Хитрый кролик, глупый медведь

Сердце начинает биться быстрее в предвкушении нового приключения. Оставленный позади длинный шлейф усталости и беспробудной рутины, словно медной проволокой оседает на земле. Линии переутомления переплетаются с недосыпом, раздражительностью и глупостью некоторых коллег. Все вместе это образует замечательное ожерелье, переливающееся яркой осенью в самом своем разгаре, но оно тяжелое, и Минхо рад, что эта красота, собранная из уродливостей, остается позади. Скоро он совсем забудет обо всех докучающих моментах, насладится чистотой природы и беззаботностью дней. Он смотрит вперед и его воображение рисует образы змей, замерших стальными венами-рельсами. Они унесут Минхо вдаль, туда, где земля встретится с небом, а желания станут явью. Он набирает полную грудь воздуха и предвкушает вибрацию воздуха от ритмичных «чух-чух», которые сотрясут землю под ногами. Эта поездка начинается в тот момент, как Минхо подписывает заявление на увольнение. Две недели он с особым усердием готовит свое место для новичка, обучает его и передает знания. А перед сном он трепетно рисует в голове место, наполненное теплом и вечным солнцем, нежностью и лаской. И когда Минхо, крепко сжимая в руке билет в одну сторону, делает шаг на платформу после стольких дней предвкушения, его пальцы дрожат, а внутри все сжимается в тугой узел приятных эмоций. Весь вокзал будто гудит, словно улей, наполненный жизнью. Сотни людей снуют вокруг, каждый со своими заботами и мечтами. Кто-то спешит на поезд, кто-то прощается, а кто-то просто наблюдает за всем этим со стороны. Минхо мало волнуют эти люди. Все его внутреннее волнение направлено на скорую встречу с человеком, вырастившим его и научившим всему, что он знает. Нежные воспоминания прерывает громкий гудок и поезд, величественный и гордый, прибывает к краю платформы, чтобы впустить в себя толпы нетерпеливых людей. Они готовы толкаться и лезть на головы друг друга, словно дикие животные в период засухи, нашедшие водопой. Минхо ждет, пока толпа втиснется в узкие двери тамбура и неспешно проходит внутрь сам. Все равно до отправления еще есть время, а на билете каждого указано его место. Проводник на входе в вагон приветливо улыбается, и Минхо отвечает такой же улыбкой. Дежурная, как он назвал бы ее. В самом вагоне все так знакомо и уютно, что кажется, будто он ездит на этом поезде ни один раз в год, а каждый месяц. Мягкие сиденья ощущаются так удобно, что Минхо готов уснуть от расслабления, которое обрели его задубевшие мышцы. Особенно после бессонной ночи, за которую он не смог и глаза сомкнуть, зная, что дождался. Еще немного и он ощущает мерное покачивание вагона и стук колес, что сейчас действует как колыбельная, убаюкивая. И когда за окном городской пейзаж начинает сменяться загородным, словно крутясь в калейдоскопе, Минхо позволяет себе вытащить дорожную подушку, надуть ее и свободно погрузиться в сон. Он знает, что через шесть часов проводник обязательно его разбудит, потому что его остановка — конечная. Темнота перед глазами рассеивается и Минхо чувствует мягкую, но прохладную траву под босыми ступнями. Маленькие, но опасные травинки щекочут его пальцы, облизывают кожу, оставляя влажный след от росы. Он видит огромную долину, раскинувшуюся у подножия горы, на которой стоит сам в окружении густого синего леса. Где-то далеко он различает заснеженные вершины других гор. Они упираются в само небо, безжалостно разрывая материю и будто пытаясь втиснуться в трещину дальше, несмотря на безжалостный холод, которым то защищается. Минхо почти видит, как трещина в небе становится шире. Она темного синего цвета внутри, осыпает наглые горные пики белоснежными колючими снежинками. И, кажется, с той стороны должен раздаваться оглушающий треск, но все, что слышит Минхо, это шум деревьев вокруг себя и едва различаемый писк. Он оборачивается, чтобы посмотреть на источник этого непонятного звука. Из синевы леса по глазам бьет солнечный зайчик. Минхо удивляется, как туда вообще попал солнечный лучик, если лес, такой высокий и густой, создает сплошной слой из веток и листьев, нависая в нескольких метрах над землей, укрытой его тенью. Удивленный, Минхо делает шаг к деревьям. Еще один и еще. Чем ближе он подходит, тем отчетливее он слышит звук. Это не писк, а вой. Такой, что выраженный тоской и тягучим одиночеством, заставляет Минхо скривить лицо в сочувствии. Он хочет помочь. И это желание тянет его вперед, проводит мимо огромных стволов деревьев, столетиями наращивающих свою толщину, не позволяет почувствовать боль от сухих веток, что впиваются в нежную кожу ног, заставляет позабыть о собственной безопасности. Слепое повиновение своему желанию, выросшему из ниоткуда. Или это пропитанный отчаянием вой зовет его, зачаровывая, словно сирена непутевых моряков? Минхо глубоко вдыхает, он чувствует, как воздух наполнен ароматами деревьев, цветов и травы. Это кружит голову, но не сильнее, чем желание скорее добраться до существа, издающего эти звуки. Он кладет ладонь на шершавую поверхность сосны, чуть огибая ее и будто приобнимая ствол. Минхо выходит из-за него, словно материализуется из воздуха, и увиденное заставляет остановиться и забыть о том, что ему жизненно необходимо дышать. Большое животное лежит на земле, усыпанной сухими сосновыми иголками и, подняв голову вверх, будто общаясь с солнцем через единственный луч, который пробился к земле, отчаянно издает вой. Минхо не знает, как подойти и не спугнуть, поэтому делает то, на что способен сейчас: рассматривает, впитывает глазами красоту и наслаждается. Лиса намного больше, чем обычное животное, так завораживающе красива. Ее шерсть, яркая и переливающаяся языками пламени, будто кричала «подойди, потрогай!». Минхо не мог отказать себе, не мог не поддаться зову. Медленно, словно невесомо ступая по иголкам, он подходил ближе в надежде, что лиса не увидит его. Но хвост животного начал повиливать из стороны в сторону, как у счастливого пса, что дождался своего хозяина. Минхо рад такой реакции. Он чувствует, что животное не причинит ему вреда и расслабляется. Неуверенным движением он касается нежной шерстки, чувствует, как пальцы проваливаются в мягкость. Животное не обращает внимания, и Минхо думает, что лиса знает о его присутствии и ждет, пока он осмелится прикоснуться. Пальцы ведут дорожку от холки к ушку и то, ощутив прикосновение, на секунду трепещет, прижимается к голове и возвращается обратно. Минхо снова повторяет это действие, нежно гладит область за ушком и вторую руку кладет на белую грудку. Лиса поворачивает к нему свою морду и заглядывает в глаза. Осознанный, будто человеческий взгляд пускает легкие разряды тока по коже Минхо, и он чуть напрягается, не зная, чего ожидать от дикого животного дальше. Ощутив резкую смену в настроении, животное подныривает носом под руку Минхо, что теребила шею, и ластится, как самый настоящий кот, показывая, что бояться нечего. — Да ты совсем не дикий, малыш, — Минхо увереннее зарывается пальцами в шерсть, а животное, будто в ответ, пушит второй хвост, от которого у Минхо снова ползут мурашки по телу, но не от испуга, а от восхищения. Как признак комфорта и расслабленности, лиса мурлычет, приподнимается и укладывает морду на колени человеку, начинает дремать, не переставая вибрировать. В голове Минхо проносится мысль, что этот малыш будет ростом с ним, если встанет на свои мощные лапы. Волшебство момента нарушается треснувшей веткой позади. И если Минхо не обращает внимания, понимая, что находится в лесу, то лиса резко поднимает голову, будто ощущает опасность. Минхо успокаивающе поглаживает шею зверя и перебирается к стволу сосны, из-за которой вышел. Он опирается спиной о кору и расслабляется, позволяя животному улечься на своих ногах. Идиллия, спокойствие и расслабленность. Так описал бы Минхо эти часы, проведенные в обнимку с животным и безмятежностью. До момента, пока лиса не поднимается, пугая его, и не отходит назад с предупреждающим рыком. Минхо хочет обернуться назад, но не может. Он пригвожден опасным взглядом и не может двинуться. Руки обвивает тонкий плющ, связывает ноги и опутывает тело, туго сдавливая. Минхо издает лишь сдавленный стон боли, служащий для лисы спусковым сигналом. Зверь срывается с места в одну секунду. Из-под его огромных лап летят сосновые иглы вперемешку с яростью, что будто искрится и это последнее, что видит Минхо, перед тем как сильно зажмуриться, ожидая нападения. Катастрофически возросший испуг содрогает тело, заставляя разлепить веки. Минхо ошалело смотрит по сторонам, пытаясь понять, почему он еще жив, а не валяется растерзанный в огромном лесу. С каждой минутой сознание становится яснее, и парень вспоминает, что находится в поезде. А огромная лиса лишь плод его воображения, нарисовавшийся во сне. Пейзаж за окном снова показывает городские здания. Минхо понимает, что почти приехал в город, где будет первая и последняя пересадка. Оставшийся путь предстоит провести в автобусе. Он снова укладывается на подушку, ожидая сообщения машиниста и остановки поезда. Минхо