Дилемма бражника

Пригородный поезд из Чикаго до Вудстока отправлялся рано утром. Утро, в общем-то, было совсем не ранним, но Кристи с этим упорно не соглашалась. Она не любила субботы, и Рэйчел это знала. Потому и пыталась собираться как можно тише. Ноутбук в чехол, чехол в рюкзак. Пара футболок и забрызганная краской толстовка. К матери можно было ехать в любом виде. Это не отец, которого раздражало что угодно, что было куплено не им. Выбрано не им. Отца раздражал ее университет, ее немецкие студенты, спортивные кеды и Беркшир. Пару дней назад она снова поругалась с отцом. На этот раз по телефону. Рэйчел даже бросила трубку первой, ощутив от этого короткое удовлетворение. Оно продлилось несколько секунд, прежде чем привычная Рэйчел вернулась и угрюмо сжала телефон в руках. Это было на нее не похоже. Ругаться с кем-то. Огрызаться. Говорить то, о чем на самом деле думала. И все равно это новое знание о себе было вполне терпимым. В какой-то мере даже неплохим. Ужиться с ним оказалось очень и очень просто. Вчера Кристи сказала, что Рэйчел не идет синий цвет. Но темно-синего было слишком много у Беркшира дома. Шарфы, старая собачья подстилка, набор чашек. Даже зубная щетка, на которую Рэйчел пялилась в туалете, была синей. Ей нравился этот цвет. Нет, не так. Ей нравилось, что этот цвет нравился Беркширу. Она сорвалась на Кристи на это замечание. Сказала, что будет носить то, что ей хочется. Сказала, что ее утомило одеваться так, как нравится кому-то другому. Это было незаслуженно, Рэйчел знала. С Кристи у них все пошло немного криво с момента, как она рассказала Беркширу о Ларри. На самом деле кошка пробежала между ними еще в начале года. Просто никто из них этого не заметил. Никто из них еще не знал — чувствовал, но не знал, — что одно событие в сентябре стало точкой, после которой что-то пошло не так. Рэйчел сложила вещи и проверила билеты. Глянула на сонную Кристи, которая безуспешно пыталась расчесаться перед зеркалом. На часах было девять — почти половина дня для привычного режима Рэйчел. Вот только сегодня она не вставала среди ночи, чтобы пойти на корт. Как и вчера. И всю прошлую неделю после визита к Беркширу. Первые два дня прошли в отрицании. Она не боялась, нет. Ни в коем случае. Она же не трусиха. Но когда Кристи прижала ее к стенке и попыталась разузнать, что за чертовщина с ней происходит, Рэйчел пришлось признаться самой себе, что ей страшно. Что ей противно. Что она не знает, как ей поступать дальше. Она не могла сказать, что Беркшир плотно просочился в ее жизнь. Она не думала о нем больше, чем о его предмете. Не вспоминала под неравномерными струями душа, не размышляла во время тренировок. Беркшир занимал небольшой кирпичик ее жизни, который каким-то немыслимым образом влез под самый фундамент. Казалось, убери его — и все рухнет. Это казалось неправильным. Он не просил ее оставаться после лекций, не искал пересечения за их пределами. Может, он все так же приходил на ночной корт, который теперь пустовал. Рэйчел не знала и знать не хотела. Но если бы ей вдруг вздумалось позвонить ему в дверной звонок одним из вечеров, он бы наверняка открыл и молча пропустил ее внутрь. Она примерно понимала, что это значит. Понимала, как это называется, и само название неприятно горчило на языке. Как и его имя. Как и все, чем он напихивал ее с самой первой встречи. Все мысли, решения, догадки — все, связанное с Беркширом, имело вкус его противных мятных леденцов, табака и пота. Ее тошнило от воспоминаний его квартиры, но она никак не могла заставить себя ненавидеть это. Она не считала, что ей было плохо. И, тем более, она не считала, что ей не понравилось. Это было странным откровением даже для самой себя. Рэйчел как раз пыталась втиснуть бутылку воды в рюкзак, когда у нее тихо завибрировал телефон. Контактная книжка не распознала звонящего, так что Рэйчел просто стояла и глупо смотрела на экран. Она видела этот номер на факультете среди списка преподавателей, которые были готовы заниматься кураторством. Она его