Красный ликорис, цветущий над пропастью

Шень Цинцю

~Юань 1~

      Цинцю сидел на стуле у распахнутого настежь окна, снаружи в опускающихся сумерках пели сверчки и издавали звуки другие ночные жители, вроде птиц и мелких травоядных, снующих по травянистым полянкам и вдоль роскошных садов.       Он с рассвета читал, на его коленях, как обычно, лежал научный трактат, ещё не изученный от корки до корки, но мужчина уже давно, несколько десятков минут, смотрел не в книгу, а на ребёнка, мирно спящего в колыбели.       Искуссно расписанная деревянная колыбелька с крутящимися над ней игрушками на верёвочках, стояла в стороне от окна, чтобы драгоценного наследника Императора трёх миров не продуло и не просквозило.       По комнате сновали тихие и безмолвные молодые заклинательницы, подобранные Ло Бинхэ лично, чтобы помогать дорогому мужу со своим наследником.       «Наследник!» — скривился Цинцю, чуть заметно дёрнув уголком идеальных, но совершенно неулыбчивых губ. — «Противно слушать…»       Мужчина, одетый в строгое зелёное ханьфу, с редкими проблесками белого нижнего одеяния, сверлил спящего мальчика острым, словно острие Сюя, взглядом, ощущая по отношению к тёплому комочку в колыбели лишь чувство собственничества и его себе принадлежности, но не любви.       «Я его выносил», — думал Цинцю. — «Я породил!», — твердил он себе неустанно, сжимая кулаки до красных лунок от ногтей на внутренней стороне ладоней.       Даже ещё в младенческом лице проглядывалось поразительное сходство с чертами лица самого Цинцю. Малыш был похож на заклинателя и зелёными глазами и выразительнымии бровями, губами, носом…всем. На лбу его ещё не было горящей пламенем метки небесного демона.       Но на этом всё. Ему не приходилось самостоятельно ни кормить его, ни пеленать, ни мыть, ни играть. Ло Бинхэ поил мужа умиротворяющими настоями и говорил, что так заботится. О них двоих. Но на самом деле только о себе самом.       Чтобы Цинцю легче сносил все их ночи, чтобы у него не было сил убежать, когда он видел, что тот направлялся к нему, чтобы не мог отодвинуться, когда Ло Бинхэ изъявлял желание видеть его на празднике рядом.       Заклинатель не возражал против слуг. Да и…против всего остального. Не было смысла. И так было проще. Иногда тошнота даже освобождала его от нежелательной компании супруга. — Больше нет… Нет… — пробормотал Цинцю, отгоняя от себя эти мысли и торопливо вставая со стула. Позабытый трактат шлёпнулся на мягкий ковёр сминая древние страницы. Цинцю перешагнул через него и двинулся к колыбели. — Больше ни одного дитя не подарю этому демону. Ни одного…       Он смотрел на маленького мальчика, которому завтра исполнится год и не чувствовал абсолютно ничего. Пустоту, как ему казалось и тишину. А ещё скребущее в черепе желание, не отдавать треклятому демону ничего. Даже этого малыша.       Ни когда Юань падал, разбивая колени, и громко плакал, зовя его, ни когда тянул к нему руки, вынуждая поднять, потому что согласиться с маленьким упёртым ребёнком было легче, чем спорить, в сердце Цинцю не распускались цветы и ничего не согревалось теплом.       Пустота завывала внутри сердца Цинцю и молчала в ответ, когда Юань звал его своим нежным детским голоском: «папа». Потому что Цинцю был сломанным с самого начала.       Мужчина протянул к лицу спящего сына руку, осторожно, едва касаясь, убирая тонкими холодными пальцами налипшие во сне волосы с его пухлых теплых щёк. Юань внезапно поймал его ладонь пухлыми пальчиками и, приоткрыв глаза, счастливо улыбнулся. — Папа, — сонно, тепло и тихо пробормотал Юань, глядя на Цинцю с обожанием и привязанностью. Он смотрел с такой сбивающей с ног безусловной любовью, что она буквально оглушила его.       Цинцю в тот вечер впервые не рыдал, воя в подушку, оттого, что ненавидел свою жизнь и потому, что не хотел быть здесь и сейчас. Цинцю велел перенести колыбель Юаня в свою спальню, выгнал всех нянь, а Бинхэ приказал никогда не приходить в свою комнату ночью.

