Рассвет

Несмотря на возникшие трудности с Вэй Усянем в первый же день, когда он пришел в сознание, Лань Ванцзы все еще надеялся, что в следующий раз, когда это произойдет, он будет вести себя по-другому. Лань Ванцзы должен был позаботиться о том, чтобы Вэй Усянь понял, что происходит, и как тот оказался с ними. Он хотел сказать ему то же самое, что пытался сказать ему Лань Сичэнь: что не было никакой причины бояться, никто больше не поднимет на него руку, и они просто пытались ему помочь. Он был уверен, что если бы у него была возможность все объяснить, то возможно Вэй Усянь бы успокоился и не реагировал бы на них так бурно. Однако эта надежда довольно быстро угасла, когда Лань Ванцзы осознал, насколько сильно повлияли на него Вэни. Конечно, он не знал всей истории, надеясь, что Вэй Усянь когда-нибудь сам захочет рассказать ему об этом, и пока он мог только строить догадки. Вэй Усянь позволял им осматривать себя только тогда, когда находился под воздействием наркотика, который Вэнь Цин вливала ему через рот. Опиум притуплял боль и делал его достаточно податливым, чтобы лекарь могла осмотреть его и сменить повязки на его ранах, не опасаясь, что ее ударят. К тому же они усыпляли его, чтобы приступы паники не напрягали его итак ослабевшее сердце. Однако они не могли держать его в таком состоянии постоянно, рискуя пристрастить его к опиуму, и создав новую проблему. Всякий раз, когда кто-нибудь входил в комнату, будь то один человек или все трое сразу, Вэй Усянь начинал хныкать, а если кто-нибудь осмеливался сделать шаг к нему, он немедленно начинал кричать, как испуганная собака, прикрыв голову и съежившись в углу кровати. Одеяло обычно спадало с него, оставляя его голым и позволяя увидеть каждый бугорок его позвоночника, костлявые ребра и жалкую худобу его конечностей. Он был таким худым, что даже на лице не было никаких следов жира, а с его коротко постриженными волосами это стало еще более очевидным. Поскольку он был так истощен, то было заметно, как сильно он дрожал от холода и страха. Тонкие волоски появлялись на его коже в жалкой попытке его тела согреться, и это было еще одним признаком того, что он был голоден. Когда кто-нибудь приносил ему поднос с едой, Вэй Усянь следил за каждым его движением с широко открытыми глазами, не смея даже моргнуть, и чтобы свести его стресс к минимуму, тот, кто приносил ему еду, оставлял ее в центре комнаты на полу, чтобы не подходить к нему слишком близко. В большинстве случаев они даже не говорили ему ничего и не смотрели ему в глаза, чтобы не подать никаких признаков того, что они могут внезапно напасть на него. Однако когда кто-нибудь возвращался через час, чтобы забрать поднос, еда и вода оставались в том же виде, какими они оставлялись на месте. Сначала они даже подумали, что Вэй Усянь возможно просто не хотел есть то, что они ему приносили, хотя их выбор был ограничен, ведь они могли давать ему только ту пищу, которая была достаточно нежной для его желудка. К тому же никто никогда не видел, чтобы Вэй Усянь спал. Тот, кто находился в его истощенном состоянии, должен был постоянно спать, но все же, когда кто-нибудь приходил, он всегда бодрствовал, независимо от того было ли это в час дня или в час ночи. Вэй Усянь всегда смотрел на них с широко открытыми глазами от ужаса, провожая их взглядом, куда бы они ни пошли. Это было душераздирающе. Он был так взвинчен, что казалось, не мог достаточно расслабиться, чтобы уснуть. Вэй Усянь спал только тогда, когда тело заставляло его спать, вырубая на несколько минут. Иногда кто-нибудь из Ланей или Вэнь Цин находили его без сознания, но все еще сидящим на кровати, прислонившись головой к стене. Тогда он просыпался от звука их прибытия и начинал паниковать из-за того, что позволил себе быть уязвимым даже минуту. Любой здравомыслящий человек понимал, что долго так продолжаться не может. Отчасти причиной столь частых обмороков Вэй Усяня был тот факт, что он ничего не пил. Его моча стала коричневой, как грязь, а его почки ужасно болели, когда он двигался, и поскольку у него не было сил, чтобы встать и пойти в уборную, к сожалению, все закончилось тем, что он испачкал простыни там, где сидел, и даже не осознал, что сделал это. Более того, за все время у него не было движения кишечника, и Вэнь Цин предположила, что это было либо потому, что он ничего не ел, либо не позволял себе достаточно расслабиться, чтобы выполнить такой акт, и таким образом