Она бросила ещё один отчаянный взгляд на Итачи и поперхнулась вздохом. Он смотрел на них так, что в ней вдруг отозвались странные, пугающие ощущения. Почему-то появилось подозрение, что всё это уже выходит за рамки простого поедания шоколада. Саске продолжал ласкать языком её пальцы, хотя на них уже не было ни следа шоколада. Она вновь попыталась высвободить руку — тщетно. — Подожди, — тихо велел Саске, снова обмакивая её пальцы в вязкую массу и отправляя их себе в рот, не выпуская запястья. — Это восхитительно. — Он слизал шоколад и осторожно, почти ласково, сжал кончики пальцев губами. Хината тихо ахнула, поражённая и его действиями, и предательской реакцией собственного тела. Она, кажется, слышала свой бешеный пульс под его пальцем, пока он медленно, нарочито смакуя, слизывал остатки шоколада. Хината снова попыталась выдернуть руку — в последней попытке остановиться, — хотя сама уже сомневалась, действительно ли хочет победить в этом перетягивании. Когда он развернул её ладонь и стал облизывать пальцы один за другим, из её груди вырвался мягкий вздох. Сопротивление таяло, вопреки воле; рука обмякла в его цепком захвате. Веки дрогнули, и Хината закрыла глаза. Пальцы сами собой легли Саске на лицо, огладили щёку, и это простое касание разожгло в ней нежеланное томление. Он коснулся центра ладони языком; по её спине пробежала дрожь. Хината подалась ближе. Что-то прижалось к спине — твёрдое, тёплое и остро необходимое, — и Хината, приподняв свинцовые веки, встретилась взглядом с тёмными, влажно поблёскивающими глазами нависающего над ней Итачи. Его губы были так близко, что казалось — ещё миг, и без того ничтожное расстояние сотрётся совсем. Не задумываясь, Хината запрокинула голову и разомкнула губы. Она действовала на одном инстинкте — мысли путались, пробуждённые желания заглушали шёпот логики, и Хината даже не успела подумать о том, чего просит и насколько это ненормально. Резкий звонок в дверь оборвал их запретную игру. Хината стремительно обернулась к двери и с приглушённым всхлипом вырвала руку изо рта Саске.  — Я… я… о боже… — выдавила она, прежде чем оттолкнуть Итачи, вскочить на ноги и броситься вверх по лестнице в свою комнату, так и не услышав разговора, который последовал за этим. — Мы не должны были этого делать, — простонал Итачи, собирая пустые чашки из-под клубники и шоколада. — Ты первый начал, — буркнул Саске. — А ты перешёл черту, — отрезал Итачи, опустив посуду в раковину. — Мы же договаривались. Саске тяжело вздохнул, откинулся на спинку дивана и запустил пальцы в волосы.  — Это точно меня доконает. Она не собиралась влюбляться. Но подозревала, что всегда была влюблена в своих братьев. Её сердцу никогда по-настоящему не давали выбора. Не было долгого пути сомнений, не было развилки, где можно остановиться и принять решение. И какой вообще может быть выбор, когда тонешь в штормовых глазах? Какой выбор, когда тебя обнимают сильные, надёжные руки? Выбора не было вовсе — лишь потребность отдавать и принимать. И раз за разом следуя ей, Хината потерялась в запутанном лабиринте правильного и неправильного. Незаметно её разум перестал держаться логики и начал рисовать прекрасные, невероятные образы. Она была абсолютно уверена, что этим грёзам суждено навсегда остаться в её голове, погребёнными среди снов. Наконец-то они снова будут вместе. Итачи не оказалось, когда они с Саске приехали на квартиру, и пусть это принесло лёгкое разочарование, настроение у Хинаты ничуть не испортилось. Мысль о том, что он решил продолжить обучение в магистратуре, узнав об их планах поступать в тот же университет, ещё кружила голову — настолько, что его отсутствие не встревожило. Прошло два дня, а он так и не появился. Хината не расстраивалась. Он придёт. Скоро. Она это знала. Она как раз закончила