~Юань 3~

      Цинцю не был создан для роли родителя, но тем не менее, заботился о сыне как умел: учил грамоте, музыке, искусству войны и науке. В те моменты, когда депрессия не накрывала его с головой, он даже читал ему что-то похожее на сказки и сам играл на цине. Но ощущение, что этого было мало, не покидало его, начиная грызть изнутри.       Юань аккуратный, Юань послушный, Юань добрый, Юань умный. Уже в три года он был невероятно талантлив во всём, за что бы не брался.       И самое поразительное, Юань любил такого холодного и неконтактного человека как он, просто потому, что он породил его на свет… Его! Любви недостойного!       Маленький, но очень умный мальчик бесстрашно смотрел в бездну его разломанной души, надеясь, что изуродованная, неполноценная бездна Цинцю посмотрит на него в ответ.       Юань, будто сорванный ветром листик, носился по поляне, заливаясь звонким смехом. Он упал, встал, отряхнул коленки и снова бросился догонять сестёр, раскинув руки в стороны. Солнечный свет путался в его черных волосах, а на лице, точь-в-точь повторяющем черты Шень Цинцю, сияла открытая, живая улыбка, которую сам Шень Цинцю никогда себе не позволял.       Он просто напросто так не умел.       Цинцю наблюдал за ним из тени раскидистого дерева, перебирая пальцами нефритовую подвеску на Сюя. Их сходство было почти пугающим — те же миндалевидные глаза, тот же овал лица, тот же изгиб губ. Словно кто-то взял печать с его лица и поставил на Юане оттиск. И все же…       «В три года я скитался по улицам в обораванной одежде, а не заучивал наизусть музыкальные мелодии», — подумал Цинцю, мягко прищурившись и скрыв лицо за веером, глядя, как Юань самозабвенно строил из деревянных кубиков замок, а затем с хохотом рушил его собственной ладошкой на забаву сестрицам.       Когда одна из сестер выхватила у Юаня кубики, Шень Цинцю внутренне подобрался, ожидая его слез или гнева. Тайная стража Бинхэ также напряглась, положив руки на эфесы оружия.       Но Юань лишь на мгновение замер, нахмурив идеальные ровные брови, а потом… предложил малышке вместе построить новый замок, ещё лучше прежнего.       Цинцю медленно перевёл дыхание, всё также скрывая за расписным веером нижнюю часть лица. В этом ребенке не было ни капли его собственной холодной замкнутости, его вечной настороженности, его злобы.       Как и положено маленькому беззаботному принцу Юань проживал каждую эмоцию без оглядки на родителя, других взрослых и детей вокруг, и выражал каждую так, как чувствовал: громко, ярко, но главное искренне.       И глядя на маленькую копию себя с чужим, таким незнакомым характером, Шень Цинцю впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а тихое, согревающее удивление. — Папа! — Юань обернулся, на его округлой мягкой щеке была размазана грязь. — Папочка, тебе не скучно? Мне посидеть с тобой?       Губы Цинцю едва дрогнули в почти неуловимой улыбке. «А-Юань совсем на меня не похож», — подумал он, мотая головой в отрицании, чтобы сын продолжал играть дальше. — «И, кажется, это к лучшему».       Он отряхнул ханьфу, поднялся со скамьи и сделал шаг навстречу солнечному свету.       И как после этого Цинцю мог, по-своему, но не полюбить его?       Так, к трём годам Юаня он из полного игнорирования незаметно перешёл к душащей гиперопеке.       Да, Юань был полудемоном, но он был его.       Его же?