не учила, но все равно знала наизусть. Кристи прокашлялась в третий раз. — Уэст-сайд? Тебе звонят. — Да? Да, — она растерянно потерла шею и снова посмотрела на экран. Он был очень настойчив. К сожалению. Ведь в любом другом случае можно было избежать неловкости. Он бы не потрудился набрать ее снова, что очевидно. Она бы сделала вид, будто не знала, кто звонил. А если бы он спросил — солгала бы. Не слышала, мол. Была в душе, на кухне, да хоть в постели с незнакомцем — плевать. Он бы все равно не поверил любой ее попытке оправдать свою трусость. — Рэйчел, — тихо проговорила она, приняв звонок. Надо было хотя бы попытаться сделать вид, что этот номер ей незнаком. Хотелось продолжить монотонным голосом: «Вы позвонили Рэйчел, сейчас меня нет дома, оставьте сообщение после звукового сигнала». — Вы сегодня заняты? Она боялась ответить неправильно. Если сказать, что вообще-то занята, он так и не озвучит причины звонка. Что могло его сподвигнуть потратить хотя бы минуту времени и узнать ее номер? Если солгать — результат будет тот же. Он ведь знал, не мог не знать, что на выходные она всегда уезжала из города. Не потому, что ему было важно запомнить крохотные детальки Рэйчел, просто так сложить ее портрет наверняка было проще. Тогда к чему был его вопрос? Она не понимала, чего он от нее ждал. Не знала, что ей следовало ответить. Она не выспалась и устала. Хотела поехать к матери и поплакаться у нее на коленях, а не в который раз угадывать задачки Беркшира. — Зачем вы спрашиваете? — сдалась она. Так и не решилась с ответом. С большей долей вероятности это — попадание мимо по всем фронтам, но на другой ответ у нее не было воображения. Сегодня она была не в форме. Но и Беркшир, казалось, тоже. — В двадцати милях от Вудстока есть небольшой парк у озера. Дженива. Там можно арендовать лодку на пару часов. Он всегда давал ей сухие факты, позволяя додумывать смысл самой. Билеты, всунутые в тетрадь, вместо: «Я бы хотел, чтобы вы сходили со мной на выставку». Брошенная фраза о смерти собаки, под которой лежало: «Не серчайте, Рэйчел, но мне надо было сбросить пар». Вот и сейчас. И сейчас ей оставалось выдумывать смыслы самой. Рэйчел медленно моргала, глядя, как Кристи густо мажет губы темной помадой — показательно, конечно же. Все равно она никуда бы не пошла в такую рань, но, видимо, это первое, что попалось ей под руку. Первое, что помогло создать имитацию бурной деятельности, пока она усиленно вслушивалась в разговор. Та, другая Рэйчел, которой ей всегда хотелось быть, наверняка кокетливо переспросила бы что-то совершенно вульгарное вроде: «Это что, свидание?». Та Рэйчел, которой ей всегда хотелось быть, сейчас вдруг показалась ей очень глупой. Беркшир не ходил на свидания. Ему было сорок шесть. Он мог выехать в парк, чтобы размять отекающие ноги или насладиться солнцем, которого в городе его пигментной коже было катастрофически мало. Он мог пригласить домой, чтобы снять стресс после рабочей недели. Ничего из этого не было свиданием. Наверное, она молчала слишком долго, потому что с той стороны послышался немного уставший, немного раздраженный, но по большей мере просто нетерпеливый вздох. — Потом завезу вас к матери, если она действительно не может прожить без вас и недели. Хотелось немного потянуть время. Пошелестеть чем-то на фоне, чтобы он услышал, как жутко она занята. Услышал, что она отвечает ему между делом. Что ее жизнь более насыщена и выходит за рамки профессора Беркшира. Рэйчел потянулась к рюкзаку и тут же опустила руки обратно. Может, через пару мгновений он сказал бы ей неоспоримое: «Я заеду через полчаса». Это было бы проще. Она снова смогла бы спихнуть все, что с ней происходит, на кого-то другого. Сказать, что ей было неловко отказать, что он не оставил ей выбора, что он застал ее врасплох. Но все это было бы неправдой. Неправдой, к которой Рэйчел так привыкла за последние годы, что отличить ее от истины было практически невозможно. Но ей все равно этого очень хотелось. — Где вам будет удобно меня забрать?