закрывает глаза и, словно ребенок, пытается удержать в памяти последние мгновения того волшебного мира, в котором побывал несколькими минутами ранее. Но с каждым мгновением пробуждения ощущение таинственности рассеивается и уходит, оставляя лишь смутные воспоминания о горящих расплавленным золотом глазах и чувстве мягкой шерсти на кончиках пальцев. На вокзале шумно и людно. Минхо не может понять, кого больше: встречающих или прибывших. Он снова дожидается, пока вся эта приветственная атмосфера, созданная людьми, станет не такой концентрированной, и покидает платформу, а после и улицу. Дорога к автобусной станции лежит через небольшой парк и японское кафе. В далеком детстве они приезжали сюда за лучшими моти, которые Минхо считал не просто десертом, а настоящим произведением искусства. Оно как маленькое нежное облачко, которое таяло во рту. Минхо будто совершил скачок в прошлое, оказавшись в этом районе. Каждый раз одно и то же. Это место вызывает в нем невыносимую ностальгию и разочарование от того, что больше не будет возможности увидеть мир глазами ребенка. Он решает не ворошить свои воспоминания еще сильнее и проходит дальше. Часы говорят Минхо, что до отправления автобуса осталось чуть меньше пятнадцати минут, но нужно успеть купить билет, иначе придется тащиться пешком, а потратить сутки жизни на ходьбу он не совсем готов. Поэтому отрывается от нагретого стула, подхватывает дорожную сумку и движется к кассам. Когда маленький бумажный квадратик оказывается в руках, он с довольной улыбкой идет к своему автобусу, который будет везти его так долго, что время перевалит за полдень, а дорога станет песчаной. Из-под колес будет рваться пыль и мелкие камешки, летящие в стороны. Прямо как искры из-под лап зверя, что приснился. Минхо улыбается, предвкушая скорую встречу с единственным родным человеком. Здания сменяются невысокими домами, а они мелькают словно мотыльки, растворяясь позади, оставляя после себя поля и лес. Минхо будто сильнее ощущает тяжесть лисьей морды на собственных бедрах, когда видит деревья, выстроенные в своем замысловатом порядке. Решив скоротать долгие часы в дороге, он надевает наушники и включает фильм, что скачал еще дома специально для такого момента. А когда заканчивается третья часть, автобус останавливается у одинокого столба, обозначающего остановку. Минхо выходит из транспорта последним, оставляя за собой лишь пустоту. Он делает глубокий вдох, наконец ощущая родной воздух. Это место встречает его таким, каким и остается всегда: спокойным и чарующим. Поля, простирающиеся на многие мили вокруг, покрыты ковром из ярких цветов, которые качаются на ветру, словно танцуя под музыку природы. Луга, окрашенные в зеленые и желтые тона, полны жизни и энергии. Они словно приглашают отдохнуть на их мягкой траве, разуться и ощутить мягкость земли, как во сне, и насладиться пением птиц. Но лес, который находится чуть поодаль, окутан таинственностью и покоем. Его величественные деревья, покрытые пышной листвой, создают атмосферу умиротворения и гармонии. Она манит, тихим шепотом ласкает ухо, приглашает зайти и потеряться. Все это место, казалось, было создано для того, чтобы сердце Минхо наполнилось любовью и благодарностью за все те годы, что он провел в этих местах. Широким шагом он идет по песчаной дороге через поле. Он не думает о том, как сильно устал, пока сюда добирался, но думает лишь о глазах, наполненных добротой и беспрекословной любовью, руках, что кормили и обнимали в особенно холодные ночи, когда печка их не справлялась, а ондоль было понятием слишком далеким от этих местностей, и запахе. Родном, напоминающим детство в любом возрасте. Минхо уверен, что даже сегодня он вернется на несколько лет назад, лишь переступив порог дома. Сопровождаемый мыслями, он не замечает, как добирается к реке. Осталось лишь преодолеть шаткий мостик, ремонтируемый жителями деревни каждую весну, и он войдет в деревню. Минхо пробудет здесь не одну неделю в году, как обычно приезжает, а сколько захочет. Ноги уверенно переступают по хлипкому мосту. Его деревянные доски трещат и молят о помощи, неистовым писком просят быстрее их заменить, иначе следующий путник может жестоко поплатиться, провалившись и упав задницей в вечно холодную воду неглубокой реки. Но Минхо улыбается. Его не страшит даже такой исход. За детство, проведенное здесь, он падал в эту реку немереное количество раз. И большинство из них не были случайностью. Широкая дверь встречает тишиной, к которой Минхо привык за время, что жил один в квартире в большом Сеуле. Он смотрит на нее с минуту, пока не протягивает руку, но замирает, отвлеченный донесшимся со стороны звуком. Минхо думает еще немного, прежде чем решает, что сможет потерпеть еще минутку до встречи и проверить, что происходит на заднем дворе его одинокой бабули. Он делает несколько шагов, оставляя свою сумку у порога и выходит из-за угла, как выходил из-за сосны в своем сне. Тогда он следовал за тонким скулежом, прошением о помощи, но этот звук говорит о том, что близко подходить нельзя — зашибет. Звучные удары становятся громче по мере приближения. И Минхо видит его. Это не большая лиса, этот парень со спины похож на медведя. Огромного, мощного и опасно завораживающего. На нем не надето ничего, кроме черных, отдающих искусственным блеском, шорт. Минхо насилует взглядом каждую часть его тела: сильные руки, держащие тяжеленный топор, как пушинку, широкую спину, кожа на которой натянулась, словно тянули ее в разные стороны, крепкие ноги, которые будто впились в землю, позволяя медведю совершать все эти страшные, но такие красивые действия. А его задница… Как можно было оторвать от нее взгляд, когда Минхо хочется упасть перед ней на землю, словно грешнику. Какой же это медведь, если у него такой орех? Не выдавая своего присутствия, Минхо тихонько наблюдает, но ему кажется, что он подсматривает за крепким парнем. Тот рубит дрова слишком большим топором, который, Минхо уверен, что не смог бы и поднять. А если и поднял бы, то совершить такой замах точно не вышло бы. Мышцы передвигаются под загорелой кожей, шорты натягиваются, когда парень приседает, опуская топор на несчастное дерево. Оно, под невероятной силой и напором, разваливается на щепки, разлетаясь в разные стороны. И Минхо прищуривает глаза, но не от громкого звука, сотрясающего внутренности, а от лучей солнца. Они ласкают кожу незнакомца своими языками, облизывая каждый миллиметр, после себя оставляют влажные дорожки пота, которые крупными каплями стекают по изгибам, впитываясь в ткань шорт или падая прямо на землю. Минхо тоже хочется облизать его кожу. И много чего еще хочется, вообще-то, но звонкое «Бу!» над левым ухом выбивает мысли из и так пустой головы. Минхо так сильно дергается, что заезжает правым локтем прямо по кирпичной стене дома, сдирая добрый кусок кожи и оставляя огромный синяк наливаться. Но боль от удара не может пересилить испуг, и он, выругавшись всеми матерными словами, отскакивает от источника звука и падает прямо на задницу, чуть отползая назад. — Джисон-а, неси сюда топор, я отрублю язык этому словоблуду. Невысокая, стройная и очень красивая для своих лет женщина, уперев руки в бока, с осуждением смотрит на парня. Ее темные как смоль волосы, собранные в высокий пучок, из которого спешат вырваться пряди, переливаются на солнце, снова ослепляя Минхо. И он забывает о том, как здесь оказался и что делал до ее появления. Вспоминает лишь тогда, когда этот огромный мужчина присаживается на корточки рядом с ним, снова натягивая ткань шорт на промежности. Где-то в глубоком сознании Минхо надеется, что нитки не выдержат, лопнут и покажут ему кое-что поинтереснее. Очухавшись от испуга, Минхо резко ощущает боль в локте и щекотку, создаваемую тонкими струйками крови, медленно стекающими по предплечью. Только он замечает красную густую жидкость, как в нос бьет запах металла. Тошнотворный, сильный и такой ненавистный, он действует на Минхо как способ мгновенного отключения сознания. Способ, который и в этот раз работает безупречно. Глаза Минхо прикрываются, кровь от лица отливает неизвестно куда, судя по задубевшим конечностям, щеки немеют и губы перестают двигаться. В ушах появляется противный звон. Проваливаясь в темноту, он слышит слова, которые вызывают улыбку, но понять, действительно ли он улыбается, не может. — Бля-бля-бля, — тараторит бабуля, падая на колени рядом с Минхо. — Лови его! Последнее, что чувствует Минхо, когда полностью отдается успокаивающей, прохладной и комфортной темноте, — приятное ощущение, что бабуля его так и осталась молодой и дерзкой в душе, а еще руки, подхватившие его обмякшее тело. А открыв глаза, обнаруживает себя в своей комнате, что принадлежит ему все время, проведенное в этом доме. Здесь ничего не изменилось. Время будто застыло. А может какой-нибудь бог шутки ради решил остановить здесь ход момента. Или голова Минхо спеклась под ярким солнцем, пока он в наглую подглядывал за невероятно сексуальным мужчиной. Минхо чуть приподнимается на локтях и снова падает, ощутив моментальную боль в