Хрупкий

Покроется небо пылинками звезд И выгнутся ветки упруго Тебя я услышу за тысячу верст Мы эхо, мы эхо Мы долгое эхо друг друга Мы эхо, мы эхо Мы долгое эхо друг друга

Ярко алый букет роз стоял словно не к месту на небольшой тумбочке около больничной койки. Стоял, сильно и пахуче вонял — приятно, безусловно, но именно что вонял, а не пах. Сладостный вкус, едва едва тонкий и ощутимый словно бы при насморке, когда слизистая ничего не может толком разобрать, не мешался и не сочетался, совершенно точно не сочетался с стерильным запахом больницы. Потому что в больнице пахло едко и резко, пахло чистотой, разило и раздражало нос, доставая словно до самых кишок, горьким спиртом. Совсем тонко ещё фонило кровью и чистым постельным бельём — свежим, скрипучим, только только постиранным. На котором правда уже было множество мелких, не багровых, а «нежно» розоватых пятен кровь. Кругленьких, небольших, но видных. Серёжа их словно бы стеснялся, рукой прикрывал, натягивая нитки трубочек от капельницы слегка. Будто Диме было дело до того, что бельё испачкано. Будто бы он беспокоился о том, что на больничной койке простынь не до скрипа идеальна. Диме было дело лишь до того каким взглядом парень смотрел на розы. А он смотрел таким тусклым, блëклым и будто бы едва виноватым взором. Всё ещё живым, конечно живым, казалось бы даже таким же как раньше взглядом. Хах, ну да, актёр... Конечно его лицо будет таким же, как и до того, конечно он мастерски покажет прежнюю маску. Но всё же глаза его выдали. Подделать глаза слишком трудно, скрыть в них какое-то свое реальное и большое переживание — ещё сложнее. У Серёжи во взгляде словно ещё вчера две яркие звёздочки сияли. А сегодня одна погасла. И Диме хотелось взывать и порвать на себе кожу от этого взгляда. Настолько это было... Даже не больно. Пусто. Как дырка посреди груди. Чёрная, большая, с неровными концами. Когда, с этой дырой посреди тела, вроде и можешь стоять, ноги держат, но извечно шатает и в ушах звенит. Словно подвесили тебя и не понятно: жив ты или мертв. Так это ощущалось. Подвешено, непонятно, что самое ужасное — ледяняще страшно. Такого было сидеть в палате рядом с двадцатипятилетним парнишкой, что буквально горел здоровьем ещё вчера, а сейчас находится на кровати в момент осознания страшного диагноза. Так приходило понимание: миг — понятие растяжимое. Потому, что миг — это ведь секунда, даже меньше. Быстрый отрезок времени, который как выстрел поражает насквозь, оставляя за собой лишь ноющее ранение от пролетевшей насквозь пули. Дима был не согласен, для Димы мигом прошёл один день. Один день назад всё было хорошо. И хорошо — не притворно и не надумано, всё было в действительности хорошо, даже счастливо. Но прошёл миг и Серёжа попал в больницу. И всё это... Так неправильно. Оно всегда наверняка ощущается так не правильно. Мол, нет, как так, просто ведь не может быть так, чтобы это произошло, чтобы это было правдой. Чтобы это было реальностью, настоящей и сейчашней реальностью в которой они живут. Но, увы, оно было реальностью. И розы рядом с кроватью, и простынь с пятнами крови, и Серëжин взгляд без одной звëздочки и Дима. Просто Дима, сидящий рядом с постелью Горошко.