делал себе только хуже. - Если он продолжит в том же духе, то перечеркнет всю тяжелую работу, которую мы проделали, чтобы продвинуться так далеко, - пожаловалась Вэнь Цин братьям Лань однажды вечером. – Он снова впадет в кому, и я не знаю, сможем ли мы ему помочь на этот раз. Его раны перестали заживать, и если мы ничего не придумаем, он умрет либо от обезвоживания, либо от болезни. - Мы не сможем заставить его забыть о страхе, - сказал Лань Сичэнь. – Верность, полученная через доброту, всегда сильнее, чем верность, полученная через страх, но уроки, которые человек получает через страх, никогда не забываются, сколько бы времени не прошло. И, к сожалению, чтобы заставить молодого господина Вэя забыть все, чему его научили Вэни, потребуется больше времени, чем у него есть. Эти слова не выходили из головы Лань Ванцзы весь день. То, что они делали сейчас, ни к чему не приводило, значит определенно пришло время, чтобы попробовать что-нибудь другое. Он должен был каким-то образом побороть страх Вэй Усяня, установив с ним узы доверия, ведь на кону стояла его жизнь. «Но как же это сделать?» Лань Ванцзы был сильным заклинателем и справлялся хорошо почти со всем, но он не владел магией, чтобы заставить кого-то, кто боялся собственной тени и подвергался насилию со стороны людей всю свою жизнь, поверить в него в одночасье. Поздно вечером, когда уже давно наступил комендантский час, он сел на край кровати и потер виски, поймав себя на мысли, что никогда прежде не оставался после комендантского часа, пока не встретил Вэй Усяня. Он рассудил, что время имело решающее значение, поэтому он не должен был спать. И все же, сколько бы он ни сидел и не размышлял над этой проблемой, он никак не мог найти решение. «Разве это не случалось ранее, когда я впервые столкнулся с Вэй Усянем? – задумался Лань Ванцзи. – Да, именно так!» Во время их первой встречи он пригласил слугу Вэней поесть с ними, но тот и тогда отказался есть, хотя был явно голоден. Вэй Усянь должно быть был таким же голодным, как и сейчас. Он был напуган, находясь перед Вэнь Жоханем и его сыном, а также другими незнакомцами, которых он не знал. «Так что же заставило его есть?» Второй Нефрит клана Лань снова прокрутил в голове тот сценарий. Вэй Усянь не хотел есть, но потом вдруг набросился на еду, словно это была его последняя трапеза, после того, как он сказал ему, что тот может поесть. Это было единственным различием между тем временем и сейчас. «Неужели все, что ему нужно – это разрешение поесть?» - подумал Лань Ванцзы, и в неверии покачал головой, ведь это было слишком просто. Но это было все, что он смог придумать, и это было то, что он еще не пробовал. Пробравшись на кухню, он приготовил еду, которую порекомендовала Вэнь Цин для лечения их пациента. Он измельчил вареный рис, превратив его в кашу, и налил куриного бульона. Решив, что чай может оказаться слишком крепким для желудка молодого человека, он налил в чашу простой воды. Хотя было заманчиво приготовить ему побольше еды, чтобы Вэй Усянь смог набрать вес как можно быстрее, но его желудок не привык к тому, что в нем была пища, которую нужно было обрабатывать, и скорее всего, отнесется к перегрузу пищей, как к яду, и в лучшем случае заставит его чувствовать себя плохо, а в худшем – убьет его. Еда не выглядела аппетитно, но для того, кто умирал с голоду, это было настоящим пиром, и теперь он молился, чтобы Вэй Усянь действительно съел ее. Лань Ванцзы бесшумно вернулся в цзинши и, подойдя к двери своего пациента, слегка постучал в нее, чтобы не слишком удивить его. Тем не менее, он услышал, как быстро зашуршали простыни и Вэй Усянь всхлипнул. На мгновение он испугался, что молодой человек снова начнет кричать, но тот больше не издавал никаких звуков, и Лань Ванцзы осмелился войти. Естественно, Вэй Усянь все еще сидел в углу кровати, прижав колени к груди и не моргая уставился на младшего Ланя. В темноте это зрелище казалось жутким. Решив, что ему не следует затягивать с этим, чтобы у Вэй Усяня не было стресса, Лань Ванцзы, словно дух, бесшумно прошел в середину комнаты, и поставил поднос на пол. Он создал негромкий стук, когда поднос соприкоснулся с деревянным полом, а затем, избегая взгляда Вэй Усяня, сделал шаг назад от подноса. - Поешьте. У вас есть мое разрешение, - заявил он, а затем добавил: - Вэни ничего не смогут вам здесь сделать. Если я говорю, что вы можете поесть, значит, вы можете, и вам ничего не будет за это. Поэтому, пожалуйста...