локте. Посмотрев на ушибленное место, он видит тугую повязку, пропитанную красными пятнышками в месте, где есть рана, но, набрав побольше воздуха, Минхо давит желание проблеваться и спускает ноги с кровати. Он немного удивляется, обнаруживая отсутствие обуви. Босые ступни ощущают прохладу деревянного пола, и Минхо снова проваливается в воспоминания, где маленький он носится по этой комнате, убегая от бабули. — Ты не хочешь извиниться? — произносит Минхо с деланным негодованием в голосе, когда находит бабулю в кухне. Она что-то перемешивает в небольшой черной кастрюльке и напевает какую-то песню из своей молодости. — Здравствуй, дорогой! — голос ее льется словно мед: сладко и тягуче. — Как себя чувствуешь? — После того, как ты меня покалечила? Лучше, чем мертвец. — Я тебе за эти глупости по лбу настучу, — грозит женщина. — Прости, я не думала, что ты так испугаешься. Ты как-то долго там стоял, а я устала ждать, пока ты вернешься в дом. Минхо ухмыльнулся. Наконец-то он дома. Наконец-то он может отдохнуть душой, насладиться свежим воздухом и любимой бабушкой, что вырастила и выкормила его. Бабушкой, которую запрещено было так называть, которая больше подруга, чем человек, заменивший мать. Эта женщина научила Минхо всему: готовить так вкусно, что сердце любого, кто пробовал его стряпню, принадлежало ему; находить подход к каждому, даже самому противному человеку; вести себя так, словно воспитали его британские аристократы, а не деревенская сумасшедшая, как ее в шутку называли соседи; одеваться удобно, но выгодно; и самое главное — сквернословить, словно сапожник. — Я так соскучился, — произносит он тихонько, и через минуту уже стоит в теплых объятиях худенькой и маленькой женщины. Минхо и сам был таким относительно других мужчин, но рядом с бабушкой казался исполином. — Даже представить себе не можешь. — Могу, — бормочет она ему в плечо. — Думаешь, я тут от радости с ума сходила? — От одиночества? — Минхо решает подшутить, напоминая бабуле ее прозвище в соседских кругах. — Я тебе сейчас глаз на жопу натяну, родной мой, — женщина отталкивает парня от себя, оставляя небольшие ладошки на его плечах. Ее теплые темные глаза смотрят с огромной любовью и неиссякаемой тоской, которая при ней всегда. Минхо и не помнит ее без мрачного сплина на дне озорных глаз. — Лучше бы накормила. А то покалечила и продолжает угрожать. — Он отходит на шаг, указывая на раненый локоть. — Джисон-и тебя подлатал, — говорит бабуля, возвращаясь к кастрюльке. — Я слишком сильно смеялась. — Ох, не сомневаюсь, что чужой человек поспешил оказать помощь, когда единственный родной ухахатывался. Женщина громко смеется. Минхо ловит каждый звук, каждый перелив, наслаждается этим звоном, словно колокольчики звенят для него. Она накрывает стол на одного, а сама садится напротив Минхо, подпирает подбородок кулачком и внимательно наблюдает, как тот ест. — Я подавлюсь, — предупреждает он. — И умру. — Попробуй только. Я тебя с того света достану и убью. — Мартышкин труд, — закатывает он глаза. Долгие полтора часа они проводят за этим столом. Минхо рассказывает о большом Сеуле, а бабуля рассказывает о своем небольшом огороде и прогулках по лесу. — Что это за мужик был? — спрашивает Минхо, когда видит в окно небольшую кучу поленьев. — Сосед. — Как подробно. Я иногда забываю о твоей способности объяснять. — Заткнись и пей свой чай, — женщина щурится, бросая в парня острый взгляд. — Он переехал в том году. Выкупил дом, что самый последний. — Который почти в лесу? Женщина утвердительно кивает и хлюпает чаем. — Бляяя, я хотел его, — Минхо пластается по стулу, будто стекая на пол от осознания своего провала. — Тебе столько не заработать. И вообще, тут много новых соседей. Все прутся в деревню, подальше от выхлопов и каменных джунглей. Джисон самый толковый из них. — Это потому, что он тебе нравится. — Нет, он такой же, как мы. Вырос в деревне, но в другой стране. Минхо улыбается той улыбкой, что должна выразить безразличие, но бабушка его знает точно, что опущенные вниз уголки губ говорят об обратном. Она и научила его этому. — Ты снова топишь печь? Почему не пользуешься ондолем? — решает он сменить тему, чтобы бабушка не уцепилась за его чуть проявившийся интерес. — Потому что я деревенская, Минхо. Мне треск дров послушать приятнее, чем дышать сухим воздухом, а потом легкими харкаться. — И ты не сказала мне об этом? Я бы нашел другой способ! — Отстань, а? Мне хочется возиться с печкой, а еще пялиться на красавчика с топором. Минхо снова закатывает глаза и заходится смехом. — Ты не стареешь, бабуль. — Мне нужно принести тебе свои документы, чтобы ты вспомнил, что меня Наен зовут? Какая я тебе бабуля? — женщина машет руками, выдавая громкое возмущение. Когда солнце начинает опускаться за верхушки сосен, Минхо решает сходить в лес, прогуляться по знакомым тропам, посидеть на поляне и послушать трель птиц. Так давно он не мог этого сделать, но так скучал. И лес встречает его приветственным шумом. Таким, какой он помнил всегда. Огромные вековые сосны уходят кронами высоко в небо, шатаются и скрипят, кустарники норовят уцепиться за одежду или кожу, будто пытаются утянуть в свои заросли, оставить при себе навсегда живую душу. Под ногами стелется мягкий ковер из иголок. Он приглушает шаги, создает ощущение уюта. Минхо расстегивает застежку черных массивных сандалий, берет их в руку и в полной мере наслаждается теплой и мягкой землей. Ступая босыми ногами вперед, он рассматривает каждое дерево, каждый кустик, вспоминает, какими они были, когда он покинул деревню, обменяв счастливую жизнь на городскую суету. Он словно сбегает сюда, к старым друзьям, к верным товарищам, чтобы поделиться печалью, освободить внутри место для новых впечатлений и приятных эмоций. На поляне, на которой он проводил время в детстве, тихо. Все заросло густым мхом и высокой травой. Кустарники стали пушистыми, размашистыми. Лишь стволы мощных сосен почти не изменились, словно наращивали свои кольца так медленно для того, чтобы Минхо не тосковал от скоротечности времени. К одному из таких стволов привалился спиной медведь. Не настоящий, а тот самый, что кромсал огромные пни, словно они зубочистки. И сейчас Минхо может рассмотреть его темные волосы, не слипшиеся от пота и не украшенные мелкими щепками и пылью, а шелковистые и блестящие. В них гуляет ветер. Как и в голове Минхо, потому что пытаясь передвигаться осторожно и тихо, он создает шума столько, что в радиусе пятисот метров каждое животное слышит его шаги. Но уверенный в своем выгодном положении, он снова пялится на тело, скрытое белой майкой и серыми спортивными штанами. Ох, это кажется слишком для его девственного мозга. Дыхание становится чуть тяжелее, а сухие иголки уже не так сильно впиваются в ступни, пока глаза наслаждаются мужчиной. Минхо чувствует, что он снова будто во сне. Сейчас он подойдет к нему, и тот положит свою голову на бедра, а Минхо зароется пальцами в волосы, ощутит их мягкость, густоту, услышит мурчание. Но если в том сне лиса была настроена дружелюбно, то этот медведь поворачивает голову и смотрит прямо в глаза. И Минхо не видит в них и намека на приветливость. С едва слышным «блять» он выпрямляется, словно на присяге, и непроизвольно кривится в испуге. Сейчас медведь встанет на задние лапы, опустит свою переднюю лапу ему на голову и сломает шею, а после откусит задницу. При последней мысли Минхо пытается сдержать улыбку, но неудачно, и лицо его дрожит, пока он поджимает губы. Сейчас он чувствует себя школьником, которого отчитывает директор за самую лучшую шалость, но стыда не испытывает, лишь гордость и распирающее веселье. — Снова подглядываешь? — Эй! Когда я… Минхо осекается, вспоминая, как наблюдал за ним, как упал в обморок прямо в его объятия, а еще представляет, как этот силач своими мозолистыми руками накладывал повязку. — Это мое место, — дуется он, словно ребенок. — Я не нашел табличку с твоим именем, — безразлично отвечает Джисон, отвернувшись обратно к последнему солнечному лучу. — Идиот, — бухтит себе под нос и идет дальше, чтобы упасть рядом с той сосной, на которую опирается мужчина. Он бросает свои сандалии рядом и подгибает коленки, опуская на них подбородок. — Так как твоё имя? — все же спрашивает тот. — Ты знаешь. Так зачем издеваешься? — Хочу услышать от тебя. И Минхо называет ему свое имя, а еще рассказывает историю своей жизни, пока тот с интересом слушает, кивает и периодически задает вопросы. Он не знает, почему слова льются так просто, а атмосфера располагает так, что уходить не хочется. Но опустившаяся ночь и прохлада словно выгоняет их. Минхо смотрит на свои босые ноги и двигает пальчиками, чтобы отогнать озноб. А Джисон будто купается в лунном свете, наслаждается прохладой и влажностью воздуха. И тогда Минхо думает, что они словно две противоположности, поэтому притянулись и так быстро сошлись. Со своей любовью к теплу Минхо идеально подходит Джисону, который наслаждается прохладой. Минхо любит поболтать, переняв это от бабули, а Джисон любит послушать. Минхо никогда не заставляли работать