***

Серёжа смотрел на него нежными и совсем иными глазами с самого начала. Скрывал, долго и упорно скрывал, прятал за руками и очками, отворачивал от него голову. А если не мог, в те моменты когда Дима сам на него смотрел, искал глазами глаза, глядел будто бы сквозь, незаинтересовано совершенно никак, взирал выше. Не давал рассмотреть вдоволь свои зелёные глазки, просто не позволял. Но Чеботарёв всё равно видел. Во время съëмок Серёже приходилось смотреть на него, приходилось глядеть глаза в глаза. И пускай линзы мешали, но Диме позволялось рассмотреть хотя бы его веки, брови и вечно трясущиеся толком не видные ресницы. Было красиво. Но Серёжа сбивался с толку, теряясь в ощущениях, стоило выйти из кадра, сбегал куда подальше лишь бы не показываться и лишь бы просто не видеть. Да, Горошко был восхищëн, а после и влюблён и Дима, конечно это знал. Знали кажется все, кроме самого парня. Тихон гыгыкал, видя их рядом, нелепо подталкивал то его, то Горошко в бок, многозначительно играл бровями. Серёжа злился, фыркал и спешил скрыться за очками, Дима лишь закатывал глаза и к Серёже поворачивался, пытаясь будто свести его раздражение на нет. В итоге лишь сильнее его подогревая, как всегда. Принося хотя даже не столько раздражение, сколько страх перед раскрытием. Серёжа понимал, что палится, но говорить напрямую... Нет, страшнее этого нет. — Ходите друг за другом, — бухтел Тихон, сидя на его кухне. — гуськом. Не надоело ещё взгляд-то такой ловить на себе постоянно, Дим? Сожрать же может, не посмотрит, что привязан даже. Дима отмахивался: перегорит. Поверить в то, что юный талант, который в глазах всех сиял, который поистине был талантлив, трудолюбив и хорош как человек, что это драйвовое «молодо-зелено» полюбит именно его и захочет быть с ним, строить серьёзные отношения... Чеботарёв не выглядел и не выглядит как человек, который готов переспать через день после знакомства. Не отрицает подобного, но его бэкграунд совершенно иной. При этом хорошо читается и Серёжа конечно это видел. Но всё равно хотел как-то с ним сблизиться, быть вместе, быть рядом, хотел поделиться любовью. Чтобы Дима увидел, чтобы Дима принял и разделил. Слова мужчины «перегорит» с каждым днём, с каждым взглядом, с каждым матом сквозь зубы и с каждым дрожащим после взаимодействия вздохом, становились всё менее реальными. Понимание того, что не «перегорит» налетело тоже не сразу, постепенно Чеботарёв начал понимать, что «чему быть, того не миновать». Но был ли он против этого, готов ли был вступить в эти отношения о которых так грезел Горошко? И да, и нет. С одной стороны было ясно понятно, что парень влюбился по уши, готов хоть на край света и далее, далее, далее. С другой же стороны сам Дмитрий был бы не против хотя бы попробовать — никаких стопов в его понимании не было. Разница в возрасте не такая большая, десятка лет, да и Серёжа всегда казался вполне разумным молодым человеком, который сам для себя всё определяет. Дима бы не стал для него нянькой. Но что-то внутри мужчины всё же сидело, некое невидимое зерно сомнения. Он пытался понять откуда оно, кто его посадил — сам Дмитрий или же Горошко? Но всё тщетно. В голове просто не складывалась полная картина, решение задачи не приходило на ум, всё плыло и не определялось из-за того. Возможно тогда в его голове всё решал страх признания, быть может что-то ещё. В какой-то момент Дима начал замечать за собой то, что смотрит на Горошко в ответ и думает о нём если не постоянно, то очень часто. Голова рисовала образ Горошко рядом: на собственной кухне с утра; на балконе, курящим; у окон вечерами, разглядывающим ночную Москву; даже рядом в кровати. И от мыслей этих было приятно, хорошо. Но по-прежнему зерно внутри