мы очень беспокоимся за вас. Это было больше, чем Лань Ванцзы произнес за несколько дней и по какой-то причине эти слова заставили его устать, словно он пробежал много миль без отдыха. Возможно, он чувствовал себя так, потому что это были слова, которые он хотел произнести с тех самых пор, как Вэй Усянь очнулся, и когда, наконец, он сказал их, то ощутил долгожданное облегчение, и это было несколько утомительным. Теперь он надеялся, что Вэй Усянь обдумает то, что он сказал. Когда Лань Ванцзы вернулся в свою комнату, у него появилась еще одна мысль. Возможно, что тишина была также причиной, по которой Вэй Усянь так волновался. В незнакомой обстановке его воображение могло воспринимать каждый звук как угрозу, поэтому он решил, что заменит все угрожающие звуки на более приятные. Слишком возбужденный, чтобы уснуть и благодарный за то, что цзинши был несколько изолирован от других домов в клане, Лань Ванцзы зажег благовония сандалового дерева в своей комнате, от которых у него закружилась голова. Они всегда действовали на него успокаивающе, и он верил, что то же самое будет и с Вэй Усянем. Затем он достал свой гуцинь, надеясь, что утром в его дверь гневно не постучат за то, что он нарушил спокойствие ночи и начал играть. В то же время в другой комнате мысли Вэй Усяня были в смятении, когда он в очередной раз смотрел на соблазнительные тарелки с едой. С каждым днем ему все труднее было сопротивляться их запахам, которые искушали его, обещая облегчить боль в животе и слабость в конечностях. «Все, что мне нужно сделать – слезть с кровати и взять тарелки...» - подумал он, но покачал головой. Уже несколько дней ему приносили еду, но никогда не говорили, что он мог поесть, а Вэни с самого детства внушили ему, что значит «беспрекословное поведение». Родителей Вэй Усянь потерял, когда еще был совсем маленьким, и их не помнил. Когда Вэни забрали его с улиц, они положили перед ним что-то сладкое, и он потянулся за угощением, желая его съесть. Но в тот момент его ударили по спине бамбуковой палкой, заставив кричать и плакать. На следующий день они снова подали Вэй Усяню сладкое, но на этот раз он не потянулся за ним. И только, когда ему сказали взять его, он сделал это. В тот день он понял, что никогда ни должен был ничего есть без разрешения. Даже если перед ним стояла еда, а он провел несколько дней без нее. Он всегда должен был быть послушным и не подвергать сомнению приказы Вэней. Но теперь пришел тот, кого звали Лань Ванцзы, чье имя он услышал от двух других, которые часто заходили в его комнату. Он был тем, кто ранее приглашал его поесть с ним, тем самым втянув его в неприятности с Вэнями, потому что он не должен был есть без разрешения кого-либо, кроме своих хозяев. Это по его вине они так сильно поранили его, заперли в том жутком подвале и сделали те ужасные вещи. Вэнь Чао сказал, что это было его виной, значит, он был прав. С другой стороны, Вэнь Чао также сказал, что никому нет дела до него, и никто не придет, чтобы спасти его из того подвала. Тем не менее, он был здесь, явно не в подвале, где люди пытались лечить его раны и каждый день приносили ему еду. Даже, когда он не прикасался к ней, они не сдавались и продолжали приносить поднос с тарелками. Вэй Усянь задрожал, ведь Вэнь Чао сказал, что во всем был виноват второй господин Лань, который специально разрешил ему поесть, чтобы после увидеть его страдания. «Но...может все было не так? В конце концов, он был из другого клана. Так зачем же ему видеть мои страдания, если он даже не знал меня? - размышлял Вэй Усянь. - Более того, зачем ему понадобилось проводить так много времени в обществе слуги? Разве это не повредило его репутации? Люди из Высшего общества не проводят свое драгоценное свободное время с такими низкородными, как я, и уж тем более не получают от этого удовольствие». Все же умиротворенное выражение на лице Лань Ванцзы не казалось фальшивым. Вэй Усянь обычно мог читать людей, чтобы понять, когда он раздражал или злил кого-то, а также какие люди были дружелюбными, а каких ему следует избегать. Лань Ванцзи не был похож на человека, который проявлял много эмоций. Он казался серьезным человеком, который не любил веселиться. «Может он действительно хотел меня накормить и желал провести со мной время? - подумал Вэй Усянь. – Он только что сказал, что Вэни ничего не смогут мне сделать, и что...