физически, словно берегли, а Джисон с физическим трудом на «ты». И если Минхо ненавидит прикосновения, то Джисон, должно быть, является тактильным маньяком. Все это заставляет улыбаться и радоваться. Наконец-то он смог найти своего человека, смог отыскать родственную душу. Пока Джисон не поднимается с очень обидным: — Вставай, принцесса. Пора по домам. В тот момент все воздушные замки, построенные Минхо, разрушаются. Кто-то выкручивает лампочку, освещающую приятные грезы, оставляя их гнить в темноте. Он поднимает голову, состроив презрение, но не может скрыть обиду, сверкнувшую в глазах, что не утаилась от Джисона. Наверное, поэтому Минхо замирает с раскрытым ртом, когда мужчина присаживается, чтобы надеть сандалии на его замерзшие ноги. Этот жест снова заставляет камелии распуститься в душе. То, как сильные руки Джисона, усеянные родинками и редкими шрамами, продевают ремешок, заставляет Минхо склонить голову. С такой нежностью он еще не смотрел ни на кого. Эти мощные руки действуют так мягко, ласково и заботливо, что Минхо плывет. Заметивший эту реакцию, Джисон встает, берет ладонь парня и тянет на себя, заставляя того оторваться от земли и почувствовать себя перышком, которое ветер подбрасывает своим сильным потоком. От неожиданности он спотыкается о собственную ногу и падает на мужчину, уперевшись в его грудь руками. Тот хватает Минхо, пытаясь удержать, но делает еще хуже, надавливая на ушибленный локоть. В этот момент Минхо благодарит и проклинает бабулю. — Блять, ну, — вырывается из Минхо и он отскакивает, упираясь спиной в дерево. Под ладонями все еще будто ощущается твердость мышц, но глаза слегка влажнеют от сильной боли. Наен вырастила его слишком изнеженным. — Прости, — отвечает тот, но без раскаяния в голосе, словно на автомате. — Дай посмотрю? — Ага. Твой взгляд излечит или, может, заставит боль отойти? — Нет, но я могу поцеловать болячку, и она перестанет досаждать. Минхо замирает, пытаясь распознать шутку в голосе Джисона, но тот серьезно смотрит на повязку, слегка влажную от крови, пробивающейся сквозь белую ткань. — Так мама делала, — поясняет Джисон, а после смеется, продолжая: — Расслабься, а? Я же не серьезно. И вообще, как можно было умудриться так сильно пораниться? Минхо предпочел не отвечать. Он чуть отошел в сторону и двинулся на выход из леса. Бабуля наверняка заждалась его. Или легла спать. Это же Наен, Минхо уже ничему не удивлялся. Наен и правда ждет его, но делает вид, что смотрит дораму, поглотившую ее внимание, а когда Минхо уходит в ванную, выключает телевизор и перебирается в свою постель. Поэтому вышедший из душа Минхо, застает ее спящую. Он наклоняется, чмокая ту в лоб, и идет в свою комнату. — Весь лобешник мне обслюнявил, — причитает та, переворачиваясь на другой бок. В комнате Минхо темно и прохладно. Он скидывает одежду, натягивает длиннющую майку, что закрывает его ноги до колен и укладывается, закрывая глаза. Но уснуть не удается. Слишком много мыслей роится в голове. Восторг от возвращения домой смешивается с приятным чувством от встречи с Джисоном. Минхо вспоминает их беседу, прокручивает в голове каждое слово и движение, неоднократно рисует в голове его пальцы на своей лодыжке. От этого заснуть получается лишь к утру, но долго поспать не выходит, потому как громкие удары топора о дерево вырывают его из сна. — Ёб вашу мать! — Минхо врывается на кухню, где бабуля перебирает какие-то пакетики. — Восемь утра! — Ага, заспался ты что-то, — отвечает она, не поворачивая головы. — Зачем он делает это в такую срань? — Иди и сам спроси, чего мне голову насилуешь? И Минхо идет. Прямо так, как есть — в растянутой майке, с запутавшимися волосами и оттиском подушки на щеке. — Эй! — зовет он, но реакции не следует. — Джисон! Твою-то мать, имей совесть! Минхо стремительно приближается, не думая о том, что снова может пораниться, получив отскочившим поленом по лбу. — Ты что делаешь? Джисон замирает, с силой опустив топор на колоду, которая разлетается в стороны. Одна из частей падает рядом с ногами Минхо. — Еще немного, и она прижала бы тебе пальцы. Писку было бы. — Время видел? — Нет. Минхо поднимает руку, игнорируя боль в локте, где наверняка разошлись зажившие ткани, и тычет пальцем на обратную сторону пустого запястья. — Там сказано, что сейчас слишком рано для ебучей колки дров прямо под моим окном. — Минхо, — лицо Джисона приобретает слегка виноватый вид, на дне его глаз плещется жалость, когда он продолжает: — Там пусто. Дорогой, у тебя галлюцинации? Ты наелся грибов? Или Наен накурила тебя той травой? Минхо не понимает, от чего падает в больший шок: от такого мягкого вида этого медведя или от того, что его бабушка успела потягать траву с соседом. — Пиздец, — бросает он перед тем, как развернуться и уйти прочь. И он не видит, как жадно Джисон смотрит на его ноги, не прикрытые тканью майки, как запечатлевает в памяти вид обнаженного плеча, выглядывающего из-под растянутого ворота. Видел бы, не смог бы уйти. Он возвращается к себе, злостно колотит подушку, прежде чем упасть на матрас и придавить голову избитой беднягой. Но даже так отчетливые стуки не затихают. И Минхо, злющий, как черт, идет смывать с себя ночной пот и выходит во двор уже прилично одетый и с садовыми ножницами. Он идет в небольшой цветочный сад, сделанный им же несколько лет назад для любимой Наен. Однажды бабушка рассказала, что ей много лет не дарили цветы, что молодость свою она провела за воспитанием дочери, а после и внука. Тогда Минхо потратил всю свою месячную зарплату и почти целый день на дорогу, но притащил к порогу женщины огромную охапку хилых роз, лилий и саженцы японской камелии. Собственноручно нанял людей, чтобы вскопали землю, и высадил все это. Наен тогда долго смеялась и говорила, что он превратил красивый газон в позорную клумбу. Но Минхо не обижался, знал, что бабушке приятно. А еще знал, что через пару лет эта позорная клумба воспылает ярким цветом и будет привлекать каждого, кто проходит мимо. Почти полдня он возится в саду, потом помогает Наен приготовить ужин и снова идет к лесу, но медведя там не встречает. Как и в следующие полторы недели. Все эти дни он копается в земле, готовит много разной и вкусной еды, общается с бабушкой и действительно отдыхает душой. Пока утром Наен не будит его с рассветом и не говорит, что ему пора собираться, чтобы успеть. И первым делом Минхо снова показывает на пустое запястье, чтобы попытаться постыдить женщину. Но та, имея иммунитет, перехватывает руку и трясет ее, пытаясь растормошить парня. — Отстань, а? — Если я настучу тебе по лбу, то ты быстрее проснешься? — она треплет его волосы нежно, хоть и хочет это сделать грубее. — Себе настучи. По дну банки с корвалолом. Пятнадцать капель. — Вырастила язву себе на голову, — причитает женщина. — Невыносимый, — шлепает по плечу, — несносный, — еще раз по бедру, — противный, — тычет пальцем в бок, отчего Минхо подпрыгивает на кровати, как ужаленный. — Как тебе не стыдно так обо мне говорить, вредная женщина? Минхо смотрит на нее: она в своей пижаме, с распущенными волосами и без макияжа. В таком виде она выглядит на тридцать пять, не более. Сердце щемит от любви к ней, поэтому он садится на кровать, протягивает руки и обнимает ее. — Если решил доспать на моем плече, то хрен тебе. Она отталкивает парня, что так жалобно смотрит в ее глаза. — Минхо, съезди в город. Нужно закупиться. — А ты? — А я дам денег. — За деньги да, — вскакивает он, пытаясь увернуться от шлепка, но безуспешно. Ягодица саднит от приложившейся ладони. — Джисон заедет за тобой через двадцать минут. Поешь перед дорогой. — Но почему не едешь ты? — Я пойду спать. Зачем, ты думаешь, я тебя вырастила? — Потому что любишь? — он кривит лицо, стараясь не заржать. — Потому что мне нужен был раб, чтобы я могла нихрена не делать. — Я оскорблен. Они перебрасываются фразами, пока Минхо не выходит за порог. Перед этим Наен крепко обнимает его и шепчет, что сильно его любит, пусть и такого бесячего, а Минхо говорит, что он весь в нее. За воротами уже стоит тойота, отливающая ярким черным в свете первых солнечных лучей. Минхо здоровается, когда падает на заднее сидение и пристегивается. Он достает наушники, чтобы немного поспать в дороге под музыку, но Джисон делает громче свою музыку, и Минхо понимает, что это одна из песен его плейлиста. Поэтому возвращает наушники обратно в рюкзак и укладывается на подголовник, закрывая глаза. В нос бьет приятный аромат чего-то вишневого и терпкого. Очень приятный запах. — Эй! Минхо подрывается от касания к плечу. Он непонимающим взглядом сверлит мужчину перед собой и не сразу узнает даже его. В небе высоко светит солнце, в ушах стоит ненавистный городской шум, а за спиной Джисона виднеется огромный гипермаркет. Он кивает головой и выползает. Неспешно идет за ним и пытается нашарить список Наен в рюкзаке. В магазине он берет тележку и наполняет ее сразу необходимым, а потом тем, что считает нужным сам. Получается так много всего, но он надеется, что в ближайшие недели такие поездки ему не светят, а если Наен снова