***

Обычно в таких ситуациях люди считали себя идиотами. И нет, Уилл знал это не понаслышке. Это было одной из самых частых фраз после необдуманных, импульсивных поступков. «Господи, какого черта я это сделал… Ну не идиот ли?» Но так он о себе не думал. Даже если это не отменяло количества вопросов, на которые у него не получалось дать четких, однозначных ответов. Это было на него не похоже. Крутить руль, поглядывать на мнущую руки студентку на пассажирском сидении. Вначале она попыталась сесть назад. Как ребенок, который не хочет мешаться взрослому. Уилл усадил Рэйчел рядом и теперь сдерживал желание погладить ее коленку, торчащую из рваных джинсов. Он не понимал себя. Нет, не так. Немного он все же понимал себя, но недостаточно для того, к чему он привык. Рэйчел была несчастной. Ее образ, почти вуаль постоянной меланхолии придавали ей это. Желание приютить и отогреть. Многие на месте Рэйчел могли бы таким и воспользоваться. Она плохо понимала, что в какой-то мере это оказалось ее природным талантом — быть счастливой тогда, когда счастливы все вокруг. Такой отвратительно запущенный тип. Ей бы найти хорошего врача, пропить курс «увеселительных» таблеток. Но тогда она бы растеряла все это. Чем на самом деле являлось «это» он пока не смог оформить в слова. Ему хотелось сделать ей больно. Хотелось залезть к ней в голову, увидеть, как отвращение мешается внутри нее с потребностью. Вот два главных двигателя Рэйчел. Вот, почему она сидела здесь, а не в поезде на пути к матери. Ей было необходимо снова напомнить себе, насколько далеко она зашла. Насколько глубоко зарылась в себя в поисках ответов. Было забавно наблюдать, как растерянно она хлопала глазами и пыталась понять, почему. Почему она именно такая. Почему ей нравятся неправильные вещи. Не алкоголь, не сигареты и даже не плохие парни. Ей нравится, когда ее вжимают щекой в стол и дерут так, что на глазах выступают слезы. Нравится, когда касания оставляют следы, которые щиплют в горячем душе. Он ведь почти не касался ее, а Рэйчел оказалось мало и этого. Он был бы плохим мастером своего дела, если бы не думал, что ему тоже не помешают «увеселительные» таблетки. Возможно, после них желание сжать горло какой-нибудь девчонки и смотреть, как она теряет сознание, когда он имеет ее сзади, поубавится. Не возможно, а наверняка. Он знал это. Вот только все было нормально, пока Рэйчел не сказала о бабочках. Уже тогда он понял, что она сделает все. Все. Абсолютно все. И это осознание пульсировало в висках. Долбилось в затылок и не отпускало. В конце концов он никогда не был хорошим человеком. В конце концов он ни к чему ее не принуждал. Может, именно поэтому ему и было так паршиво на душе. Может, именно поэтому он проснулся с совершенно несуразным желанием набрать Уэст. Она вздрогнула, когда Уилл все же коснулся ее коленки — мог себе позволить, они стояли на светофоре Вудстока. Рэйчел напряженно рассматривала что-то за окном, и ему захотелось укусить ее за коленную чашечку. Волоски слабо покалывали пальцы. Она пользовалась тупым станком, который оставлял крохотные царапины на коже. Уилл нащупал пальцами едва заметную корочку и слабо надавил. Рэйчел дернулась и повернулась к нему лицом. Было сложно понять, о чем она думала в этот самый момент. Скорее всего, ей хотелось зарядить ему по лицу, даже несмотря на дикий страх. С другой стороны, если бы он повел сейчас руку выше — Рэйчел наверняка не отказалась. И даже если бы он схватил ее за волосы и наклонил лицом к коленям, она тоже была бы не против. Она хотела этого. Потому что чем сильнее его ногти впивались в мягкую кожу, тем ниже она опускала глаза в страхе, что Уилл сможет заглянуть внутрь. Рассмотреть, как хорошо ей от этого становилось. К озеру они приехали рано. Весеннее солнце ярко слепило глаза и щекотало кожу пародией на тепло. Рэйчел безостановочно чихала, пока не проглотила таблетку от