~Юань 15~

— Юань, — обратился к сыну отец-заклинатель, пока юноша сидел на подушечке на полу и кропотливо настраивал свой гуцинь. Цинцю сверлил его макушку пристальным взглядом до тех пор, пока тот не обратил свой взор на недовольного чем-то отца. — Я слышал, что на прошлом приёме ты предпочёл компанию Мо Ханьшуан своим сёстрам. Это правда?       Цинцю заметил как застыло на мгновение выражение, очень похожего на его собственное, лица Юаня. Длинные ресницы юноши дрогнули и скрыли под собою изумрудно-зелёные глаза. Он так умел, гадёныш. Закатывать глаза не закатывая. И Цинцю каждый раз хотел огреть его за это своим веером по голове. — Всё так, отец, — кивнул миролюбиво Юань, с сосредоточенным, но мягким лицом возвращаясь к проверке звучания струн. Он по всей видимости искренне считал любопытство отца удовлетворённым на этом.       Однако, что удивительно и для самого Цинцю, так было не в этот раз. — Почему? — настойчиво уточнил он, цепко следя за его выражением лица и языком тела.       Юань остановил порхающие над туго настроенными струнами пальцы. Шень Цинцю не понимал как можно было наслаждаться этим ощущением опасности, потому что любая из струн могла лопнуть и поранить ладонь, не будь он достаточно аккуратен. — Могу я узнать, почему ты этим интересуешься, отец? — Нет, — раздражённо взмахнул веером Цинцю, гневно зыркая на сына зеленью своего взгляда. — Поторопись и отвечай! — Что ж… — покорно отнял Юань ладони от струн и отложил инструмент с колен на пол рядом. — Она…интересная. — Да, особенно когда за весь вечер выдавливает из себя два слова. — хмыкнул Цинцю, обмахиваясь веером. — «Здравствуйте» и «До свидания». «Уж кто бы говорил» — проворчал про себя Юань, благоразумно не произнося этого вслух. — Сильная, — продолжил вдохновлённо Юань. — Как лесоруб, — кивнул отец, вспоминая её бицепсы. — Она может давить чужие головы голыми руками. — Отец! — не выдержал Юань, также легко закипая в случае несправедливости, как и Цинцю. Пародоксально, но Цинцю любил это в нём — видеть себя и свои повадки и люто ненавидел замечать в нём что-то от Ло Бинхэ. — Может хватит её оскорблять?! Я понял! Она тебе не нравится! Но при чём тут ты, я могу узнать?       Цинцю смотрел на пылающее смущением пополам с гневом лицо Юаня, разочарованно качая головой. Он никак не мог вложить сыну в голову мысль о том, что человеческая женщина будет ему лучшей партией, чем демоница.       Сношаться с демонами — только отродья плодить. — Не хочу, чтобы мои внуки были синекожими…отсталыми демонами, — проворчал прекрасный, но твёрдый и холодный, как горный хрусталь Циньцю. — Я тоже полудемон, отец, — напомнил ему Юань устало и смиренно, словно объяснял что-то неразумному ребёнку или глубокому старику. — И дети мои будут такими же. — Нет, если мы найдём… — хлопнув сложенным веером о ладонь, начал было Цинцю, но замолк, когда Юань начал играть, филигранно водя пальцами по струнам.       Под грустную, звонкую трель он согласен был отступить. На взрослевшего с каждым годом всё больше Юаня нельзя было так топорно давить.       Демоническая натура, к великой печали заклинателя, проявлялась в нём всё больше, а с ней и жестокая непредсказуемость, характерная их крови.

~Юань 17~

— Ты просил позвать меня в павильон тигра, Юань? — спросил Ло Бинхэ, входя в один из пустующих залов главного дворца, пока в отдалении запутанных коридоров и комнат шло бурное празднование рождения второго наследника Императора Ло. — Хочу к папочке на ручки! — прыснул смешком в красный веер, подпирающий дальнюю стенку спиной, Юань, по привычке ввернув ставшую их общей шутку.       Ло Бинхэ привычно рассмеялся и подошёл ближе, желая обнять сына. Пока пересекал мраморный зал на пути к нему, взгляд прикипел к краю порхающего по бутону алых губ, вееру.       Юань выгнулся навстречу, уже предвкушая, как отцовские горячие ладони привычно лягут на его поясницу. — Только посмей!!! — прервало их идиллию раздавшееся от двери шипение Шень Цинцю.       Ло Бинхэ и Юань замерли, удивлённо пялясь друг на друга. Душа юноши ушла в пятки. Демон же смотрел на сына ровно и почти спокойно. Так, словно давно уже принял какое-то решение. — Папа, — вздохнул рассеянно Юань, тут же утратив всю игривость и жеманность, став вновь похожим на наследника всех трёх миров.       И прежде, чем отец-демон успел бы любым неосторожным словом разрушить их хрупкий мир, Юань поспешно повернулся к отцу-заклинателю, прикрывая лицо веером. — Отец, ты так рано вернулся, — заметил Юань, выступая перед Бинхэ и делая шаг вперёд к Цинцю. — Что-то случилось в секте Цанцюн?       На последнем слове голос его едва дрогнул, потому что, стоявший за его спиной, Бинхэ по-хозяйски положил ему свою обжигающе-горячую ладонь на поясницу.