решит устроить большую закупку, то поедет сама. В его руках огромный чек, а у ног стоит шесть доверху забитых пластиковых сумок. Он смотрит на них и не понимает, каким образом все это потащит к машине, потому что эти сумки будто в душу ему смотрят и насмехаются. Издеваются над его слабым телом, но появившийся за спиной Джисон прерывает все эти насмешки, складывает его сумки в тележку и везет к машине, пока Минхо глупо моргает ему вслед, так и не сдвинувшись с места. А когда понимает, что за мужчиной закрываются автоматические двери, то почти бегом нагоняет. — Я мог и сам, — бросает он, подбегая к машине с открытым багажником. — Пожалуйста, — говорит Джисон, не выдавая каких-либо изменений в голосе. — Спасибо. В машине Минхо неловко посматривает в зеркало заднего вида, встречаясь глазами с Джисоном и трусливо их отводя, как только случается пересечение. — Тебя Наен попросила? — Да, — честно отвечает Джисон. — Она рассказывала, что ты слишком хрупкий. Поэтому и учиться она тебя отправила на юриста, а не оставила работать в деревне. — Она вырастила меня своей копией. — Она сильнейшая из женщин, что мне довелось встретить, а по тебе сразу видно, что тяжелее хуя ты в руках ничего не держал. Минхо тушуется, сжимается и сутулится, пытаясь уйти в защиту. Это немного ранит его. Много, вообще-то, но признаваться никому он не станет. Из-за того, что кто-то всковырнул его сильнейший комплекс, Минхо хочется спрятаться и снова провести долгие часы в жалости к себе. — Прости, — говорит Джисон, нарушая неловкую тишину. Минхо не отвечает. Он молчит всю дорогу, а по возвращении отталкивает Джисона от багажника и сам выкладывает сумки, оставляя их у ворот. Он переносит их по одной, крепко прижимая к себе, словно обнимает. Но помощь принимать от Джисона не станет, пока болеть внутри не перестанет. Забрав последнюю сумку, Минхо благодарит парня и разворачивается, чтобы уйти, но Джисон останавливает его, схватив за плечо. — Минхо, прости. Я правда не думал, что эта шутка тебя заденет. Вы с Наен постоянно так юморите, и я, как невоспитанный идиот, решил, что тоже могу. Минхо не смотрит на мужчину, его взгляд направлен прямо. Он не уверен, что вообще на что-то смотрит. Он чуть отходит, заставляя руку того соскользнуть с нежной — Минхо надеется, что Джисон почувствовал насколько — кожи. Еще раз благодарит и уходит. Джисон остается сидеть в машине, словно в горячий мед окунувшись. Ему неприятно от самого себя и своего блядского языка. Казалось, что веселый и понимающий грани юмора парень поймет, что он не имел в виду ничего такого, но даже у таких красивых людей есть комплексы. И повезло же ему с первой попытки попасть прямо в мишень. — Ты зачем все это таскаешь, Минхо?! — влетает Наен в кухню. Она выхватывает последнюю сумку из его рук и ставит на стол. — Оно же тяжеленное. И Минхо улыбается, потому что бабушка схватила самую легкую из всех, но все равно не позволяет ему нагружать себя физически. Она причитает и недовольно ворчит, ругает Минхо за это и отчитывает Джисона за его бездействие. — Зачем ты попросила его о помощи? — наконец спрашивает он. Женщина берет его руки в свои. Она рассматривает их и Минхо тоже опускает взгляд. Он видит свои руки, с белой мягкой кожей и аккуратными ногтями. Такие же и у Наен. То ли от смеха, то ли от боли ему хочется пустить слезу. Его руки ничем не отличаются от женских. — Посмотри на это, — просит Наен. — Они совершенны. И не созданы для того, чтобы всякую тяжелую дрянь таскать. — Ха, — отвечает, — я и не смогу, потому что хлюпик. — Нет, ты идиот, — журит его в своей манере Наен. — Я растила тебя идеальным примером мужчины. — Идеальным для себя. — Не перебивай, — Минхо получает легкий щелбан, но рука женщины тут же возвращается к его. — Пусть и своим идеалом, но посмотри на себя! Ты такой красивый, Минхо. Даже не думай сказать, что каждая, кто видит тебя, не готова поклоняться. — Мне откуда знать, Наен? Я вырос твоей копией. И мне нравятся мужчины, — жмет он плечами, будто сообщил что-то повседневное, а не раскрыл важный секрет. — Тогда даже не думай сказать, что каждый, — делает упор на последнее слово, — кто видит тебя, не готов поклоняться. И Минхо смеется. Как же сильно он любит эту женщину, даже после того, как она облегченно выдыхает при осознании, что незапланированной случайной беременности больше не случится. Настолько любит, что не имеет ни капли страха перед раскрытием своего секрета, уверенный, что Наен нет разницы, кого предпочитает Минхо, потому что Наен любит Минхо. Действительно любит, по-матерински. И глотку за него грызть готова. — Но они видят во мне слабака, белоручку и немощного. — Мне стоит им очки купить? Или отхуярить, чтобы зрение нормальным стало? Теперь смеются оба. И смех этот звонкими переливами отражается от стен их просторной кухни, возвращаясь к источнику. — Ты безупречен, мой малыш, — Минхо чувствует тепло внутри, потому что такая нежность огромная редкость для Наен. — И твоя личность не должна измеряться количеством килограммов, что поднимают твои идеальные ручки. В первую очередь, ты — человек, а после уже мужчина. И то, что между ног у тебя кое-что, не значит, что ты должен иметь гору мышц и вручную вырывать деревья из земли. Ты это ты, и если кому-то не нравится, то я нарисую табличку с указанием на выход, — она говорит это так чисто и искренне, что Минхо хочется верить и у него почти получается. — Джисон что-то сказал тебе? — Нет, — врет, но сам не знает почему: чтобы не получить еще одну порцию жалости или чтобы спасти Джисона от праведного гнева. — Хорошо. А то я быстро ему накостыляю. Минхо смотрит на эту небольшую женщину и позволяет себе пустить слезу. Он оправдывает ее своей сильной любовью и не врет, а Наен верит. Вместе они распаковывают покупки, готовят обед и болтают обо всем, что в голову приходит. Бабушка снова говорит о нежности его кожи, восторгается его умом и толкает бедром, когда начинает восхвалять полуголого соседа с топором в руках. Минхо закатывает глаза, тихонько хихикая. После обеда, перетекшего в ужин, он снова идет к лесу, снимает сандалии и босыми ногами шлепает по вытоптанной тропе. Короткие шорты открывают кустам больший доступ к коже, поэтому они царапают и колются, цепляются своими тонкими сухими ветками, лишь бы оставить свой след на нежной коже. А Минхо позволяет. Знает, что эти следы сойдут уже к утру. Усевшись у той самой сосны, к которой прислонялся когда-то Джисон, Минхо мечтательно прикрывает глаза. Ни за что он не променяет жизнь в деревне на шумный город, что душит его, словно холера. Не оставит ворчливую и воинственную Наен снова одну, не бросит кусты камелии и роз, не забудет медведя, что так неосторожно обратился к нему, обидев. И Минхо стоило сказать ему сразу о том, что его высказывание неуместно, что оно ранит, сделать, как учила Наен — не быть терпилой, но он, снова промолчав, заставил себя мучиться, строя в голове сюжеты «если бы». — Привет? Минхо шарахается от неожиданности. Он совсем не думал увидеть его здесь снова. А еще очень удивляется, что не услышал его приближения. Как медведь может быть таким тихим? Отворачивая голову, Минхо борется с собой. Ему хочется сдаться, но гордость пока еще сильнее. — Минхо, — Джисон подходит ближе, опускается коленями на сухие сосновые иголки, поглощенные яркой травой, садится на свои икры, опуская ладони на коленки. — Мне так стыдно. — Тогда тебе стоило остаться дома, — отчеканивает он. — Я смогу оставаться там, когда буду спокоен и уверен, что ты не злишься. — Я не злюсь, — отвечает Минхо, все еще не поворачивая голову. — И не злился. — Поэтому сейчас ты задираешь нос в обиде? Минхо резко поворачивается и сталкивается с виноватым взглядом. Это раскаяние так не сочетается со всем видом Джисона: несокрушимым, безжалостным и мощным. Он одной рукой может сломать Минхо, но трещину создал своим языком. Минхо думает, что был бы не против, если бы этим языком он зализал свою оплошность. От этих мыслей щеки его краснеют, что не ускользает от Джисона. Он улыбается и склоняет голову, еще раз извиняясь. А когда Минхо сдается, то укладывает голову ему на бедра. Ткань шорт предательски подвернулась выше, оставляя ноги полностью обнаженными, поэтому Джисон, улегшись, мечтательно мычит: — Такой гладкий. — Ты снова … — Нет, — перебивает, чтобы не позволить недопониманию возникнуть, — просто восхищаюсь. За жизнь я еще не встречал таких как ты. Пусть ты и парень, но тебя хочется оберегать, защищать, заботиться о тебе. Обычно это отвергается навязанным «ты же мужчина, ты должен быть сильным». А ты словно то самое исключение. Не один из, а тот самый единственный. Словно шатал все эти устои. Понимаешь? — Это не я шатал, а Наен, когда решила вырастить меня таким. — Ты ей благодарен? — И да, и нет. — Почему? — Потому что я хотел бы начистить твою милую мордашку, когда те грязные слова сорвались с твоего языка, но и не хотел развязывать конфликт. Обычно мы решаем все проблемы словами через рот. — Поэтому ты игнорировал мои извинения? — Может, ты слишком глубоко пробрался внутрь и сильно ранил, — отвечает