аллергии. Ему хотелось думать, что такую реакцию вызвал салон его машины. Ароматизатор. Что-то, связанное с ним. Эта мысль пробуждала приятное тянущее чувство. Мысль, что он приносил ей дискомфорт на всех доступных уровнях. Было абсолютно очевидно, насколько Рэйчел чувствовала себя не к месту. Наверное, она не привыкла так усердно думать о чем-то в субботнее утро. Он оплатил аренду лодки на два часа, и Рэйчел стала выглядеть еще несчастнее, чем обычно. Оказалось забавным наблюдать за ее метаниями. Предложить разделить оплату? Спросить, что она ему должна? Рэйчел не умела принимать решения. Не умела даже задавать наводящие вопросы. Молчала, как бревно. В кровати наверняка была такой же. Сухой, забитой, окоченевшей. Как труп животного после смерти. Рэйчел не стоила того, чтобы ехать сюда, чтобы заворачивать по пути в супермаркет и десять минут искать газировку, которую она постоянно пила между лекций. Пытаться угадать, ест ли она сэндвичи с рыбой. Рэйчел не стоила того, чтобы терпеливо ждать, пока ее плечи расслабятся, а плеск воды о лодку слегка успокоит. Рэйчел не стоила всего этого, потому что была необучаема. Поначалу ему подумалось, что она станет приятной компенсацией, удобной и податливой. Тихой. Скрытной. Чтобы можно было глянуть на нее после лекции, а вечером уже получить неплохой минет. Чтобы она таяла от любого прикосновения, как воск от теплого огня. Уилл думал обо всем этом, но когда в голове возникал вот такой образ, которого он ожидал, лицо кривилось само по себе. На самом деле ему хотелось не этого. Если бы Рэйчел и вправду была такой, он бы так и не коснулся ее зонтиком. Не заставил глотать свою слюну. Не отдавливал бы ее пальцы подошвой туфли. Рэйчел не стоила всего этого: времени, сил, лишних мыслей. Но когда солнце разогрело ее кожу, она сбросила кеды и вытянула ноги на лавочку с его стороны лодки. Потянулась мягко. Зевнула. Ее голые стопы касались выпирающего кармана брюк. Он не помнил, когда в последний раз ему приходилось сдерживать желание коснуться кого-то второй раз за день. Вгрызться зубами в щиколотку. Коснуться чем-то острым. Щекотать до высохших в покрасневших глазах слез. Пока истерический смех не перерастет в рыдания. Провести кончиком иголки между пальцев, чтобы вдохнуть запах страха. Можно было вогнать иголку под ноготь. Рэйчел бы визжала как резаная. — И сколько раз у вас возникла мысль о том, что утопить меня здесь будет хорошей идеей? — спросила вдруг она, и Уилл выдернул самого себя из мыслей. Усмехнулся мысленно, откровенно разглядывая ее. Конечно. Она бы не смогла спросить этого, глядя на него. Вместо этого Рэйчел запрокинула голову на бортик лодки. Зажмурилась, потому что солнце слепило глаза. Ее волосы едва касались поверхности воды. Шея выгибалась, кожа обтягивала выступающий кадык. Неженственно. — Утопить — ни разу. За решетку мне пока не хочется. — Он придвинулся ближе на ее сторону. Лодка, достигшая середины озера, опасно пошатнулась. Рэйчел не дышала, когда он коснулся двумя пальцами ее шеи у самого края челюсти, где бешено бился пульс. Надавил. Сильнее и сильнее, пока она не схватилась ладонями за бортик лодки, но не остановила его руку. — А вот узнать, сколько вы продержитесь без воздуха, — пару раз захотелось, да. — Так узнайте. — Она приоткрыла глаза и посмотрела на него, щурясь от яркого солнца. Ему хотелось узнать. Смочить пальцы в ее слюне, залезть в джинсы. Смотреть, что она сделает быстрее: начнет потираться о его руку или потеряет сознание, когда он сожмет ее горло. Рэйчел напоминала ему новую куклу без инструкции. Он еще не знал, что с ней можно было делать. Скорее всего, все. Делать, наблюдать и записывать реакции на любые действия. Что она сделает, что скажет. Как Рэйчел выглядит, когда руки и ноги связаны грубой веревкой. Как она выглядит, когда все ее лицо в сперме. Как она выглядит, когда не знает, от чего ей плакать — от