Дилемма бражника

Он оставил ей номер. Это было уже ближе к концу весны, когда воздух полнился предчувствием духоты, но сладкий аромат уже-не-обнаженных деревьев все еще дразнил нос. Рэйчел не любила это время, потому что тренировки становились липче. Воздуха хватало все меньше. Собака Беркшира немного подросла и теперь глазела по утрам на ее мяч, явно ожидая хоть малейшей неточности. Любой погрешности ракетки, чтобы метнуться на корт и сожрать несчастный мяч. Или ракетку. Или саму Рэйчел. Она срывала за это голос на Беркшира. В его, казалось, монотонной жизни наконец появилась хоть какая-то забава. Но, быть может, Рэйчел переоценивала свою роль. Пару раз она запускала в него мячом. Один раз пихнула сумкой в руке и получила за это синяк на щеке. Разгоряченная от тренировки кожа не поскупилась оставить на себе следы от пальцев Беркшира, которыми он сжал ее лицо. Рэйчел была почти уверена: ему нравилось, когда она злилась. Когда кричала. Даже когда просто молча смотрела, пытаясь вложить во взгляд все презрение, все отвращение от него: от его слов, от его неупругой кожи, от его кривых тонких губ и горького дыхания. Ему нравилось, потому что тогда он мог сказать ей: «Уходите, Уэст. Проваливайте». И тогда она смолкала и никуда, конечно же, не уходила. С собакой они не подружились. Вопреки тому, что этот лохматый клубень жил в тепле благодаря ей. Вопреки тому, что сам Беркшир прохладно смотрел на собаку, которой даже не соизволил дать имени. К нему она ластилась под руки так, как не умела Рэйчел. Беркшир неизменно гулял по утрам. Привычка или нет, Рэйчел понять было не дано. Может, его так сильно привлекала перспектива того, что, когда ее ноги не изнывали от тренировки, когда она заканчивала чуть раньше и утренних зевак на горизонте не наблюдалось, — тогда у него был шанс лицезреть ее в своей квартире. На полу кухни. Со слюной на губах и очередными рвотными позывами. Он был педантичен. Они никогда не спали в его доме. Для этого был кабинет, где Беркшир натаскивал ее к научной работе, которую она будет писать года через два, когда он станет ее научным руководителем.  Он оставил ей номер. Это было уже ближе к концу весны. После одного из тех самых подготовительных занятий, где Рэйчел под конец неизменно вжималась щекой в стол. Где это место на деревянной поверхности стало уже протертым. Два часа на разбор теорий. Чьих-то бестолковых слов. Оценки работ первого курса, где после каждого ее робкого ответа он оставлял ей только один взгляд — разочарованный. Два часа на работу. Минут десять на совокупление. Если повезет, он справится и за пять. Она никак не называла это. Она не называла это отношениями. Она не называла себя возлюбленной. Любовницей. Она была маленькой частью его жизни. Как стол, за которым он сидел. Как собака, с которой он гулял. Как студентка, которую он потрахивал, когда имел на это настроение. Он оставил ей номер. Это было уже ближе к концу весны. Когда она натягивала брюки так, будто одевалась у себя дома на встречу, а не старалась стереть тканью влажную дорожку. — Это хороший реабилитационный центр, — он подтолкнул ей визитку, на которой было два номера и лаконичный логотип. Мотивационная фраза о зависимостях. Одна из тех, которые обычно пишут на дорогих рекламных вывесках. — Государственный. Рэйчел смотрела на приторно мягкие, искусственно располагающие к себе цвета и пыталась просчитать, что последует за этим ходом. Визитка, Беркшир, его громкое молчание. Она не понимала, почему сейчас. Почему вдруг. Голос на том конце звонка отвечал мягко и ласково. Переспрашивал, записывал и уточнял совершенно бестолковые вещи. Рэйчел говорила на автомате. Она все еще смотрела на Беркшира, который сел за проверку работ. Он что-то писал, но слушал так внимательно, что было видно, как мысли в его голове остановились. Замерли, впитывая в себя разговор. Он почему-то не ожидал. Рэйчел так и не поняла, почему. Он