Крылья Феникса

Дождь. Он стучал по высоким витражным окнам её покоев настойчиво, как нетерпеливый гость, требующий впустить его с непогоды. Капли скользили по стеклу, словно слезы самого неба, сливаясь в причудливые узоры, чтобы тут же исчезнуть под новыми потоками воды. Лелиана стояла у окна, наблюдая, как закатные лучи, пробиваясь сквозь грозовые тучи, окрашивали дождь в кроваво-золотистые тона. Её пальцы, бледные от холода, бессознательно сжимали серебряный кулон на груди. Металл, сегодня такой активный вновь стал безжизненным - будто насмехался над её надеждами, над её упрямой верой. Ветер завывал в дымоходах старого собора, и этот звук напоминал ей ту самую песню - о соловье, что он так любил. - Опять ничего... - прошептала она, и её голос потонул в шуме непогоды. Губы дрогнули в горькой усмешке. - Просто ещё одно видение... За окном, в саду, где лилии уже давно перестали цвести, мелькнуло движение. Лёгкое, почти неуловимое. Тень среди теней. Но её сердце — это предательское сердце, что продолжало биться вопреки всему - замерло, а затем застучало с такой силой, что звенело в ушах. Она не дышала. Не смела дышать. Когда в просвете между двумя древними дубами, там, где когда-то они сидели в лунные ночи, стояла фигура. Высокая. Слишком знакомая. Дождь, казалось, обтекал её, не касаясь тёмного контура. А потом... Потом он повернул голову. И даже через завесу дождя, даже сквозь мутное стекло она увидела - нет, почувствовала - эти глаза. Те самые, что снились ей все эти долгие годы. - Альт? - Её губы дрогнули, образуя это имя, но звук застрял в горле, не в силах прорваться сквозь ком боли. В ответ только ветер завыл сильнее, раскачивая ветви старых деревьев. А когда порыв стих - сад был пуст. Лишь лужи, дрожащие под ударами дождя, да опавшие листья, кружащиеся в безумном танце. Кулон на её груди внезапно вспыхнул тёплым голубым светом - ярким, ослепительным, болезненным в своей неожиданности. Лелиана вскрикнула, хватаясь за него, но свет погас так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь жгучую боль в пальцах и странное ощущение... запаха. Полынь и сталь. Дубовая кора и тот особенный аромат, что был только его - смесь походного костра, кожи и чего-то неуловимого, что всегда заставляло её сердце биться чаще. Она рухнула на колени у окна, не в силах сдержать дрожь, внезапно охватившую всё тело. Пальцы впились в подоконник так сильно, что побелели костяшки. - Нет... - шёпотом просила она пустоту за окном. - Нет, не уходи... Не оставляй меня снова... Но ответом был только дождь, стучащий по стеклу всё сильнее, будто пытаясь заглушить её мольбы. А когда она подняла глаза - на подоконнике, прямо под её дрожащими пальцами, лежал одинокий лепесток. Белый. Совершенный. Такой, каких не бывает в этом мире. Лелиана осторожно подняла его, боясь, что он рассыплется в прах, как и те странные видения. Но лепесток был настоящим - влажным от дождя, упругим, живым. Она прижала его к губам, закрыв глаза, и впервые за долгие годы позволила слезам течь свободно. За спиной на столе лежали карты, испещрённые её пометками, отчёты разведчиков, записки с предостережениями от Соласа. И маленькая шкатулка, где хранились все столь ценные и памятные ей вещи. В этих вещах она словно находила некое спокойствие. Девушка медленно поднялась, всё ещё сжимая в руке белый лепесток. Она подошла к зеркалу и увидела в нём женщину с глазами, в которых смешались боль, надежда и бесконечная усталость. - Я всё ещё жду тебя, - прошептала она своему отражению. - Видишь? Всё ещё жду. А за окном, в саду, где давно не цвели лилии, на мокрой земле остался лишь один след - едва заметный, будто кто-то стоял там весь день, глядя на её окно. След, который к утру смоет дождь. Но не память. Вскоре левая рука верховной жрицы направилась к Соласу для получения ответов. Кабинет Соласа пах пылью веков и озоном недавних манипуляций. Воздух здесь всегда был неподвижным, словно законсервированным во времени, резко контрастируя с шумом дождя и влажным холодом, что Лелиана принесла с собой. Её шаги гулко отдавались по каменным плитам, нарушая искусственную тишину этого места. Она шла, сжимая в кармане плаща тот самый лепесток – влажный, упругий, неопровержимо реальный. Солас сидел в кресле из черного дерева, окруженный осколками магических кристаллов. Они валялись на полу, на столах, на книгах, мерцая тусклыми искрами угасающей силы, словно звездное небо, рухнувшее на землю. В руках он держал массивный фолиант в кожаном переплете, но его бледные глаза не скользили по строкам. Они были прикованы к одной точке на странице – точке, что, казалось, уже прожгла пергамент взглядом. — Это была аномалия, — его голос прозвучал ровно, безжизненно, как скрип пересохших ветвей. Он не поднял глаз. — Разрыв