разбирать вещи и раскладывать всё по местам, когда услышала, как открывается дверь. Сердце гулко ударилось в груди — Итачи! Так подумала она, выбегая из своей комнаты в гостиную с приветствием на кончике языка. И застыла. Она стояла всего в нескольких шагах от неё, и Хината болезненно ясно ощутила разницу между ними. Девушка была ослепительно красива: искристо-голубые глаза, светлые волосы, тело, как у модели… — А, Хината, — поприветствовал Итачи. — Это Яманака Ино. Ино, — он приобнял девушку за талию и мягко подтолкнул вперёд. — Моя младшая сестра, Хината. Он смотрел на неё из-под полуприкрытых век непроницаемым взглядом — всезнающим взглядом, — и Хинате стоило огромных усилий, чтобы голос не сорвался.  — П-п-приятно познакомиться, Я-Яманака-сан. Это всё из-за неё? Это она стала последней каплей? Хината не знала, что на неё нашло. Она была не из тех, кто кричит и устраивает сцены. Она ненавидела конфликты и всегда старалась их избегать. Она боготворила старшего брата, любила его сильнее всех и всего на свете и никогда не осмелилась бы перечить ему. Никогда. Но той ночью она перестала быть собой. Нет, Хината была кем угодно, только не собой. Если бы она просто продолжила играть роль идеальной младшей сестры, пока Итачи и его девушка беседовали и жались друг к другу, тогда не запустила бы цепь событий, навсегда изменивших ход её жизни и бросивших тень на всё, что она любила. Но Хината не была собой — и, наверное, уже очень давно. Едва за Яманака-сан закрылась дверь, как разразился скандал. Хината бушевала, кричала ему в лицо такое, о чём не следовало говорить вслух. А Итачи ответил тем, что прижал её к стене всем телом — его эрекция ощутимо упёрлась ей в живот, — и целовал до тех пор, пока она не начала задыхаться. Именно в этот момент их застал вернувшийся из магазина Саске. Хината была уверена, что сейчас он отвернётся с отвращением, и потому испытала чистейший ужас напополам с болью. Но его лицо осталось непроницаемым. Не сказав ни слова, он вошёл и медленно закрыл дверь её спальни, отрезая их от всего остального мира и подписывая общий приговор. Их руки, губы, рты были везде — они касались, целовали, исследовали, покоряли и подчиняли каждый сантиметр её тела, пока она задыхалась и стонала от греховных чувств. Их потребности, их желания, их голод были утолены её телом. В ту ночь они не вышли из её комнаты, не покинули её постели. А с наступлением утра никто из них уже не был прежним. Их судьбы изменились навсегда. В последующие бесчисленные ночи они предавались этому снова и снова. Забывали мир, своё место в нём и свои обязанности, и просто жили. В одну из таких ночей, — когда Хината лежала, зажатая между ними, и тела у всех блестели от пота, а дыхание рвалось из ртов короткими, отчаянными толчками, — их выдержка рухнула. Осознание того, что они делают, накрыло разом, всей своей неотвратимой тяжестью. Первым не выдержал Саске. — Прости, — надломленно прошептал он. — Прости нас. Пожалуйста, прости нас, Хината, — молил он, всё ещё находясь в ней.  Итачи не произнёс ни слова; лишь крепче обнял её, что говорило обо всём. — Мы пытались, — продолжал Саске. — Мы не хотели испортить тебя. Нашу милую младшую сестр… Хината подалась вперёд и поцеловала его, протолкнула язык глубоко в его горячий рот, обрывая на полуслове. Она не хотела слышать. Ни о правильном, ни о неправильном. Саске замер, удивившись её порыву, но вскоре ответил с той же жадностью, и его ладони заскользили по её спине. Итачи глухо застонал; его член напрягся сильнее от смены положения, когда Хината опустилась глубже — на него, на них. Дальше слов не было. Были лишь тела, руки и губы, языки и общее на троих дыхание, и спешка, и отчаяние — над ними господствовала страсть. На самом деле Хината была в ужасе. Потому что знала истину. Не