не думал, что она позвонит. Вот так просто. Без вопросов, без уточнений, без попыток обсудить это с ним вслух. Он не думал, что Рэйчел на самом деле устала. Что Рэйчел на самом деле отпустила. На мгновение — короткое, колючее, — когда он все-таки поднял глаза и встретился с ее взглядом, пока голос на том конце перевелся на режим ожидания, Рэйчел показалось, что где-то там на глубине промелькнула грусть. То, за что Рэйчел так рьяно цеплялась последние годы, стало разжиматься. Вечный спазм медленно проходил. Почти незаметно. Но это было так. Рэйчел поняла, о чем он думал, потому что она и сама размышляла об этом. Если бы он дал ей другую визитку. Если бы там был номер кого-то, отдаленно похожего на психотерапевта, что бы она ответила? Если бы эта визитка предназначалась ей, а не ее больному бывшему, как бы она поступила? Взяла бы так же без раздумий? Позвонила при нем и сказала в трубку твердым голосом: «Я хочу уйти. Я сейчас в таком месте… В таком городе… Называется Беркшир, слышали? Я пыталась попасть в него три года, но три месяца в нем сожрали меня, и я хочу уйти». Хотела она? Это видел в ее взгляде Беркшир, который так и не опустил глаз? Что вообще можно было вложить в понятие «ухода» сейчас? — На шесть вечера, — Рэйчел монотонно повторяла за голосом в телефоне, как пластиковая кукла. — Завтра. Да, все верно. Нет, он… Будет в норме. Я постараюсь. Спасибо. Экран телефона покрылся влагой. Отпечатал на себе сеточку ее кожи со щеки. Она какое-то время смотрела на номер, который подсветился после окончания звонка и тут же потух. Почему она даже не подумала? Почему не взвесила все «за» и «против»? Она знала ответ, но, чтобы с ним смириться, надо было сказать его вслух. Протянуть голосом, растянуть на языке, как жвачку. — Я думала об этом давно, — проговорила она, мысленно перечисляя про себя цифры номера в обратном порядке. — Очень, очень давно. Знала, наверное, уже все центры Чикаго. Столько раз планировала сделать это. — И что же вам мешало? — он смотрел на нее с редким, почти невозможным для него интересом. Тем, который, как редкий волшебный цветок, может появляться только раз в несколько лет, да и то под полнолуние. — Или, если так будет проще: чего вам не хватало? Точки отсчета. Чего-то за ее спиной, на что она сможет наткнуться, если струсит. Если отступит. Сделает шаг назад. Ей мешало отсутствие земли под ногами. Беркшир ею не был. Не был точкой отсчета, землей под кроссовками или даже грудью, на которую можно было упасть назад, не оглядываясь. Но она сделала шаг вперед, потому что устала топтаться на месте. Потому что, возможно, ей не хватало одной визитки, чтобы убедить себя, что она все делала правильно. — Всего, — она устало потерла лицо. — Не знаю. Чего-угодно. Мне всегда что-то мешает. — Хотите, съезжу с вами? Она не хотела. Не хотела, потому что это не поездка на озеро. Это не его кабинет и даже не его дом. Чужая, враждебная территория с сомнительным подбитым бойцом — Ларри — под боком. Рэйчел не хотела, чтобы он ехал, потому что тогда ей бы пришлось раздумывать над вопросом о том, в каком наименовании они туда едут? В каком наименовании они поедут обратно? Она старалась не давать себе названий, но рядом с ним она всегда кем-то была. Студенткой обычно. Девушкой, с которой он спал. Девушкой, которой он подарил пародию на свидание на лодке. Просто потому что она не вернулась к нему домой, и это торкнуло его ущемленное самолюбие. Но если они поедут вместе в реабилитационный центр, чтобы отвезти туда Ларри — кем она будет для него? Рэйчел не знала. И, наверное, не хотела знать. Или боялась. Или просто была слишком уставшей для этого. — Спасибо, — сказала она. «Спасибо, но не стоит», — уточнил ее взгляд. «Спасибо, но я хотела бы хоть раз заснуть и проснуться не самой. А вместо этого получила визитку с реабилитационным центром для бывшего», — легко считывалось в ее ссутуленных плечах.