Чеботарёва лишь росло, превращаясь медленно, но верно в какой-то цветок. Серёжа сорвал его резко, одним днём. В этом весь он. — Я тебя люблю, — просто произнёс он прямо перед его лицом, когда на площадке никого не было. Посреди стояли какие-то декорации, шёл пар от дым машины, вдалеке переругивались люди. Кажется, Трофим ругался на кого-то опять. Или Артём... Дима застыл, занеся ногу над ступенькой, ведущей в его гримеровочный вагончик. Глаза сизо уставились вперёд, на надпись на двери «Олег Волков — Дмитрий Чеботарёв». Он конечно обернулся, как после такого не обернуться. Посмотрел в глаза. Серёжа силился с собой, но наконец не прятал их. Чеботарёв заворожено выдохнул. В голове внятного ответа не было, лишь нечто глупое, которое должно быть говорят в комедиях на такое признание — «это вы мне?». Горошко же стоял не много поодаль и ждал хоть какой-то реакции, всё тело его при том было напряжено, словно сжато в тисках. — Я должен был сказать раньше, — Серёжа всё же решился сам разорвать ту тишину. Диме искренне хотелось ему за это хлопать, аплодировать стоя, вызывая на бис. — но говорю сейчас. Не требую какой-то бурной реакции, — голос начал печально обрываться, словно Горошко боялся закончить говорить и вновь услышать шум тиши в ответ. — но всё же... Не знаю я короче. ...у Димы в голове всё с того момента смешалось. Серëжины глаза лишь всплывают в голове, более просто ничего, пустота. Кажется, что прошла целая вечность между тем как он сказал «Серёг, я понимаю, но мне нужно...» и тем, как ему позвонил Котков. С вестью. На деле между этими событиями едва ли прошло пару часов. Но у Чеботарёва в голове каша, Серëжины глаза и букет купленных им же красных роз. Зачем он вообще купил красные розы?

***

Наступает момент, когда накал доходит до предела и Серëжин потухший взгляд, что зациклен на букете, становится невыносим. Дима хочет завыть, но чтобы этого не делать он говорит: — Почему ты не сказал? — У меня ранняя стадия. — будто ожидая этого вопроса отвечает Серёжа. Его рука, на вид выглядящая сразу какой то худой и даже маленькой, исколотая иглами капельниц и уколов, тянется к лицу, нервно поправляет волосы. Чеботарёв тянет носом воздух. Он должен быть стойким, он должен говорить об этом. Он не должен бояться. Но пальцы рук легонько подрагивают. Внутри себя мужчина думает о том, что давненько с ним такого не было. Вспоминается вдруг о том, что когда мама умерла и его сестра позвонила ему с этой новостью у него также совсем чуть-чуть дрожали руки. Потом он выпил стакан водки и уснул. Сейчас так сделать он не смеет. — Серёжа. Почему. Горошко моргает так медленно, так долго, его верхнее веко опускается плавно и неспешно, падая правда тяжестью, закрывая глаза. Дима наблюдает за тем, как он моргает и очень много думает. В основном о том, как сделать так, чтобы мысли из головы ушли. — Ранняя стадия, — повторил и повернул голову на подушке, вздохнув. — Мелочь, вроде. — парень замолкает также плавно, как и моргал, замерев в полувздохе. Хотел будто сказать что-то ещё — иное, но побоялся и теперь подбирает иные слова. — Я лечиться начал, почти не ощущал. Кровь шла из носа, но особо то... Ничего не было. Волосы вон даже на месте. Дима молчит, ощущая как грузом его придавливает к земле всё сильнее. Психологически очень тяжело, грузно. Но он старается справиться со всем и лишь тихо тянет носом воздух, прикрыв глаза. — Вчера вот только накрыло. — продолжает Горошко чуть-чуть даже хихикнув. — Перенервничал, может быть. Наверно связано, хотя не знаю. «Дима, он в обморок упал на улице, голову себе разбил. Сейчас в больнице», — вспоминает он то, как быстро говорил ему в трубку Котков, что своими глазами видел, как парню резко стало плохо, как