боли или нестерпимого желания. — Не сегодня, — он напоследок ущипнул ее за подбородок и отстранился. Лодка снова закачалась. Путь обратно до берега они провели молча. Рэйчел склонилась над бортиком и водила руками по воде. У нее были узкие, плоские ягодицы и красивая спина. Ей не повезло иметь такую спину — это была его любимая часть в женщинах. Спина, а еще язык. На язык можно было давить пальцем, вызывать рвотный рефлекс. О язык можно было тушить сигареты. Это еще бережный подход. Он же не совсем ублюдок. Легкая версия, которая могла бы существовать, если бы Рэйчел повезло чуть больше. Тогда она бы просто осталась неудовлетворенной жизнью дурной девкой. Но с удачей у нее не сложилось, и потому сейчас Уилл смотрел на клочок ее кожи над поясницей и хотел сделать что-то, чтобы после него Рэйчел стыдилась показывать свое тело кому угодно. Когда лодка причалила к небольшому пирсу, солнце осталось где-то за спиной. Рэйчел побрела вдоль берега, задевая краешек воды кедами. Они сели в тени деревьев, и Уилл смотрел, как Рэйчел жует его сэндвичи с рыбой. Ей не было неловко. Вот, что казалось странным. Крохотный сбой в системе, которую он, казалось, изучил давно. Рэйчел теребила руки в машине, отводила взгляд на лодке. Она провела с ним полдня и забыла о том, где находилась. Крошки от хлеба сыпались на ее кофту. Узорчатая тень колыхалась на лице. Она спросила, любит ли он рыбачить и, не дождавшись ответа, стала рассказывать, как они выезжали в детстве на рыбалку с братом отца. Она рассказала о его доме в пригороде. Об искусственном пруде. Об умной рыжей собаке и противных детях. Рэйчел спросила, ненавидел ли он когда-нибудь своих кузин. Она не ждала ответа, но он все равно заговорил. Рэйчел даже не повернулась. Продолжила рисовать носком кеда кривые смайлики на смеси песка и грязи. Их разговор снова вернулся к рыбалке. В гольф он не играл, а вот рыбу когда-то давно ловил. Ему захотелось посмотреть на Рэйчел с удочкой. Когда небо окрасилось в мягкие, нежные цвета, оставляющие на коже Рэйчел некрасивые пятна, она ушла к воде. Подбирала мелкие плоские камни и кидала в воду. Круги красиво расходились по воде в стороны. Уилл уперся локтями на траву и рассматривал ее издали. Как она подбежала, взяла половину недоеденного хлеба и стала кидать его приплывшим уткам. Рэйчел тыкала пальцем на проплывающие лодки. — Видите женщину с высоким хвостом? Она похожа на волейболистку. А вон тот мужчина? Наверняка какой-то напыщенный ублюдок. Ну а кто катается на лодке в таком костюме? Ей нравилось строить предположения и выдумывать полнейшие глупости. Ей нравилось представлять, что она понимает людей вокруг. Понимает от одного только взгляда. Она напоминала ему радио, которое включают от скуки. Верно, от скуки. И слушают его до глубокой ночи, потому что каждая новая тема цепляет все сильнее. Он полулежал здесь, на примятой траве. Практически чувствовал, как земля забивается под ногти, стоит ему сменить позицию, чтобы не затекала спина. В субботний вечер он был здесь. На берегу какого-то мелкого озерца с Рэйчел. Потому что он отымел ее в рот, а она молча ушла из его квартиры. Потому что он чувствовал нечто, отдаленно напоминающее вину и паршивость того, во что он ввязался, в одном флаконе. Нос раздразнил цитрусовый запах. Это Рэйчел вернулась и достала апельсины из рюкзака. Погрузила пальцы под хвостик, стала снимать кожуру. Прямо так, после хлеба и камней. Грязными руками. На ее пальцах блестел липкий сок, и его это разозлило. Сам не знал, почему. Разозлило настолько, что он снова сделал это. Что-то странное, что он потом попытается проанализировать и не сможет. Уилл потянулся к ней и сильно сжал ее запястья. До боли. До состояния, когда непонимание внутри уляжется. Рэйчел от неожиданности дернулась, испуганно роняя апельсин, и едва сдержала писк боли. Брови изломились так сладко, будто еще немного, и она попросит