***

Ларри выглядел ужасно. Не менее ужасно, чем его квартира, которую он каким-то чудом все еще не превратил в притон. Но если комнаты можно было расчистить — не помыть, не проветрить, но хотя бы сгрести трехмесячный мусор в большие пакеты — за полдня, то самого Ларри привести в надлежащий вид было невозможно. Рэйчел вручную постригла его. Пару раз случайно царапнула ножницами по лицу. Он вел себя как ребенок. Капризный, брошенный всеми. И Рэйчел не знала, к кому чувствовала большее отвращение: к нему или к себе за то, что запустила это. Позволила. Ради коротких приездов, его щенячьих глаз и вот этого вида: «Рэйчел, ты снова меня спасаешь». Даже когда этого взгляда не было. Даже когда он валялся на диване с запрокинутой головой. Когда был зол и не помнил ее имени. Она все равно чувствовала себя такой нужной. Такой хорошей. Такой чертовски правильной. Понадобилось три месяца, чтобы забыть об этом. Ларри смотрел обиженно. С молчаливым обвинением во взгляде, из-за которого раньше она опускалась на колени, брала его за руки и извинялась. Сейчас она просто стригла его волосы и рассказывала, как продвигается учеба. Жаловалась на Кристи. Передавала «привет» от матери. Она видела, как он расслаблялся под ее касаниями, ластился, как дворняга. Теперь она понимала, почему Беркшир смотрел на нее таким взглядом. Отвратительное уличное зверье. В центр они приехали без опоздания. Ларри молчал всю дорогу. Иногда отгавкивался тем, кто бросал косые взгляды в его сторону или отпускал замечания помятому виду. Хорошо, что он был где-то между унынием и сном. Вяло смотрел в окно автобуса, который курсировал по этой части города. Она ему все объяснила. Она все ему рассказала. В шесть вечера. Выходной день. Очередной выходной, который она проводит в городе. Мать уже утомила вопросами: «Как твой парень?». Она нарочно называет его так. Парнем. Иногда мальчиком. Хочет, чтобы Рэйчел взбесилась, вышла из себя, а потом долго извинялась перед ней за свой паршивый характер. И тогда Карен тоже просила бы прощения в ответ. Будто ее так давно что-то грызло, и она просто искала повода извиниться за все, что делала раньше. Она называла его парнем или мальчиком, хотя смотрела так, будто знала, что между ними была только тонкая прослойка контрацептива с химикатным запахом клубники. Только порванные колготки и натертые до мозолей под узор его кухонной плитки колени. Между ними только не любимая им собака. Карен, кажется, все это знала, но ничего не говорила. Наверное, дело было в том, как бурно Рэйчел реагировала на запреты отца общаться с Ларри. «Она это перерастет», — читалось каждый раз в ее взгляде. Рэйчел переросла Ларри. И она боялась, что новые части себя, которые открывались рядом с Беркширом, уже не поддаются изменениям. Это не вкус к музыке, который менялся каждый год. Это не полюбившиеся вдруг кислые оливки. Это головокружение, которое приносило восторг, как таблетка экстази. Рэйчел не пробовала, но отчетливо помнила, как Кристи талдычила ей об этом еще на первом курсе после жарких выходных. Описывала, что это — как игристое шампанское, только в венах. Вспышки в глазах, будто ты видишь самую прекрасную картину мира. Это весенний ветер, дразнящий тебя под летним дождем. Отвратительные сравнения, подумалось тогда ей. Но сейчас — сейчас, когда она обласкивала щекой стол Беркшира, когда у нее пересыхало во рту, а скальп натягивался до темных пятен перед глазами, потому что ему захотелось сжать ее волосы в кулак, — это сравнение не казалось ей непонятным. Совсем наоборот. Рэйчел боялась: то, что вытащит