Минхо. Его пальцы зарываются в мягкие волосы, и он снова ощущает себя будто в том сне. Это так чарующе и приятно. — Мне потребовалось время, чтобы самоисцелиться, но Наен сделала это быстрее, поэтому я сейчас перебираю твои волосы, а не выдергиваю их, как сделал бы каждый уважающий себя мужик, о которых ты рассказывал. — Этот мужик мне нравится больше. — Фу, ты такой неромантичный, — смеется Минхо. И лес наполняет тишина, разбавляемая лишь сопением Джисона и шумом ветра, запутавшегося в сосновых верхушках. Минхо закрывает глаза и вдыхает полной грудью. Воздух наполнен свежим и чистым ароматом сосновой хвои, смятой травы и одеколоном Джисона. Идеальный аромат. Такой хотелось вдыхать, вживлять под кожу, растворяться в нем. Минхо совсем не замечает, как Джисон медленно поворачивает голову, подставляя под пальцы ту часть, что еще не массировалась. От этого он утыкается щекой и уголком губ в гладкую кожу бедра. Минхо трепещет под этим прикосновением, но разбивает его касание ладони к колену. Джисон постукивает подушечкой указательного пальца по нему, вытягивая губы и оставляя легкие чмоки на коже. Минхо намеренно делает вид, что не замечает, чтобы не разрушить идиллию, не спугнуть настрой и не лишиться ощущений. Но он совсем не замечает, как вжимает пальцы в волосы сильнее, придавливая губы Джисона ближе. Впервые ему не хочется сбежать от прикосновений, не хочется одернуть и отойти, сохранив личное пространство. Джисон начинает наглеть, сильнее надавливая ладонью на колено, опуская его ниже и поднимая, оставляя горящий пламенем след. Но сильнее пылает место, где он оставляет первый настоящий поцелуй, а не боязливый чмок. Тогда Минхо чувствует влажность губ на своей коже, горячий язык, едва касающийся бедра, и прохладу от ветерка, что ласкает влажное место поцелуя. Из груди рвутся сладкие стоны, но Минхо старательно их подавляет. Он поджимает губы, набирая воздух через нос. Шумно, но он не думает об этом. А вот Джисон думает. Он ловит пыхтение сверху, поэтому становится смелее, отрывается от кожи, чтобы опуститься на нее с уже нескрываемыми поцелуями. Его рука скользит все выше по гладкой ноге, добирается до места, где высыхают поцелуи, и крепко сжимает кожу. Наверняка там останутся синяки, но Минхо, позабыв об этом, тихонечко скулит. Теперь он звучит как та лиса из своего сна, но скулит он от удовольствия. — Господи, — шепчет горячо Джисон, опустившись лбом на руку, что лежит на бедре. — Какой же ты чувствительный, безумие просто. И Минхо откидывает голову, упираясь затылком о шершавую кору, больше не сдерживая поскуливаний и тяжелого дыхания. Он заведомо знает, что не сможет долго держать лицо в такой ситуации, потому как его девственное тело не имеет выдержки. Но когда рука Джисона скользит наверх по его торсу, груди и шее, он вновь опускает голову, смотрит из-под длинных густых ресниц в глаза мужчины. — Бляяять, — стонет он, понимая, что тонет в водовороте его плотских желаний. Приподнявшийся Джисон приближает его голову, поддерживая рукой за заднюю часть шеи, чтобы столкнуться своим носом с носом Минхо. Оба прикрывают глаза. Один боится повязнуть в темных, наполненных желанием глазах, а другой испытывает передозировку нежностью. Минхо хочется ощутить этот поцелуй. Его первый в жизни, он должен получиться чувственным, мягким и сладким, как те самые моти, что он любит. Поэтому прижимается ближе, переводя потирание носом в касание губ. Не сразу, но Джисон прижимается своими губами в ответ. Они будто сто лет не видевшиеся возлюбленные, скованные смущением и непонятным страхом, просто наслаждаются этим касанием, пока Минхо не нарушает тишину своим шепотом: — Я ни разу… — Знаю. Этого хватило, чтобы почувствовать, как Джисон проводит языком по своим губам и обхватывает ими нижнюю губу Минхо. Электрические разряды проносятся по телу и поцелуи в бедро кажутся ничем, в сравнении с этим. Мягкость губ так приятно кружит голову, а ленивые перебирания почти сводят Минхо с ума. Он не знает, куда стоит деть руки, поэтому следует своим инстинктам, закинув их на плечи Джисону, легонько обвивая его шею. Повторяя движения, он становится увереннее в своих действиях каждую секунду, лаская того своими губами, отдаваясь этому действу целиком и полностью, так, как умеет. Весь мир кружится вокруг в странном танце. И Минхо кружится с ним. Он ощущает связь и близость с Джисоном на физическом уровне, убеждается в безопасности и доверии. Пока конечности дрожат, а руки Джисона держат талию, Минхо постанывает ненамеренно, от невозможности справиться с собой. И в один момент Джисон отстраняется, чтобы отдышаться, а Минхо, словно потерянный котенок, тянется за ним, желая еще. Большой палец одной руки опускается на подбородок, чуть надавливая. И Минхо сидит, словно несмышленыш с приоткрытым ртом, жаром в теле и пустотой в голове. Он понятия не имеет, чего ожидать. Пока Джисон не приближается снова. Он несильно посасывает его губу, но сомкнуть рот не позволяет. Минхо почти раздражается, когда ему не дают ответить, но в момент, когда язык того касается его собственного, дыхание останавливается вообще. Импульс проходится по всему телу, хриплый звук вырывается, а язык движется навстречу. Так мягко, нежно и мокро. Слюна смешивается, наполняет рот каждого, отчего звуки создаются такие, что в самый раз было бы прикрыть глаза в смущении, но все это так несерьезно в сравнении с этой невыносимой теплотой, которую дарит ему сейчас Джисон. И Минхо рассыпается на тысячи маленьких сосновых иголочек, покрывается толстым слоем мха, увековечивается на этом самом месте, как могущественные сосны. Они возвращаются, когда путь им освещает луна, единственная свидетельница их поцелуя. Джисон ведет Минхо, держа за руку, до самых ворот. Нежно целует в уголок губ на прощание и уходит, оставляя Минхо желать большего, нежели это целомудренное касание. В доме темно, Наен спит, а на столе заботливо оставленный самгак-кимбап. Минхо с улыбкой смотрит на акт доброты от своей бабули, а в душе молит о прощении, потому что он сыт теми чувствами, что накормил его Джисон. На языке все еще ощущается его вкус, бедра горят от прикосновений, а в ушах звенит отголосок низких стонов. Пытаясь удержать эти ощущения, он ложится в постель и блаженно прикрывает глаза, касается кончиками пальцев губ, чуть припухших и горячих, ощущает, как горят уши от смущения. А когда утром Наен будит его гремящей посудой, он даже не злится, лишь сладко потягивается, ощущая хруст суставов. — Доброе утро, дорогая, — влетает он в кухню, словно бабочка: легко и свободно. Наен смотрит на него с легкочитаемым шоком в глазах. Она поднимает руку, чтобы тыкнуть пальцем на обратную сторону запястья и поднимает бровь. — Так уже ведь пора вставать. — Еще и девяти нет. Минхо машет рукой, и бабушка понимает, что тому нет дела до раннего пробуждения. — Еще вчера ты распускал сопли, а сегодня сияешь. — Она прищуривает глаза. Минхо сладко улыбается, двумя руками обхватывая чашку и поднося ее к губам. Ему так сильно хочется поделиться, но если Наен осудит? Тот момент, когда и хочется, и колется. Но хочется сильнее, поэтому он прячет смущенный взгляд на дне чашки и выдает взволнованно: — Джисон меня поцеловал. Женщина и мизинцем не дергает, продолжает перебирать баночки со специями. — И как это было? — ее голос ровный, такой, будто она слышит что-то повседневное, что не заслуживает внимания, и Минхо напрягается. В его голове рождается мысль, что зря он это сделал. Но шаловливый взгляд Наен, обращенный через плечо, отметает эти мысли. — Расслабь булки, а. И давай мне все рассказывай! — она улыбается, когда садится напротив, подпирая голову кулачком. — Мне интересно все-все. — Это было мокро. А еще так волнующе, я думал, что у меня инсульт случится, настолько сильно сердце дрожало. — А потом? Она казалась Минхо любопытной подружкой, ни разу не касавшейся других, что допытывает своего более опытного приятеля. — Потом он провел меня домой, и я улегся спать? — И все? Минхо утвердительно кивнул. А когда женщина издала стон разочарования, продолжил: — Мне нужно было отдаться ему на первом свидании? — Это было свидание? — Нет! — Я запуталась! — Наен накрывает глаза рукой. И Минхо рассказывает все, что произошло. О неосторожном оскорблении, теплых извинениях и ласковых касаниях. Бабушка слушает, не перебивая, лишь иногда выдает такие физиономии, что Минхо не может удержаться от смешка. Она переживает вместе с ним все события, и когда он рассказывает о самых чувственных моментах, она широко улыбается и кивает головой. На моменте с извинениями Наен выдает звучное «Да!», соглашаясь со всем сказанным в сторону Джисона. А после Минхо уходит ковыряться в сад, оставив женщину разбираться со специями. Под палящим солнцем его кожа испускает влагу, а она впитывается в футболку. Сам Минхо чувствует себя последней сельдью в банке, которую затолкали в духовку. Спасением становится Джисон, явившийся ближе к вечеру, чтобы предложить сходить на речку. Туда, где глубже и вода прохладнее, а Минхо с радостью соглашается, потому что устал