они испортили её — это она испортила их. Они были прекрасными птицами, пока не явилась она и не покрыла своей грязью их белоснежные крылья. Маленькая ладошка Хинаты судорожно держалась за гораздо более крупную ладонь, а сама она, испуганно глядя по сторонам, пряталась за чёрные штанины. Даже когда руку слегка потянули, она не отпустила. Не хотела отпускать. Боялась снова остаться одна. — Итачи, Саске, — произнёс голос, бережно размыкая ей пальцы. — Подойдите, познакомьтесь со своей сестрой. Мягкие руки легли ей на плечи, и она увидела лицо мужчины, которого теперь должна была называть отцом.  — Хината, — тихо сказал он. — Это Итачи и Саске, твои братья. После этого он повернулся и осторожно подтолкнул её к двум мальчикам. Хината смотрела на них испуганно и растерянно, нервно перебирая пальцами. У неё никогда не было брата. Был кузен… но его больше нет. Как и сестры. Как и родителей. А теперь в её жизни появился этот мужчина, назвал себя её отцом и представлял ей не одного, а сразу двух братьев. Примут ли они её? Или оттолкнут? Исчезнут ли так же, как исчезли родители и сестра? Долгое мгновение они лишь смотрели на неё, внимательно, оценивающе. А потом более высокий мальчик вдруг подошёл ближе. — Привет, я Итачи. Теперь я буду твоим старшим братом, — сказал он, взял её ладони в свои — ещё детские, но крепкие — и тепло улыбнулся. Хината, сама того не осознавая, робко улыбнулась в ответ. — П-привет… — прошептала она так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать. Крепко сжимая её ладони в своих, Итачи повернулся к брату. — Саске, — позвал он мягко, но настойчиво, — подойди и познакомься с нашей сестрой. Младший нахмурился, но сделал шаг вперёд.  — Саске, — буркнул он, протягивая ей правую руку. Хината уставилась на эту руку, потом подняла взгляд на мальчика. — Что? — нахмурился он, когда она не отреагировала, и уже собрался убрать руку, как вдруг она резко выпустила ладонь Итачи и схватилась за его. — Хи… Хината, — выдохнула она, сжимая его пальцы. — Я Хината… Саске покраснел. Она держала его так крепко, словно не собиралась отпускать никогда. Румянец стал гуще, когда он осторожно потянул руку на себя, но она всё равно не отпустила. — Нет… — тихо простонала Хината, когда умелые пальцы быстро расправились с пуговицами её шифоновой ночной сорочки и властно сомкнулись на полной груди. Другая рука тут же погрузилась ей в волосы и сжалась на затылке, заставляя запрокинуть голову, а следом горячие, настойчивые губы захватили её рот, заглушив стон поцелуем. Они даже не дошли до кровати. Едва дверь спальни захлопнулась, Хината оказалась зажата между ними — Итачи сзади, Саске спереди. Она не успела возразить — их руки уже блуждали по ней, а губы целовали так, что мир терял очертания. Она задержала дыхание, когда Итачи подушечками больших пальцев прошёлся по соскам, отчего они напряглись и моментально затвердели. Нет, только не здесь. Хината молилась про себя и дрожала, пока его пальцы то медленно, дразняще скользили по чувствительным вершинам, то сжимали, вызывая острую сладкую боль. Где угодно, только не здесь, — мелькнула смутная мысль, когда язык Итачи проник в её рот, и поцелуй стал почти болезненным. Их вздохи смешались: её — рваные, почти отчаянные, их — тяжёлые и резкие. Саске повёл руку дальше — скользнул горячей ладонью по ягодице, ниже — и, подхватив её ногу под коленом, закинул себе на талию. Подол сорочки задрался, смявшись на талии. Саске подался вперёд, вжался в неё напрягшимся членом, и по телу Хинаты прокатилась волна пламени, сосредоточившись между ног. Она вцепилась ногтями ему в плечи и, несмотря на слабые внутренние протесты, выгнулась навстречу. Дом был таким же огромным и древним, как и земля, на которой он стоял. Любой звук, который они могли издать, мгновенно затерялся