наружу Беркшир, она уже не запихнет внутрь. Не спрячет. Что тот первый стон, который вырвался из нее, как вой поражения, когда он однажды сжал ее ягодицу так, что нестриженные ногти проткнули кожу, — этот стон теперь будет слышен всем, кто когда-либо будет с ней знаком. — Мы по записи, — она проговорила это слипшимися от сухости губами, крепко держа Ларри за руку. Убаюкивая своим мнимым спокойствием. Почему ей казалось, будто она привела его на скотобойню? Что она — олицетворение чего-то неприязненно-библейского. Человека, который привел другого человека на гору, чтобы принести в жертву. Вот только ее никто не остановит. Не улыбнется и не скажет, что все это — одна большая проверка. Она действительно пришла сюда с ним, а обратно выйдет сама. Документы она заполняла медленно. Боялась ошибиться. Оставляла себе время подумать. Но как только в голове вставал этот вопрос, в ней почти ничего не вздрагивало. Рэйчел казалось, что в ней что-то надломилось после времени с Беркширом. Что-то, чем она всегда так сильно, так отчаянно гордилась, — неумолимая человечность. Сострадание. Сейчас это притупилось. И чем меньше Рэйчел думала о других, тем спокойнее и легче ей становилось. Она пока совершенно не знала, что с этим делать. Когда Ларри зарегистрировали в базе, им дали несколько минут. Они не прощались, но ощущалось так, будто его сейчас уведут куда-то, и она его больше никогда не увидит. Рэйчел могла бы приехать навестить его уже завтра. Или послезавтра. Хоть каждый божий день. Но до сегодня они не виделись целых три месяца. Ларри говорил не замолкая. Отчего-то рассказывал про отца, про дом. Про их первый поцелуй с Рэйчел. Обещал, что в этот раз все будет иначе. Каждый раз все было иначе. Рэйчел гладила его по ладони. Позволяла ему гладить себя по щеке, даже если это казалось неправильным. Приятным, безусловно. Привычным. Почти родным. Но все равно каким-то исковерканным. Изломанным. Как нежеланный ребенок, которого все принимают, но стараются лишний раз с ним не пересекаться. Вот, что витало теперь между ними с Ларри. Рэйчел глупо кивала на каждое его слово. Даже на просьбы не оставлять его. На просьбы поверить в него. Она кивала. Верила, искренне верила, что он сможет справиться. Что, быть может, в этот раз он действительно встанет на ноги. Она его поддержит, поможет обустроить все с чистого листа. Рэйчел верила, что с ней ему будет лучше. Вместе они бы справились с его проблемами. И Ларри был бы счастлив. Вот только Рэйчел — сама Рэйчел счастлива не была бы.  Беркшир был прав, когда называл ее эгоисткой. Она не хотела тратить свою жизнь на то, чтобы сделать кого-то счастливым. Это было нечестно — нечестно ставить ее перед таким выбором. Но она все равно стояла. Когда подошла к регистрации после того, как пообещала Ларри, что у него все будет хорошо. Ее попросили оставить номер для связи. Она открыла контактную книгу и вперилась взглядом в экран. Смотрела и смотрела, пока сверху не мигнуло сообщение. Рэйчел перевела взгляд на широкие распахнутые двери. Несколько припаркованных машин. Пара прохожих. Мать с ребенком. Беркшир. Она мгновенно уловила запах его сигарет, даже если он не курил. Рефлекс. Рэйчел смотрела на Беркшира и медленно моргала, пытаясь понять, что он хотел сказать своим присутствием. Что не доверял ей? Не верил, что она все-таки придет? Что крылось за его появлением здесь, у реабилитационного центра? У Ларри была старшая сестра. Вечно занятая, уставшая от его выкидонов не меньше Рэйчел, но все же сестра. Печально любящая. Вынужденно заботливая. Ее телефон, записанный