истекать потом. Он забегает в дом за полотенцем и сменной одеждой. Наблюдавшая за его метаниями Наен хитро улыбается. — Свидание, а ты потный, — подтрунивает она. — Наен! — возмущается Минхо. — Эй! — зовет она Минхо, когда тот почти покидает дом. — Не вздумайте баловаться под хвостик в воде, там много заразы. Красный Минхо уходит, громко хлопнув дверью в безграничном возмущении, а смех Наен звучит сквозь открытое окно. Оставшийся на улице Джисон немного удивляется, когда Минхо пулей выскакивает из дома, весь краснющий, в сопровождении дикого ржача. — Ты чего такой? — Жарко, — то единственное, что бросает Минхо. И до самой речки он не произносит ни слова. На берегу реки раскидывается широкий песчаный пляж, залитый ярким солнечным светом. Воздух наполнен теплом и ароматом раскаленного песка. Вдалеке Минхо видит деревья, растущие вдоль реки, их зелень создает приятный контраст с золотистым песком. Вода в реке чистая и прозрачная, она манит Минхо своей прохладой, приглашает окунуться в ее объятия. Засмотревшись на красоту природы, он не замечает, как Джисон раздевается и ныряет. Легкая улыбка касается губ, когда тот выныривает, стряхнув с волос воду, и жестом приглашает его присоединиться. И Минхо не спеша стягивает с себя всю одежду, не стесняясь наготы. Очарованный и ошалевший взгляд Джисона доставляет ему огромное удовольствие. Удовольствие знать, что тебя желают, тобой восторгаются и хотят. Он медленно заходит в прохладную реку, ощущая приятное прикосновение воды к своей коже. Она холодная, даже слишком, но все же нежно обволакивает его тело, охлаждая разгоряченную солнцем и жарой кожу. Он делает глубокий вдох и ныряет под водную толщу, наслаждаясь ощущением невесомости и свободы, а вынырнув на поверхность, Минхо начинает отталкиваться от песчаного дна, двигаясь в сторону Джисона, завороженно застывшего на месте. Он подходит ближе, преодолевая сопротивление воды, хватается за мощные плечи и отталкивается, чтобы поток сделал свое дело, подтолкнув его к горячему телу. — Ты позвал меня поплавать, но сам стоишь на месте. — Пригвожден твоим очарованием. — Льстец, — Минхо хихикает, прижимаясь мокрой щекой к такой же мокрой груди. — Я не умею плавать. — Тогда следуй за мной. Джисон прижимает к себе тело так сильно, что Минхо издает задушенный свист, а после отталкивает, хватая его руки своими. Он позволяет Минхо расслабиться, лечь на воду, и тянет за собой. А Минхо наслаждается невесомостью и свободой в воде. Он не признается, как быстро замерзли его ноги, ни за что не расскажет, что шарахается каждого касания к своему телу, не выдаст волнения от зрительного контакта. Лишь позволит вести себя, потому что с Джисоном куда угодно. Даже в воде не страшно. Пока что. — Тут… очень глубоко, — испуганно проговаривает Минхо, когда понимает, что не может коснуться дна. — Я держу тебя. — Блять, мне страшно, — он как может сдерживает рвущуюся изнутри панику, но развернувший его Джисон добивает, когда взору открывается берег, находящийся очень далеко. — Нет-нет-нет, — шепчет он. Вся волшебность момента исчезает, тонет, закапывается в ил на дне, что не видал ноги человека. — Не бойся, я выведу тебя, — обещает тот, но Минхо уже боится. — Это была хуевая идея, — он говорит сам себе, но Джисон принимает на свой счет, извиняясь снова. — Я говорю это себе, не нужно извиняться. Мне не стоило так беспечно отпускать контроль. Остаток пути Минхо напевает какую-то песню, чтобы отвлечься, и жмурит глаза, а когда Джисон говорит, что он может встать, то быстренько опускается стопами на холодный песок, ощущая, наконец, безопасность. Он шумно выдыхает, отпуская напряжение, крепче сжимает ладонь в своей и тащит на берег. Там, замерзший и напуганный, он садится голой задницей на горячий песок, обнимает коленки и упирается в них лбом. Так и сидит, пока Джисон не усаживается рядом, накрывая его огромным махровым полотенцем. Оно такое большое, что похоже на покрывало и полностью укрывает обоих. Минхо дрожит, сильно дрожит, но голову не поднимает, ближе жмется к телу рядом, пытается украсть его тепло. Такой контакт кожа к коже вызывает волнение и череду неопределенных чувств, которые понять очень хочется, но чуть позже. — Как же ты умудрился так сильно замерзнуть в такую жару? — Я тепличное растение, забыл? — Нет, не забыл, но пришел согреть. Не зря же тащил это покрывало. Минхо улыбается, когда Джисон подтверждает, что это не полотенце. — Ты не греешь, ты меня прячешь, — бурчит Минхо из своей безопасной позы. Он полностью укрыт от внешнего мира. — Потому что там дети прибежали, а ты голый. Минхо рывком поднимает голову. Еще немного, заехал бы макушкой в челюсть тому. Он осматривает пляж, который минут тридцать назад был пуст, а сейчас поодаль валяются велосипеды, а в воде плещутся подростки. — Моя одежда вон там, — он указывает на кучку непонятной ткани, сброшенной абы как недалеко от берега. — Ага, будет проблемно идти туда с голой задницей. — Эй, у тебя есть покрывало. — Да, покрывало есть у меня, а у тебя ничего. — Откуда они появились? — возмущенно бурчит Минхо, ощутивший желание щелкнуть Джисона по носу. — К вечеру сюда приходят многие. Лето ведь, солнце жарит, а тут вода всегда прохладная. — Я заметил, — бормочет Минхо, перебирая посиневшими губами. И Джисон замечает их неестественный цвет, а Минхо его взгляд трактует, как желание поцеловаться, поэтому натягивает покрывало на обоих и прижимается своими ледяными губами к горячим. Обмениваясь температурами, они создают что-то среднее, что теперь не доставляет дискомфорта, но Минхо снова начинает пыхтеть, потому что солнце высушило воду и нагрело покрывало. Ему жарко. И он не может быть уверен от палящих лучей это или от рук Джисона на его груди. Минхо поскуливает в поцелуй, когда проворные пальцы проводят по плоской груди и мягкому, такому же плоскому животику, а когда возвращаются выше, к розовым ареолам сосков, дергается, словно током прошибленный. — Мне остановиться? — Блять, нет, — просит тихонько, сам смущаясь от этой просьбы. — Но Наен меня зачмырит, если узнает, что мы тут делали. — Мы ей не скажем. — Да, мы ей не скажем, но ты продолжай. — Я приведу тебя в порядок, и мы пойдем ко мне. Я покажу тебе свою комнату. — Какой дешевый подкат, — хихикает Минхо, но веселье стремительно покидает его. Так же стремительно, как и пальцы Джисона, опустившиеся на бедро, совсем рядышком с тем самым местом, что тянет и кричит требовательно. — Ты ..? — Я, — целует за ушком, укладывая покрывало на плечи так, чтобы были видны лишь головы. — Доверься. И Минхо доверяется. Он доверился еще тогда. Когда позволил затащить себя на ужасающую глубину. Доверяется и сейчас, ощущая чужую прохладную ладонь на своем горячем члене. Он старается держать голову прямо, но это первый раз, когда его касается кто-то, помимо его самого. И все это настолько выбивает его из размеренности текущего бытия, что он задыхается. Уши мгновенно краснеют, как и шея, и щеки. Он думает, что Наен забросает его подъебами, если узнает. Надеется, что не узнает. Пытается выгнать ее из своей головы в момент, когда большой палец поглаживает уретру, размазывая капельку смазки, выступившей от сильного возбуждения. Но ее так мало, что все это удовольствие граничит с легкой болью. Минхо пытается сказать, что ему натирает, но Джисон будто читает мысли, ныряя под покрывало и выпуская слюну. Она невесомо приземляется на горячую головку, стекает, оставляя за собой мокрый след, а Минхо выдыхает в облегчении, когда это действительно облегчает скольжение. — Господи, чем я занимаюсь, — бормочет под нос. — Я могу остановиться в любой момент. — Я отгрызу тебе руку, если ты сделаешь это. Не забывай, что я жалкий девственник, который попробовал кое-что. Думаешь, я могу остановиться? Вопрос риторический. Минхо старается сохранять невозмутимость, но это безумно сложно, когда он совершает мелкие толчки в кулак Джисона. — Так хочу тебя поцеловать, — говорит он, глядя тому в глаза. — Нельзя, мой хороший, если не хочешь, чтобы Наен узнала о твоих шалостях. — Она знает, — Минхо утыкается в плечо Джисону, ощущая, что совсем близок. Он крепко сжимает его руку, направляя и задавая нужный темп. Ногти впиваются в кожу, оставляя следы полумесяцы. — Ты рассказал? — Не обо всем. Лишь о поцелуе и моих чувствах. — У тебя ко мне чувства? — хмыкает самодовольно Джисон и Минхо пытается пристрелить его взглядом, но не может, потому что оргазм вот-вот захватит его тело, запустит удовольствие под кожу. — Не… обольщайся, — только и может он выдавить, утыкаясь лбом в плечо, выпуская сперму на руку и песок. — А ты можешь обольститься, потому что у меня к тебе определенно есть чувства. И Минхо раздумывает, способен ли он кончить второй раз подряд от одних лишь слов. Хихикает, когда осознает свою глупость, и не опасаясь окружающих опускает голову на плечо, целуя в шею. — Страдай, Джисон, потому что я не стану дрочить тебе на людном пляже. — Каков лицемер! — возмущается тот, улыбаясь. Они вместе добираются к куче одежды, и Джисон держит покрывало, чтобы Минхо мог стряхнуть песок с задницы и