завесы. Энергетический выброс из Теневого Предела. Ничего более. Лелиана замерла в нескольких шагах от него. Холод помещения въелся в кости, но внутри пылал огонь – гнев, разочарование, неверие. Запах полыни и стали, что витал на лепестке, будто усилился в этом стерильном пространстве. — Я видела, Солас! — её голос сорвался, потеряв обычную сдержанность сестры Соловья. Пальцы в кармане впились в лепесток, ощущая его живую влажность. — Он выглядела так же и говорил так же, как он. Это подтвердил даже Огрен говорит про это. Это не демон! Это не тень!" Солас не дрогнул, но его рука, лежащая на раскрытой странице книги, непроизвольно сжалась. Костяшки побелели от напряжения, морща пергамент под пальцами. Это был крошечный, но красноречивый жест – якорь ярости, страха или фрустрации, пришпиленный к фальшивому спокойствию. Лелиана заметила. Её взгляд, острый как отточенный клинок разведчицы, зафиксировал это предательское движение. Он лжет. — Тени помнят многое, сестра Лелиана, — он наконец поднял глаза. Обычно спокойные, как лесное озеро, сейчас они были глубокими колодцами, в которых плясали отражения разбитых кристаллов. Но в их глубине, на долю секунды, вспыхнуло что-то иное. Страх? Да. Но не за неё. Страх познавшего. Или... вина? Вина человека, который знает больше, чем говорит. — Они впитывают обрывки эмоций, фрагменты воспоминаний из миров, которые затрагивают. Это не делает их живыми. Не делает им. Она шагнула вперед, игнорируя острые осколки под ногами. Кулон на её груди, который лишь час назад горел голубым светом, вдруг дрогнул – не холодом, а коротким, болезненным импульсом, будто крошечный ледяной шип ткнул в кожу над сердцем. Она вздрогнула. — Но лепесток... — начала она, вытаскивая руку из кармана, намереваясь показать доказательство, но она не успела. Солас резко встал. Его движение было породистым, элегантным, но в нем чувствовалась пружина, сжатая до предела. Тень от его высокой фигуры накрыла Лелиану, став вдруг неестественно густой, зыбкой, будто живой. Он не смотрел на лепесток. Его взгляд буравил пространство за ней, будто видя что-то невидимое, угрожающее. — Не ищи его, Лелиана, — его голос понизился, став металлическим, окончательным. В нём не было угрозы. Было предостережение и усталость: глубокая, космическая усталость. — Ради тебя. Ради Инквизиции. Ради всех нас. Он развернулся и отошел к окну, спиной к ней, глядя на залитый дождем сад – тот самый сад, где она увидела золотые глаза. Его поза говорила о завершенности разговора громче любых слов. Воздух вокруг него вибрировал от подавленной силы, от невысказанных истин. Лелиана замерла, сжимая лепесток так сильно, что сок выступил на её пальцах, пахнущий полынью и надеждой. Она смотрела на его непроницаемую спину, на тень, что колыхалась на стене, не слушаясь источника света. Бесполезно. Все слова застряли в горле, отравленные его холодной логикой и тем предательским сжатием пальцев на странице книги. Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Стук её каблуков по камню звучал как отсчет шагов отчаяния. Хлопок тяжелой двери за её спиной отозвался в башне глухим эхом. Солас не обернулся. Но когда эхо стихло, его рука, все еще сжатая в кулак, медленно разжалась. На измятой странице древнего фолианта остался четкий отпечаток его пальцев. И крошечная капля крови – он вонзил ноготь в ладонь так сильно, что проколол кожу. Он смотрел на кровь, смешивающуюся с чернилами мудрости веков, а в его обычно спокойных глазах плясали отблески чего-то древнего, темного и безмерно печального. Кабинет Жозефины Монтилье в отличии от предыдущей остановки Лили дышал не пергаментом и мрачным холодом, а теплой аурой неприкосновенного убежища. Воздух, пропитанный ванильным дыханием горящей свечи и едва уловимым солнечным следом рыжих волос Лили, казался живым, обволакивающим. Даже знакомый потрескивающий говорок камина звучал сегодня не как фон для государственных тайн, а как старая колыбельная, знакомая до каждой нотки. Здесь, среди резных стеллажей и орлесианских гобеленов, хранились не свитки, а осколки их общего прошлого. Дверь взорвалась нарушенной тишиной, не от стука, а от яростного порыва, с которым Лелиана вторглась в пространство. Но это была не Сестра Соловей, не тайный канцлер Инквизиции. Это была просто Лили, затерянная и промокшая до нитки, с до сих пор мокрыми прядями, липнущими к мертвенно-бледным щекам. Ее глаза, обычно такие острые и всевидящие, были пугающе огромными, затопленными немой бурей, что бушевала внутри. Она не вошла – она свернулась калачиком в глубоком бархатном кресле у камина, вжавшись лицом в его мягкую спинку, словно пытаясь исчезнуть. Тонкие плечи ее била мелкая, непрекращающаяся дрожь, как у птенца, выброшенного из гнезда в ливень. В