он упал прямо на улице и как его забирала скорая. Брови болезненно сводятся. — Ты думал рассказать мне? — спрашивает мужчина едва выждав паузу. Серёжа шуршит одеялом, мнëт его, тащит на себя почти оголяя ступни. Смотрит куда-то в никуда пустоватым взглядом. Молчит. — Я не думал дальше своего признания. Но... — голос снова падает. Молчание разрезает воздух. Слышно, как парень облизывает губы. — Ранняя стадия. Мелочь. Слишком много мелочи, думает Дима. Она копится, катится и становится огромным комом, который давит на Серёжу. Но парень отчаянно отщипывает от этого кома кусочек, показывает Диме и произносит опять и опять «мелочь». Чеботарёв понимает, что ему безумно страшно. Он... Даже не знает насколько страх может воздействовать на его мозг, если мозг самого мужчины полнится им просто от самого известия. А какого это — осознание, что рак у тебя. В твоём теле. Внутри тебя. Маленькая бомба непонятного заряда, что может взорваться. В любой момент. Это страшно. Чеботарёв смиренно вздыхает. А Серёжа резко и рвано вздыхает. Нервно шуршит головой по подушке, обращая на себя внимание. Мужчина в притык почти смотрит на то, как парень сжимает губы. Абсолютно белые губы. — Дим, сейчас же всё вот только налаживаться начало. И фильм отсняли и в проекты зовут и ты... Тоже, — говорит всё быстро, словно боясь, что словарный запас вдруг кончится. Пытается жестикулировать, но руки как макароны болтаются. — Я думал, что перетерплю как-то. Ради того, что у меня будет. Ради будущего. А теперь. Ха, непонятно будет ли оно вообще. В нос ударяет едким запахом роз, а перед глазами окончательно тухнут все звезды. Слова действуют как спусковой крючок, тот самый миг. Дима опускает ладони на руки Горошко и совсем невесомо сжимает. Он наклоняет голову, сам чуть горбится и смотрит в посеревшее лицо. — Будет. Обязательно будет. Серёжа, ты молодой, у тебя ранняя стадия, ты уже лечишься. Тебе выйти в ремиссию легче лёгкого. — Да. Наверное, — как от назойливой мухи отмахнувшись тянет Горошко. Глаза опять прячет. Чеботарёв понимает: не верит, его слова его ни капельки не вдохновляют. В его глазах огонек постепенно совсем тухнет. Розы почти вянут. А в голове — так желанная пустота, которая играет с ним дурную шутку. Сейчас нужно что-то сказать. Вот сейчас нельзя молчать. Сейчас надо поддержать. Надо быть... — Я буду рядом. Говорит это словно в проброс, как единственно правильное, что было в голове. Правильное и безразмерно честное. Серёжа пару секунд просто раскрывает глаза и не моргает медленно, глядит лишь перед собой. Такой он — заставший, утыканный иглами, худой выглядит как восковая фигурка. Хочется коснуться дабы под пальцами ощутить холод воска. Но Дима всё ещё сжимает руки парня и они тёплые. И от этого в груди что-то наоборот сильнее только заходится, радостнее. — Рядом, — смакует он такое желанное слово. Даже касается пальцами сухих губ, словно на них остатки от этого слова, которые Горошко так не хочет упускать. Он поворачивается в кровати, ведёт одеялом и смотрит на замершего Чеботарёва. Моргает, но быстро. — Со мной? У Димы на губах неожиданно улыбка появляется, он сжимает руки лишь на чуточку сильнее, поглаживает добро, поддерживающе. Серёжа просто наблюдает за ним почти затаив дыхание. — Да. Рядом с тобой. Я не брошу тебя. Миг. Горошко слабо поддаётся вперёд, но Дима уже знает, что надо поддерживать и широко раскрывает руки, продвигаясь ближе. Парень окунается в объятия с ним, буквально проваливается, сжимая худыми пальцами Димину рубашку. Дышит резко, часто, носом щекочет где-то на шее. Дима улыбается и просто гладит парня по спине. Взгляд слегка скашивается на прикроватную тумбу, где всё также стоят ярко алые розы. Так и зачем он их купил?