натянуть трусы с шортами. А потом идет к Джисону. Очень быстро. За руки. Воруя друг у друга распаляющие поцелуи по пути. И когда доходят, то Минхо обходит весь дом, чтобы найти спальню, сбрасывает одежду у входа и забирается на постель. Ждет Джисона. Крупные капли пота стекают по его бледной коже вниз, очерчивают лебединую шею, минуют ключицы спешат к оголенной, но не полностью, груди. Она чуть поблескивает в закатных лучах солнца. Минхо обнажен, он позволяет Джисону рассматривать себя, трогать и наслаждать, пока стоит на коленях на его огромной кровати. Он бросает взгляд на того, сам до безумия упиваясь ненавязчивыми переливами на крепком теле. Минхо сложно оторваться, но еще сложнее не наброситься. Глаза Джисона, темные и глубокие, завораживают, не давая ни малейшей возможности отвести взгляд, утягивают за собой, на дно разврата и порока, и Минхо готов окунуться в них с головой. Джисон приближается, он опускается коленом на кровать, движется ближе, чтобы поцеловать. Он дарит трепетные и нежные поглаживания на распаленной, но чувствительной коже. Касается губами еле ощутимо, позволяя Минхо самому углубить поцелуй. Не совсем умело, но у него получается заставить Джисона выдохнуть громче обычного. Это несомненно радует его мелочную душу. Он будто кожей чувствует дикое желание Джисона взять его на всех поверхностях, во всех позах, но здравый смысл не дает ему допустить такой расклад. Минхо опускает руку вниз, проникает под резинку шорт и впервые ощущает, как там тесно. Он обхватывает пальцами возбужденный орган, ведет ими вверх и вниз, слегка сжимая у головки и разжимая у основания, так как делает себе. С неподдельным облегчением видит, что Джисону нравится. — А ты не такой уж и невинный, да? — тяжело дышит ему в изгиб шеи Джисон. — Заткнись, я действую наугад. Джисон припадает губами к нежной коже, заставляя ту зацвести всеми оттенками фиолетового, и Минхо думает, что Наен точно зачмырит его. А когда горячий язык проходится от ключицы до соска, голова пустеет, оставляя лишь два слова вертеться неразрывным кругом. — Хочу еще. Джисон усмехается, пока обводит вставшие бусинки языком, не жалеет слюны, позволяя ей стекать вниз и щекотать кожу. Они такие чувствительные, что достаточно просто выдохнуть на них, и Минхо уже начинает сжиматься. Он стонет протяжно, мечется в попытке ухватиться за что-нибудь, и находит мягкие волосы. Крепко сжав их, он вжимает Джисона в свою грудь. А тот терзает соски, пока Минхо не начинает дрожать. Подняв взгляд, Джисон сталкивается с глазами Минхо. Они стеклянные, темные, будто не видят ничего. Он прижимается к его губам, проводит влажным языком и позволяет его засосать. Подстраивается под темп Минхо, двигая губами быстро, чуть неаккуратно, размазывая по лицу слюну. А Минхо тяжело выдыхает в поцелуй, предвкушая, как тот насадит его на свой толстый член и заставит забыть свое имя. Ему до дрожи в теле нравится, как Джисон заставляет его трепетать. Минхо обхватывает хаотично гуляющие по его телу запястья, и погружает пальчики себе в рот, обводя языком, будто бы смакуя, а на деле просто подразнивая, пытается распалить желание сильнее. — Что? — спрашивает, когда Джисон замирает, неотрывно глядя на его губы, окольцовывающие пальцы. — У меня есть интернет, — объясняется Минхо и снова погружает в рот пальцы. Он прикусывает и зализывает, извиняясь, позволяет Джисону представить, как бы прекрасно смотрелся его член на их месте, но снова спускает на землю, проходясь зубами, напоминая, что он всего лишь жалкий девственник, не умеющий ничего, кроме нескольких моментов из порно. Джисон вырывается из влажного плена, чтобы размазать слюну с пальцев по изящным изгибам тела, заставляя Минхо плавиться, как кусочек масла на палящем солнце. Он слепо одаривает тело легкими поцелуями, пока помогает Минхо устроиться на подушках. Проходится укусами по шее, опускается к груди, снова задевает твердые бусинки сосков, чуть посасывая и покусывая их. Оставляет несколько засосов на животе, и дует на влажную кожу, заставляя Минхо съежиться от контраста температур. Но Джисон не позволяет ему свести ноги. Он перехватывает под коленками, оттягивая бедра и прижимая их к телу Минхо. Тот понимает и принимается сам держать свои ноги, остается до невообразимого открытым перед Джисоном. Минхо дергается, когда вместо пальцев чувствует горячий язык у сфинктера. Он хнычет, судорожно движется навстречу, ловит новые ощущения, такие приятные, балансирующие на грани с реальностью. Глаза плотно зажмуриваются, когда Джисон свободно проталкивает язык внутрь и принимается наводить там свой беспорядок, проникает глубже, растягивает стеночки. Его правая рука опускается на возбужденный орган Минхо, пока пальцы левой проникают внутрь. Минхо соврет, если скажет, что сразу два пальца вошли гладко, но мягкий язык и ловкая рука не позволяют ему сосредоточиться на дискомфортных ощущениях. Но Джисон двигается медленно, не спешит разводить пальцы внутри, позволяет привыкнуть. Не сразу, но находит простату и чуть пугается, когда Минхо дергается от прострелившего тело удовольствия. На четвертом пальце Минхо плачет и просит остановиться, просит не мучить. Он утирает слезы руками, больше не поддерживая ноги, и Джисону приходится оторваться от растяжки, вперемешку с вылизыванием. — Ты не хочешь продолжить? — Хочу, но ты заставляешь меня страдать. Просто трахни уже. Джисон улыбается, притягивает разнервничавшегося парня к себе за бедра и наклоняется, чтобы занять голову поцелуем, позволяет обсасывать свой язык, пока медленно проталкивается внутрь. И чем глубже он входит, тем интенсивнее Минхо сосет. — Порядок? Минхо в спине выгибается, обхватывая ослабевшими руками широкую спину, прижимает его грудь к своей, оставляя легкие царапины. Он стонет протяжно своим нежным ангельским голосом, а у Джисона мурашки по телу бегут от этого. Он начинает набирать темп, останавливаясь тогда, когда Минхо крепче вжимается и громче стонет. Понимает, что нашел кое-что нужное и продолжает давить на это кое-что, вкушая льющиеся, что нектар, стоны. От осознания, что Минхо так хорошо из-за него, жар в теле набирает температуру. Хочется сорваться на быстрый темп, хочется в полной мере ощутить блаженство, что ему дает этот изнеженный парень, который раскрепощается все сильнее. Минхо что-то шепчет ему на ухо совсем неразборчиво, беспорядочно мажет губами по щекам, челюсти и шее, собирает последние силы и закидывает ноги на талию Джисона, чтобы надавить на поясницу и заставить сделать более сильный и глубокий толчок. А когда надвигается разрядка, вжимается носом ему в шею и жмурит глаза. Белая жидкость пачкает его живот и живот Джисона, он откидывает голову, вытягивает шею, позволяет тому терзать ее так, как заблагорассудится. Пусть живого места не оставит — не имеет значения. Сквозь боль от гиперстимуляции Минхо ощущает, как Джисон замирает в нем, и только в этот момент понимает, что они сделали это без презерватива, а значит, что вся сперма вытечет, как только Джисон покинет его тело. Поэтому он поднимает голову, жалобно заглядывая в глаза напротив. — Стой, — просит он, задыхаясь. — Не доставай, вытечет же. Джисон смеется, но смех его Минхо слышит отдаленно, он отпускает сознание, проваливаясь в сон, и не ощущает, как тот вытирает его тело, натягивает одежду и ложится рядом, чтобы провести эту ночь вместе, обнимая друг друга. Утром Минхо еле может двигать конечностями и гнуть спину. Он ворчит, когда поднимается и идет в ванную умываться, но, когда заходит в кухню и видит широкую спину, сразу же теряет остатки раздражения. Джисон заваривает кофе, стоя в одних черных боксерах, поэтому Минхо может беспрепятственно рассматривать его охренеть какое сильное тело. — Тебе не обязательно смотреть исподтишка каждый раз. Не после того, как в тебе побывали четыре моих пальца и член. — Так, — берет себя в руки Минхо. — Сегодня идем сдаваться Наен. — Идем? — Ага, будет не так обидно, если она заебет нас двоих. Я один не смогу вынести эту атаку. — Она милейшая женщина, — возражает Джисон. — Когда спит зубами к стенке, — ворчит Минхо, усаживаясь на стул, на котором Джисон заботливо оставил подушку. Они завтракают и вместе идут к дому Минхо. Встретившая их Наен громко хохочет, но все же не забывает пригрозить Джисону, обещая скрутить его в рогалик, если он вдруг причинит боль Минхо. А Минхо хохочет от того, какой маленькой она выглядит на фоне Джисона, что размером с медведя. В этой непонятной какофонии смеха, хрюканий и задыханий, Минхо ловит встревоженный взгляд Джисона и притягивает его к себе, заслоняя от притворно разъяренной Наен. — Мне тебя уложить, как нехер делать, — тычет она тонким пальцем Минхо в грудь, но в такой близи замечает огромное количество засосов, и вся эта ширма спадает с громким «обсос» и истеричным смехом. Минхо смотрит на Джисона через плечо, успокаивающе поглаживает его плечо и еле сдерживается, чтобы не присоединиться к Наен. Но ради него заставляет себя набрать побольше воздуха, чтобы поцеловать в уголок губ и прошептать тихое, но очень значимое: — Добро пожаловать.