все беспокоились обо мне. Какая бессмыслица! Он, должно быть, лгал, чтобы я совершил какую-нибудь ошибку, чтобы потом побить меня. Ведь все люди такие!» Но Вэни уже ошиблись, когда сказали, что никто не придет его спасти. Может они ошиблись и в том, что мир был полон злых людей? В детстве он часто слышал истории о героях и добрых людях, которые спасали других, ничего не прося взамен. Он всегда считал, что такие хорошие люди существуют только в сказках. А люди, которые были здесь, прижимали его к кровати, вливали ему в горло что-то, заставляя его заснуть и делали то, что причиняло боль...но с тех пор, как они начали делать эти вещи, боль в его теле начала уменьшаться. «Может они действительно пытались мне помочь? Или они просто получали какое-то странное удовольствие от того, что я кричал?» - пронеслось в его голове. Вэй Усянь застонал и схватил себя за голову, не зная, во что ему нужно было верить. Терзаемый в нерешительности, он так и не двинулся к еде, хотя ее восхитительный аромат сводил его с ума. «Я получил разрешение, но не от Вэней, и хотя их не было здесь, но вдруг они появятся?» - промелькнуло в его голове. Он не знал, что делать, но понимал, что становился все слабее с каждым днем, и если не примет решение в ближайшее время, то снова вернется на то заснеженное поле и в этот раз не был уверен, что сможет достичь города. «Что же сильнее: желание жить или страх быть раненным?» - задумался Вэй Усянь. Он вытащил себя из лап смерти, потому что хотел увидеть, не ждет ли его лучшая жизнь за пределами клана Цишань Вэнь? Он хотел осуществить свою несбыточную мечту о том, чтобы к нему прикасались без боли, говорили с ним без крика, и он мог бы использовать свой голос для разговоров, а не крика. «Я ничего не смогу сделать из этого, если буду мертв». Тем не менее, мускулы Вэй Усяня были жесткими и напряженными от страха, ведь он думал, что его побьют, если он поест. Но затем случилось нечто странное – из соседней комнаты стал доноситься чудесный мускусный аромат, которого он никогда ранее не ощущал. Благовония у Вэней всегда были острыми, предназначенными для того, чтобы взбодрить и наполнить энергией своих гостей. Этот аромат был опьяняющим и теплым, он успокаивал и заставлял спать. Вскоре он начал убаюкивать Вэй Усяня, манящий аромат расслабил его мышцы и успокоил бешеное биение сердца. Более того, сразу же после того, как запах благовоний начал проникать в его комнату, Вэй Усянь услышал звуки музыки. Он вздрогнул, когда прозвучали первые несколько нот, но затем, когда мелодия продолжилась, он снова начал расслабляться. Он время от времени слышал, как в клане Вэнь играли на гуцине, но только мимоходом, ему редко позволяли просто сидеть и наслаждаться музыкой, обычно он был слишком занят обслуживанием гостей. Он также слышал, что клан Гусу Лань был известен тем, что использовал музыку для борьбы с врагами. Однако казалось, что эта способность перешла в игру просто для развлечений. Какую бы музыку в клане Вэнь не играли на гуцине, она даже не могла сравниться с тем, что звучало рядом с ним. Вэй Усянь прикрыл рот рукой, чувствуя, как слезы стали щипать его глаза. Мелодия была такой захватывающей и безмятежной, она вибрировала в его крови и костях. Он понятия не имел, почему был так взволнован музыкой, но возможно она поразила его в тот момент, когда он чувствовал себя таким уязвимым и хотел отвлечься от своих лихорадочных мыслей. И когда он посмотрел в окно, где высоко стояла Луна и светили звезды, впервые за много лет он почувствовал, как на него накатывает что-то вроде спокойствия и умиротворения. Мелодия дала ему возможность сосредоточиться на чем-то другом, вытащив его из собственных мыслей. «Если Лань Ванцзы играет в соседней комнате, то он не сможет в ближайшее время прийти, чтобы накричать на меня за то, что я поел. К тому же, если я буду достаточно тих, то смогу оттянуть избиение до того момента, когда еда уже будет в основном переварена», – рассудил Вэй Усянь. Поэтому так тихо и осторожно, как только мог, он впервые за несколько дней вытащил свое больное тело из свернутого положения и пополз по кровати. Сделав паузу, он развернулся так, чтобы его ноги коснулись пола, и попытался встать. Однако он сразу же понял, что это было невозможно. Его мускулы были настолько истощены, что у него не было никаких сил, чтобы стоять, и его колени подогнулись в ту же секунду, когда он попытался заставить их удерживать свой вес. Он ухватился за кровать, чтобы не упасть