под каким-то дурным именем, Рэйчел продиктовала миловидной девушке с администрации. Беркшир не повез ее к матери. Не повез к кампусу. Они проехали центр и какое-то время смотрели на темнеющий небосвод на одной из парковок. Рэйчел все ждала, что еще немного — и он коснется ее. Потянет к себе или скользнет рукой куда угодно. Но он молчал все время, пока Рэйчел смотрела на темнеющее небо. Мыслей было так много, что каждая норовила разорвать голову изнутри. Рэйчел распутывала их медленно, сворачивала в клубок долго, пока солнце совсем не скрылось за самыми низкими домами, оставляя после себя росчерки между облаков. Только когда Рэйчел вздохнула и прикрыла глаза, потирая глаза от нервного недосыпа, Беркшир завел машину и поехал. Она не поняла этого жеста. Но он ей понравился. Понравился, потому что иначе эти мысли вырвались бы из нее и загрызли насмерть, она не сомневалась. Телефон сел на полпути к его дому. Уже внутри, в квартире, Беркшир не пошел на кухню, а Рэйчел не замялась у дверей. Она пошла вдоль невысоких полок, поочередно касаясь всего того, на что раньше боялась даже смотреть. Сертификат, диплом. Фотография из клуба гольфа — вот же старый лжец. Рэйчел ощущала спиной его внимательный взгляд. Как он следил за ее движениями и касаниями: не тронет ли она чего лишнего, не преступит ли какую-то важную для него границу. Но все, что она делала сейчас, уже было слишком. Рэйчел все ждала, что же выбьет его из этого напускного равновесия. Выбесит сильнее прочего. Свернутый галстук, мужское колечко с уха — Рэйчел обернулась. Не могла представить его таким. Без въевшейся под кожу серьезности. Без укора. С улыбкой, присущей людям до тридцати. Со все еще яркими, живыми волосами и блестящей серьгой в ухе. Сколько женщин у него было по молодости? Сколько до брака? После? Во время? Рядом с этим всем лежало обручальное кольцо. Одно. — Почему? — спросила она. Все, во что смогла сформировать поток мыслей. Почему он женился? Почему развелся? Почему именно тогда, между ее первым и вторым курсом? Как человек, преподающий такой предмет, может иметь столько неправильных решений за спиной? — Потому что стало скучно, — пожал он плечами, но, кажется, сам остался недоволен ответом. — Вы же неглупая, Уэст. Можете отличить проблемы с учащенным сердцебиением и чрезмерным потоотделением от того, что у нас принято считать глубокими чувствами. Верите или нет, но я любил этого человека. Этого человека. Рэйчел не знала, обходил ли он правильные слова нарочно. Жена. Женщина. Ее имя. Хоть что-то, что сделало бы из нее не просто размытый образ. — Тогда почему? — снова спросила Рэйчел. Это не могло быть так просто. Не у него. Не у Беркшира. Ему не могло было стать просто «скучно», чтобы развестись. Он казался ей не таким. Все еще не таким. Рэйчел устала ошибаться в том, во сколько разных слоев одевала его. Сколько смыслов ему приписывала. Одухотворяла, хотя он по своей сути был совершенно простым бездушным предметом. — Потому что одна из студенток пришла на перезачет. И я не отказал. Не оправдывал себя мыслями о том, что «это один раз» или «это ничего не меняет». Меняет, Уэст. Я просто понял, что не против. Что хочу. И этого «хочу» оказалось вполне достаточно, чтобы отказаться от семейной жизни. У всех свои слабости, Уэст. Иногда понимание ошибок не делает их менее сложными. Иногда понимание ошибок приводит к смирению с ними. И, быть может, лучше, когда ты долго не понимаешь своих паршивых сторон, тогда ты еще можешь измениться. Но если они тебе известны давно, то шанс становится все меньше и меньше. Она