бы среди этажей и множества закрытых дверей. Хинату пугала не мысль быть пойманной. Только не здесь. Не в последнем уголке памяти, ещё не запятнанном её разрушительными желаниями. Нет. Не в этом доме. Не под крышей их родителей. Они не должны были приносить свои грехи сюда — в место, наполненное светлыми, невинными воспоминаниями. — Итачи-онии-сан, — хрипло выдохнула она ему в губы, пытаясь образумить его, потому что он всегда был самым рассудительным из их троицы. — Не здесь, пожалуйста… Он прервал поцелуй и скользнул губами к её шее. Влажный язык обжёг кожу, зубы оставили неглубокие отметины. Хината задышала ещё чаще, сбивчиво, тщетно пытаясь собраться с мыслями. — Ты хоть представляешь, как долго я мечтал взять тебя на твоей кровати? — его голос дрожал от сдерживаемого желания, а пальцы уверенно играли с её сосками, перекатывая и сжимая их, не оставляя шанса на передышку, пока Хината сама не подалась навстречу его рукам. Тогда же она поняла, что помощи от него не получит. Не сегодня.  — Если бы ты знала, как сильно я возбуждался от одной мысли о том, чтобы ночь за ночью пачкать эту невинную кровать своей спермой, ты бы поняла, насколько мудро я поступал, отказывая себе все эти годы. Он прижался губами к её уху, мягко лизнул чувствительную мочку. — Сегодня я себе не отказываю, Хината. Нет. Сегодня мы трахнем нашу младшую сестрёнку на кровати, которую сами для неё выбрали, и насладимся каждой секундой. Хината застонала; от его слов у неё перехватило дыхание. Когда нечто столь чистое успело так извратиться? То, что они делали, было неправильным. Греховным. Каждый раз, когда это происходило, она сомневалась в собственном рассудке — и всё же, когда они овладевали ею, когда их пьянящие запахи заставляли пульс ускоряться от возбуждения, Хината вновь и вновь проигрывала реакциям собственного тела. Она замерла, когда Саске отпустил её ногу и сам медленно опустился на колени. Ловкие руки быстро избавили её от трусиков, отшвырнув их куда-то в сторону. Шире расставив ей ноги, двумя пальцами он раздвинул покрытые мягкими завитками складки и прижался ртом к набухшему клитору. К горячему языку сразу же добавился палец — один, потом второй — и Саске задал быстрый ритм, лишая её последних остатков сопротивления. — Саске-е, — простонала она отчаянно, бессознательно выгибая бёдра, чтобы дать ему больше доступа. Лоно горело и пульсировало, обильно покрывая соками его губы. Сама по себе рука скользнула к его голове, сгребла в горсть его волосы, и Хината толкнулась бёдрами навстречу, одновременно вдавливая в себя его лицо. — Ах… О, Саске…  — О боже, — тихо всхлипнула она, когда Итачи, опустив руку, собрал её смазку, потом провёл ребром ладони между ягодиц и осторожно надавил средним пальцем на колечко ануса. Хината застонала — стон больше походил на сдавленное рыдание, — но он не принял это за боль, неспешно погружая и вынимая палец. — Похоже, наша милая, невинная сестричка наслаждается этим, — мурлыкнул Итачи, подстраиваясь под неумолимый ритм Саске. Когда он приподнял её лицо для очередного поцелуя, она отвела взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза, чтобы не видеть в них голода — голода, являющегося отражением её собственного. Закрыв глаза, Хината сосредоточилась на ощущениях. — Я сейчас… — проскулила она, дёрнувшись, и начала сама рвано насаживаться на их пальцы, теряя контроль, и когда они вдруг отстранились, протестующе протянула: — Не-ет… Внезапная потеря их тепла показалась невыносимой. Хината резко распахнула глаза и увидела, что они раздеваются. Лицо мгновенно залил жар, но взгляд против воли заскользил по их телам, отмечая силу мышц, крепкие ноги, напряжённый пресс и широкие плечи. Даже в полумраке она ясно видела тёмные волосы, одинаково резкие черты лица, высокие скулы. И чем