и опустился на пол. Для Вэй Усяня в этом не было ничего необычного. В его жизни было много моментов, когда он был слишком слаб или испытывал слишком сильную боль, чтобы ходить. Поэтому он пополз по полу к подносу, время от времени оглядываясь на дверь, чтобы убедиться, что музыка все еще играла, и обитатель другой комнаты не заметил его. Подойдя к подносу, он все еще колебался, давая себе последний шанс отступить. Но когда он завис над ним, теплые запахи риса и куриного бульона наполнили все его чувства, внезапно сделав его слепым к своему собственному окружению, поскольку непреодолимый голод позволял ему сосредоточиться только на подносе. Больше не заботясь о том, будет ли ему больно или нет, он схватил тарелки и отчаянно проглотил мягкий рис и бульон. Слезы жгли его глаза от того, насколько хороши они были на вкус. Даже, когда он опустошил тарелки, он зачерпнул то, что осталось пальцем, не желая оставлять ни единой капли. Затем он потянулся за водой, и также выпил все за один раз, не беспокоясь о таких пустяках как дыхание в своей безумной потребности наполнить живот и утолить жажду. Когда он закончил, на подносе не осталось ни зернышка риса, ни капли воды. Он хотел чего-нибудь еще, но понял, что не должен был испытывать судьбу. Он быстро вернулся к кровати, подтянулся и снова забился в угол, обхватив руками колени и став смотреть в окно. Время шло, рис медленно оседал, успокаивая постоянную боль. Это было странное, удивительное чувство – хоть раз в жизни не испытывать ни голода, ни жажды. Удовлетворение этих двух чувств еще больше расслабило его. Он понимал, что не должен был так легко успокаиваться, но ничего не мог с собой поделать. Музыка все еще играла в другой комнате, создавая умиротворяющую атмосферу. Без его согласия его голова легла на колени, и он слегка прислонился к стене. Его светлые глаза сосредоточились на пейзаже за окном в отражении бледного света Луны. Музыка продолжала играть по соседству, а благовония - гореть, заставляя его мысли слиться воедино, а веки стать тяжелыми. Он глубоко вдохнул и сел, потирая глаза, ведь не должен был засыпать. Он не хотел проснуться от того, что кто-то бьет его, ведь это случалось с ним слишком часто, и это было ужасно страшным. Здесь он не позволит этому произойти. Какое бы наказание они ему ни назначили – он будет готов к нему. И все же по мере того, как ночь шла к концу, музыка продолжала звучать, а сандаловое дерево наполнять его легкие и голову, заставляя чувствовать себя вялым. Голова Вэй Усяня снова начала кивать, пока он не прислонился спиной к стене, и его глаза стали закрываться. Он снова попытался бороться с усталостью, но многие дни без сна сказали ему, что это будет битва, которую он не сможет выиграть, и его светлые глаза, наконец, закрылись. Вскоре после этого, музыка на гуцине прекратилась. Лань Ванцзы тоже почувствовал себя измученным, а его пальцы болели от такой непрерывной игры. Когда он остановился, то заметил, что в цзинши по-прежнему было тихо, и задался вопросом, добился ли он успеха? Медленно поднявшись, и не обращая внимания, что ноги почти ничего не чувствовали от долгого сидения, он хромая подошел к дверному проему и с любопытством заглянул внутрь. К своему величайшему изумлению, Лань Ванцзи заметил, что поднос был пуст, рис, бульон и вода исчезли, а Вэй Усянь спал. Конечно, ему было не очень удобно сидеть прямо, прислонившись к стене, и подойдя ближе, Лань Ванцзи увидел, что его мышцы были все еще напряжены, как у кролика, готовящегося к прыжку в любой момент. Его дыхание было также довольно поверхностным, что указывало на то, что его сон был не очень глубоким и, вероятно, он снова проснется через час. Это был не тот сон, в котором он нуждался, но лучше, чем ничего. И тот факт, что он, наконец, съел то, что ему оставили – был огромным шагом в правильном направлении. Стараясь быть как можно тише, Лань Ванцзы поднял одно из одеял, которое было сброшено с кровати во время одного из приступов паники Вэй Усяня, и легонько накрыл его сверху до самой шеи. Он надеялся, что если ему будет тепло, то он еще немного поспит. Вэй Усянь не пошевелился, а только дернулся, когда одеяло коснулось его кожи, но мгновение спустя снова успокоился. Лань Ванцзы на несколько секунд позволил своему взгляду задержаться на болезненном лице молодого человека, прежде чем вернуться в свою комнату. Он был прав: несмотря ни на что, Вэй Усянь еще не был готов сдаться.