его остановиться. Как тогда, когда ее пальцы оказались под его ногой. Его руки испачкались в соке, и он поднес ее ладони к губам. Стал медленно облизывать каждый палец, каждую подушечку. Песок хрустел на зубах, мешаясь с апельсиновой цедрой. Запах озера напоминал о рыбе. Черт знает, что за гадость он заносит себе сейчас в рот помимо сока и страха Рэйчел, но об этом он подумает позже. Ее взгляд в этот момент был самым настоящим, что существовало в мире. Самым преданным. Самым хрупким. Он чувствовал себя самым удачливым ублюдком в мире, потому что ее ресницы дрожали. Потому что ей надо было очень мало, чтобы плечи размякли, а взгляд расплылся. Ему просто хотелось целовать ее руки. Вне контекста. Вне всего прочего, что происходило вокруг, ему почти всегда этого хотелось. Когда она с одногруппниками глупо хихикала и рисовала им на запястьях простые узоры. Когда чернила мазались, пачкали ее и без того затертые рукава. Она не умела правильно заправлять рубашку. Она многого не умела делать правильно. Ему хотелось целовать ее руки, когда Рэйчел теребила салфетку в том месте, где ее отец угощал его стейком. Когда она сжимала пальцами шерсть щенка. И даже когда впивалась ими в ободок унитаза в его доме. Он не видел, но вполне мог себе представить. Она не умела ублажать. Совсем. Никак. Уилл мог бы поспорить, что она брала в рот раз третий или четвертый за свою жизнь. Это было противно. Рэйчел, ее слюна, ее отвратные звуки из туалета, за которыми она пыталась скрыть рыдания. Его это успокаивало. Когда жизнь проходилась наждачкой вместо пилочки для ногтей, это напоминало о том, сколько всего он мог привносить в жизни других. И все равно ему хотелось целовать ее руки. Когда он закончил, Рейчел долгое время — долгое, по меньшей мере минут пять — не двигалась. Продолжала смотреть в одну точку где-то между ними, будто одной этой чередой касаний, он сжег все ее механизмы. Ей нужна была перезагрузка. Они сели в машину под вечер, и Рэйчел назвала не свой адрес. Запнулась на названии улицы, потом номере дома. Уилл молча смотрел на нее, когда она теребила кольцо на пальце. Вытащил сигарету, закурил в окно. Ждал вполне себе терпеливо, потому что никуда не спешил. Рэйчел показательно уткнулась в телефон, вздохнула, а потом все же пробубнела верный адрес. Уилл мог назвать с десяток причин, почему она так сделала, и угадал бы с каждой из них. Не хотела, чтобы его видела мать или кто-то из друзей детства. Боялась, что он снова сделает что-то, что выбьет ее из устоявшегося ритма жизни. Она ожидала от него чего угодно. И он мог сделать это «что угодно». Он мог пофлиртовать с ее матерью. Рэйчел бы этого не пережила. Ему хотелось посмотреть, как она отводит покрасневшие глаза. Как после он в подробностях расскажет ей, в каких позах он был в спальне ее отца. Он мог бы все это сделать. Рэйчел бы наконец забрала документы и ушла к чертовой матери из университета, в котором она искала для себя ответы. А ответ-то был простым. Очень простым. Сложить руки и ничего не делать. Принять, что она такая. Принять, что ее бывший парень мог часами выцеловывать ее шею и жаловаться, что она все еще сухая. Принять, что ее белье было мокрым от того, что он порвал ее колготки в своем кабинете. Они припарковались у дурацкого садового гнома, который подсвечивал лампой весеннюю траву. Ящик для писем был весь покрыт детскими рисунками. Возле сердечек написанное имя «Рэйчел» с ошибкой. Краска кое-где потрескалась, но было заметно, что кто-то бережно подкрашивал и обновлял рисунки. В ближайшем окне загорелся свет. Рэйчел все еще теребила руки и подбирала слова. Даже если бы он предложил или потянулся к ней сам — она бы его не поцеловала. Это было бы не так. Поэтому он только коротко коснулся пальцем ее виска. Провел по щеке и вытер губу, будто там осталось что-то лишнее. Входная дверь открылась. На пороге была женщина, совсем не похожая