дольше её взгляд пожирал это великолепие перед ней, тем сильнее рассеивался туман желаний в голове, по мере того как сходство становилось всё очевиднее. Не было никаких сомнений, что они братья. Братья. А она их сестра. А это их дом, и всего несколькими этажами выше находятся родители. Хината судорожно вздохнула. Реальность происходящего накрыла её, и она инстинктивно отступила на шаг, обхватив себя руками. Они обернулись на звук. Саске нахмурился, а взгляд Итачи опасно потемнел — они заметили её напряжённую, защитную позу. Конечно, они узнали выражение в её умоляющем взгляде. Она восставала против самой себя, борясь с ними, пытаясь вписаться в систему, подстроить разум и тело под нормы общества, отчаянно стараясь стать идеальной дочерью для их родителей — и им это не нравилось. Хината почувствовала их раздражение и решимость, когда они двинулись к ней. — Подождите… — вырвалось у неё, но Итачи уже стягивал с неё сорочку, а Саске увлекал вниз, на матрас, заткнув ей рот глубоким поцелуем. Хинате хотелось кричать и плакать. Мысли путались, тело отзывалось слишком остро, а желания сталкивались с запретами. Она горела, мучительно нуждаясь в том, от чего её разумная часть билась в агонии. — Не думай, Хината, — прошептал Итачи ей в шею и поцеловал её плечи. — Просто чувствуй. Хината хотела бы быть сильнее. Хотела бы научиться говорить «нет». Но собственное тело раз ра разом предавало её. Они умели разжечь в ней желание. Одно движение, одно затянувшееся прикосновение — и она была готова позволить им всё. Даже взять её здесь, в этом доме, на этой кровати, надругавшись  над последними невинными воспоминаниями детства. Тихо всхлипнув, она подалась вперёд и углубила поцелуй с Саске, который с каждой секундой становился всё развязнее. Он подтянул её ближе, зажав между собой и Итачи, и Хината ахнула, уперевшись ладонями в его широкую грудь и ощутив под пальцами напряжённые мышцы. Саске прошёлся руками по её ногам, по бёдрам, и их тепло развеяло последние сомнения. Хината сорвалась — позволила телу и разуму утонуть в тёмном, притягательном мире, где не существовало правил и приличий. — Хината, — прошептал Итачи. Его голос пустил вдоль позвоночника дрожь, а когда он обхватил ей грудь и сжал между пальцами соски, она застонала и выгнулась, теряя опору. Саске обхватил рукой член и провёл им вдоль её складок, размазав по головке вязкую смазку. Хината задержала дыхание, когда Итачи крепко стиснул ей бёдра, приподнял и начал опускать на подрагивающий член брата — неспешно, миллиметр за миллиметром. — Ах… — вырвалось у неё, когда она приняла его целиком. Это вызвало такой шквал ощущений, жгучих, изысканных, что Хината распахнула рот в беззвучном крике и сама начала насаживаться на член Саске, млея от рук Итачи, восхитительно сжимающих, гладящих, потирающих соски и мягкую грудь. — Я никогда не смогу привыкнуть к этому, — сдавленно прошипел Саске, плавно входя в неё на всю длину. — Пожалуйста… — донёсся до Хинаты собственный хриплый голос. — Ещё… — застонала она, когда Саске вдруг остановился, сжав пальцы на её бёдрах. Она была до предела возбуждена и слишком чувствительна, и оттого мучительно остро отзывалась на каждое прикосновение Итачи к груди. — Готова, Хината? — наконец прекратив эту сладкую пытку, спросил Итачи, на пробу проводя головкой вдоль ягодиц. — Да… — шепотом выдохнула она, и ладонь на её плече мягко надавила. От этого движения она глубже опустилась на Саске, что вырвало из её груди очередной стон. Губы Итачи огненной дорожкой прошлись по задней стороне её шеи, а потом он развёл ей ягодицы и приставил головку к анусу. — Расслабься, Хината, — хрипло произнёс он. — Я не хочу причинить тебе боль. — Итачи… — шепнула она, когда он начал входить, медленно растягивая её. Его член казался огромным — горячим