убрала руку от кольца и проследила пальцем дальше. Вдоль рифленых обоев. В комнату, где постельное белье было такое серое, как и все в Беркшире. — Я поступила правильно? — оглянулась на него Рэйчел. Единственная мысль, которую не удалось распутать там, на парковке. Ответа на которую ей не удалось найти. Рэйчел все еще казалось, что она привезла домашнее животное на усыпление и не захотела быть с ним в последние минуты жизни. — Вы снова желаете, чтобы кто-то успокоил вас, погладил по голове и рассказал, что вы ни в чем не виноваты, это жизнь такая несправедливая? — Он расстегнул рубашку и открыл шкаф в поисках домашней одежды. Рэйчел затошнило. Все в этом приезде к нему в дом было неправильным. Ее кругозор расширился от кухни и ванной до спальни. До полок с одеждой. Затхлого запаха его квартиры и смятого одеяла. — Это первый ваш здравый поступок из всех, что я наблюдал за последние месяцы. Рэйчел сидела на кровати, сжимая ладони между колен. Ничего, что происходило между ними наедине, не было расслабленным. Спокойным. Она никогда не знала, куда себя деть. Как поступить. Когда он закурил, Рэйчел едва проглотила вопрос о том, что ей сделать? Пусть он хоть раз скажет. Что она могла сделать? Как ему было хорошо? Ему не могло быть хорошо только от того, что между ними уже было. Хотя бы что-то сверх этого. Ей хотелось изучить его. Коснуться плеч. Провести пальцами по редким волосам на груди. Ей хотелось знать его наизусть, чтобы, коснувшись с закрытыми глазами любой части тела, она могла безошибочно узнать его. Он откинул волосы с ее шеи. Прогладил пальцами, будто примерялся для укола. — Вам лучше сесть на пол, — он сжал сигарету между губ. Почему-то Рэйчел подумалось, что он не привык курить дома, что это было какой-то вопиющей редкостью. Вам лучше сесть на пол. Вам лучше зажмуриться. Лучше раздеться. Просто терпите. — Зачем? — снова спросил он, и Рэйчел удивленно подняла взгляд. Он опустил сигарету к коже — туда, где его пальцы все еще распутывали волосы. — Зачем вы, Рэйчел, приходите снова и снова? У нее не было ответа. У нее никогда не было ответа, только сотни предположений, которые она устала озвучивать. Что он хотел от нее услышать? Рэйчел устало прикрыла глаза. Ей было неудобно. Ее все еще тошнило от запаха пепла. Почему она была здесь? Потому что если не здесь, то где? Сидеть сейчас с Кристи, слушать ее рассказы. Сидеть с матерью, с каким-то милым фильмом на фоне, и слушать, что все это — сплошная ложь, и никакой романтики не существует. Если не здесь, то где? Где еще она могла поставить заглушку на свои мысли так, как здесь? Рэйчел боднула его лбом, коснулась носом ладони. Поцеловала запястье. Он позволял ей сегодня так много. Так болезненно, непозволительно много. Он заберет у нее не меньше. И ей понравится. И ей определенно, совершенно точно понравится. Все, что закупоривалось между ними в маленьких помещениях, всегда можно было изменить. Вернуть. Вылечить. Запихнуть себя в кабинет психотерапевта, ведь однажды Беркшир даст визитку и ей. Скажет: «Бога ради, Уэст, прочистите уже себе мозги, вы меня утомили». Но это — Рэйчел скосила глаза на сигарету — это вылечить не выйдет. — Зачем, Уэст? — Потому что мне страшно, что однажды я не смогу приходить, — тихо предположила она. Это был неправильный ответ. Рэйчел догадалась об этом за мгновение до того, как он опустил окурок в нежный сгиб между шеей и плечом. Она завизжала, цепляясь за его колени. Он крепко удержал ее за плечо и осмотрел след. Почти восхищенно, почти любовно. Почти с ненавистью и отвращением. Она думала, что это