на Рэйчел. Она наверняка была старше своего бывшего мужа. В забавной домашней шапочке и спортивном костюме. Она складывала впечатление человека, скучающего по юности. Человека, который никак не может смириться с морщинами и обвисшими ягодицами. Рэйчел открыла дверь машины с третьего раза. Чуть не запуталась в коврике под ногами. Спешила, но все равно не успела отойти на безопасное расстояние. Ее мать, Карен, уже подошла к машине. — Так это вы — Беркшир? — она с головой залезла в окно, когда Рэйчел тяжело вздохнула, но смолчала. — Меня что-то выдало? — Ричард полчаса выносил мне мозг, — она поправила шапочку на голове. Этот жест можно было принять за кокетство. То, с которым матери оценивают будущих женихов своей дочери. — Сказал, что вы и Рэйчел… В общем, вы ему не понравились. — Это входило в мои планы. Она осмотрела цепким взглядом салон машины. Может, пыталась навскидку оценить его состояние. Аккуратность или бог знает что еще. Из бардачка торчали две упаковки мороженого, которое они купили на заправке. Уилл решил, что Рэйчел нравится клубничное. Вполне в ее стиле. Она горячо закивала, когда он спросил ее об этом. — Рэйчел не любит фруктовое мороженое, — Карен указала на бардачок. — В следующий раз покупайте ей карамельное. Приятно познакомиться, профессор Беркшир. Он пожал ее узкую руку и подумал, что с ней поладить было куда проще, чем с отцом Рэйчел. Уилл посмотрел вслед пушистым тапочкам. Когда Рэйчел неловко облокотилась на дверь, встав на место матери, он потянулся вперед и поцеловал ее. Губы были сухие и потрескавшиеся. Покусанные изнутри. Еще сладкая слюна от мороженого и привкус ранок с внутренней стороны щек. Дело в том, что Рэйчел примерно понимала, чем это было. Не умом, конечно. Скорее, подсознательно. И это ее наверняка испугало. Она могла остановиться в любой момент, и ей не нужно было оправдываться или заводить об этом разговор. Она могла сменить корт, сменить научного руководителя, сделать что угодно, чтобы перестать пересекаться с ним где угодно, кроме лекций. И на этом бы все закончилось. Он позволял ей уйти и раз, и второй. И когда она уже задумалась об этом всерьез, задумалась, что, возможно, стоило бы это сделать, он ее поцеловал. В глазах Рэйчел это было обязательством. И в какой-то мере она была права. В какой-то мере это простое касание губ сделало Рэйчел ему обязанной. Усложнило для нее выбор. Она верила, что смогла бы развернуться и уйти в любой момент до этого. Но это было не так. Он бы не коснулся зонтиком ее шеи, если бы рассматривал такой вариант. Он бы не надавил тупым концом на мягкую кожу, если бы даже допускал вероятность, что Рэйчел из тех, кто сможет взяться за ум. Она была не такой. Он давал ей верить в ту мизерную вероятность, но это была только вера. Рэйчел жила на этой вере. Что в какой-то момент эта гнилая трясина ее отпустит, и она развернется и уйдет, ни разу не пожалев, ни разу не засомневавшись. Она жила на вере, что он тоже к ней привязался. Немного. На самую малость. Но если бы Рэйчел сейчас зашла в свой дом и больше ни разу не пришла на его лекции, он бы почти не заметил. Она отстранилась и на пару моментов так и зависла с прикрытыми глазами. Старалась запомнить это ощущение. Наверняка думала, что больше такого не будет. Правильно думала. Ему не понравилось ее целовать. Она прятала язык и напрягала губы. Продираться к ней — как сквозь густую поросль лиан. Слишком сложно. Слишком энергозатратно. После подаренного щенка она должна была прийти к нему через пару дней. Он не ждал, но рассчитывал на это. Рэйчел не пришла, и он решил, что все это того не стоит. Уилл смотрел, как она шаркала по каменной дорожке. Как скрылась за дверью. Как спешно зажестикулировала ее мать, чей силуэт просвечивался через окно. Если бы Рэйчел больше ни разу не пришла на его лекции, он бы почти не заметил. Уилл умел хорошо лгать сам себе, когда это было удобно.