и тяжёлым, настолько большим, что она испугалась, сможет ли вместить их обоих, несмотря на то, что они делали это далеко не впервые. — Ты такая тесная, — простонал он, погрузившись до упора, и шквал мурашек прошёл по её телу, как электрический разряд, оплавив нервные окончания. Хината вскрикнула, стоило Саске приподнять и снова опустить её, уже на обоих разом. — Блять, — выдохнули они синхронно, когда она приняла их полностью. — О боже… — Они ритмично толкнулись в неё, наполняя до предела. Потом Саске вышел, но тут же, не теряя время, её растянул Итачи. И это было великолепно. Они горели так сильно, что она горела вместе с ними. Они задали ритм — один выходил, другой входил, снова и снова. Хината стонала, вцепившись в плечи Саске; тело требовало бóльшего, хотело их обоих и всего, что они были готовы отдать, и отвергало любые преграды между ними — особенно правила и реальность вне этой комнаты. — Тебе ведь это нравится, — пророкотал Итачи. — Тебе нравится до потери чувств принимать наши члены. Он снова толкнулся в неё, и её стоны и сбивчивое дыхание сказали ему больше любых слов. — А то, что это запретно, только сильнее тебя возбуждает. Это было правдой — очевидной, выставленной напоказ. И Хинате некуда было спрятаться, так же как и её телу, распяленному между ними. — Я… ох… — Она вся течёт, — прохрипел Саске, двигаясь всё жёстче. — Я чувствую. — Ты создана для нас, — яростным шёпотом выдохнул Итачи. Огладил ладонями её вспотевшие бока, потом крепко обхватил полушария груди и сжал, словно в доказательство своих следующих слов. — И мы не отпустим тебя. Никогда. Кровать жалобно скрипела и тоже стонала под их напором. Хината попыталась предупредить: — Мы… нам нужно быть… Но их движения стали только быстрее, беспощаднее, и дальше разум и речевой аппарат отказали своей хозяйке. Братья брали её и раньше. Но так — никогда. — Не волнуйся, Хината, — сквозь зубы прошипел Саске, вбиваясь в неё с такой силой, что она почти отскакивала от него. — Сегодня наша цель — сломать кровать и… тебя. — Он сжал её бёдра, удержав на месте, и снова толкнулся вперёд, словно подчёркивая сказанное. Их кожа блестела от пота, но это меркло рядом с тем, насколько мокрой была сама Хината: она действительно текла, её соки пачкали их тела и простыни, и каждый толчок отзывался в комнате громким, бесстыдным звуком. Она кончила через считанные минуты, судорожно сжалась на их членах, неукротимо дрожа, забыв саму себя под лавиной мощного оргазма. Но они не остановились на этом. Они замедлялись и ускорялись, удерживали её на грани, пока она не начала рыдать и извиваться, цепляясь за них, но даже тогда они продолжили ритмично вколачивать в неё свои члены, не реагируя на слабые мольбы. Хината потерялась в каком-то диком, безумном мире рук, губ, языков и насыщения, грозившем сжечь дотла. Это казалось вечностью, гипнотической и прекрасной, с которой не хотелось расставаться, но наконец она снова оказалась на краю и сорвалась вниз, забилась между их разгорячёнными телами. Они удвоили усилия и вбивались в Хинату, как изголодавшиеся по сексу звери; все трое хрипели и тяжело дышали от напряжения. Наконец Саске замер и с гортанным стоном излился в неё; следом у уха раздался сдавленный вдох Итачи — и он тоже кончил. Позже они уснули, так и не выпустив её из плена своих рук. Саске положил голову ей на грудь, Итачи уткнулся лицом в шею. Но к Хинате сон не шёл. Ночь стояла тихая. Не было ни бури, ни молний. Чудовище больше не придёт — ни сегодня, ни когда-либо ещё. Она больше не боялась твари из темноты. Потому что не было ничего более чудовищного и уродливого, чем предать доверие, оказанное ей приёмными родителями. Ничего более жестокого, чем отнять у них любимых сыновей и погубить их. Ничего более порочного, чем прожить жизнь в плотском грехе.