поможет ей дать себе по лицу и сбежать. Наверное, Беркшир думал о том, как далеко сможет зайти. Наверное, его восхищало и одновременно пугало то, с какой легкостью он так поступал. И с какой легкостью поступил бы так еще раз. В опасной близости от того, чтобы Рэйчел больше никогда не надела летом майку. А купальник? Это не вылечишь. Это не проговоришь в кабинете терапевта. Рэйчел впервые видела в глазах Беркшира страх. Только зарождающийся. В позе эмбриона — он свернулся внутри и ждал, когда же Беркшир сделает что-то еще, что вытолкнет на поверхность это уродливое нечто. — Хочу сдавить твое горло и не отпускать, — бормотал он. Он бормотал это, бережно стягивая с нее кофту. Не бережно переворачивая на живот. Рэйчел хотела видеть его лицо. Она хотела, чтобы он видел ее лицо. По крайней мере, ей в щеку не впивался стол. Было ли это хорошим знаком? Его подушка пахла еловым лосьоном. Такой выбирают только старики. Ей вспомнилось, как ее дедушка пользовался похожим. Еловый лес. Она любила собирать шишки. Вот бы сейчас побродить по глубокому снегу. Его домашняя контрацепция не пахла клубникой. Не пахла ничем. Его кожа пахла библиотекой в университете. Собакой, мирно храпящей в углу. Засыпая, Рэйчел уткнулась ему туда же, куда он впечатал сигарету. Между плечом и шеей. Укусила несильно, осмотрела след. Он в который раз не прогонял ее. И Рэйчел в который раз хотела уйти, но почему-то не смогла. Руки потяжелели. Может, вес пледа придавливал ее сверху, она так и не смогла это решить перед тем, как заснула.

***

— Уэст, — Беркшир перевернулся на бок и окликнул ее, когда она в утренней полутьме искала свои джинсы. Проспала чертовых девять часов. Как будто заболела. Когда она вообще так долго спала в последний раз? Плотные шторы не пропускали солнечный свет. — Уэст, что ты подумала обо мне тогда, на первом курсе? Она прыгала на месте, пытаясь влезть в штанины. Надеялась улизнуть до того, как он проснется. До того, как он будет смотреть ленивым утренним взглядом. Отвратительная картина. Она отчего-то забивала последние колья в сознание впервые четкими мыслями: «Ты, дура, спишь с профессором». Ты не просто дала ему себя потрогать, не просто подняла юбку ради зачета. Ты ходишь к нему снова и снова. Теперь просыпаешься у него в постели. Смотришь, как он приподнимается на локте и глядит на твои дикие танцы в попытке не оббить все незнакомые углы комнаты. Куда катилась ее жизнь? Почему так хотелось залезть обратно под плед и представить, что это все нормально? Почему он смотрел так, словно мог бы ей это позволить? Не мог бы. Они оба знали, что Рэйчел окажется с головой под одеялом, если сделает к нему шаг назад. Не потому, что ему хочется. Боги, да у него наверняка и сил после вчера не осталось. Только для того, чтобы у Рэйчел запекли уголки глаз. Чтобы показать, что просто так с ней лежать в кровати и нежиться никто не будет. — Что я подумала? — Она растерянно посмотрела на него, когда натянула рубашку через голову. — Да. Что-то вроде: «Что за старый маразматик»? Все дело было в том, что в его глазах вчера зародился страх. Вот, почему он это спрашивал. Спрашивал то, что было ему так неприсуще. — Беркшир. Вы назвали себя клочком земли. — И что? — А я подумала, что вы больше похожи на город. И если бы вы были городом, то пустующим много лет, оставленным всеми городом. Знаете, из которого люди бежали, побросав все вещи, лишь бы поскорее убраться оттуда. Городом, в котором больше никто не живет. — Вы бы хотели жить в таком городе? — Нет, — честно сказала она, глядя ему в глаза. — Не хотела бы.