смертельной хватке ее пальцев, прижатых к белым губам, виднелся крошечный белый комочек – лепесток. Изнасилованный отчаянием, истекающий липким соком, пахнущий горькой полынью и слезами. — Лили?! Голос Жозефины сорвался, голый, лишенный всех дипломатических покровов. Изящное перо с позолотой выпало из внезапно ослабевших пальцев, оставив жирную кляксу отчаяния на безупречном договоре с Антивой . Бесполезная бумага. Бесполезные чернила. Перед ней была единственно важная правда – сломленная сестра. Она вскинулась со стула, опрокинув тяжелое резное кресло с грохотом, который прогремел в тишине, как удар набата. Не думая о цене ковра, о порядке и о чём-либо другом, она ринулась к Лили, опустившись на колени перед креслом прямо на роскошный орлесианский ворс, обхватив ее ледяные руки своими. — Лили, — ее голос прозвучал мягко, но отчетливо, как чистый звон маленького колокольчика в тишине собора - Отпусти... Смотри, ты его совсем замучила... — голос Жозефины дрожал, но был нежен, бережен. Она просто не могла отнестись по другому к человеку, который был ей как собственная сестра. Ее пальцы, ловкие от перебирания дипломатических нитей, аккуратно, но настойчиво разжимали спазм в кулаке Лили, освобождая измятое, заплаканное белое чудо. — Вот так... Вот так, Лили. Дыши. Просто дыши. Я здесь. Всегда здесь. Жозефина притянула дрожащую голову подруги к своему плечу, игнорируя холодную влагу волос. Ее пальцы вплелись в рыжие космы, гладя их знакомыми движениями, выработанными за годы близкого общения. — Расскажи. Расскажи мне все, как тогда, под Бресилианской луной, помнишь? Лили всхлипнула в складки ее дорогого бархата, слова рвались сквозь рвущийся ком в горле, горькие, обжигающие — Помню, глупышка, — шепнула Жозефина, прижимаясь щекой к ее мокрым волосам. Собственные глаза ее наполнились беззвучными слезами, затуманивая безупречный макияж. — Помню ведь ты рассказывала, как он ворчал, что блики мешают целиться, а сам... сам любовался, тобой... Упрямый... любимый... идиот... — ее голос прервался на последнем слове, застряв в горле колючим камнем горя. Она не знала Альта лично но казалось знала о нём все через истории «своей сестры». Жозефина осторожно высвободилась, достала из складок платья не шелковый орлеанский платок с гербом, а простой, мягкий, хлопковый лоскут, вышитый неумелыми руками Лили крошечными белыми лилиями – подарок на ее прошлые именины. Нежно, как мать вытирала ей лицо, смывая следы дождя и отчаяния. — Вот так... Вот так... Не держи внутри. Всегда тебе говорила, что ты отравишься собственной печалью. Она поднялась, подошла не к дипломатическому бару, а к небольшому потертому сундучку в углу – хранилищу не бумаг, а памятных безделушек их странствий. Вынула ту самую глиняную кружку – грубую, неуклюжую, с отпечатком большого пальца гончара, и темную, запыленную бутыль без этикетки. Налила темно-гранатового, крепкого, пахнущего дымом дубовых дров и терпкой смородиной ферелденского вина почти доверху. Сунула тяжелую кружку в дрожащие руки Лили, заставляя обхватить ее обеими ладонями, возвращая осязаемую реальность. Сама налила себе в простой граненый стакан, отвергнув хрусталь. Чокнулась краем стакана о ее кружку. Раздался глухойи столь знакомый звук. — За него. За упрямого, нелепого, неповторимого. За нашего долийца. Она отпила большой глоток, скривившись от знакомой огненной дорожки в горле, но не отводя влажных, полных боли и любви глаз от Лили. Тепло вина, знакомый вкус, крепкие руки подруги, тихие слова – все это разрушило последнюю плотину. Лили глотнула, закашлялась, и слова хлынули, как вешние воды, смывая рациональность, страх, сомнения — Жози... Он был здесь … Не тень! Он! Голос... его голос! Огрен говорил с ним! Точь-в-точь! А Солас... Солас смеет... смеет называть его призраком! Аномалией! Как пыль! — Она задыхалась, схватившись за руку Жозефины, как за спасительную ветвь. — Но это он, Жози! Сердце... сердце кричит! Я чувствую! Запах его... полынь и сталь... и дубовая кора... Тот самый! Солас лжет! Лжет! Это не может быть так! — Он мерзавец! — вспыхнула Жозефина, вся белизна ее лица залилась редким для нее гневным румянцем. Дипломатия испарилась. Осталась ярость сестры, защищающей святыню. Ее глаза полыхнули темным огнем. — Сухой, бессердечный педант! Он никогда не знал, что такое любить до разрыва сердца! До безумия! Не слушай его, Лили! Не слушай никого! Ты знаешь! Ты всегда знала его лучше всех! Лили взглянула в ее горящие глаза, и впервые за десять лет молчаливого ада плотина рухнула окончательно. Слезы – не тихие ручейки, а полноводная река горя – хлынули. Беззвучные. Сокрушительные. Она не всхлипывала – она рыдала, обрушившись вперед, схватившись руками за колени Жозефины, пряча искаженное болью лицо в бархатные складки ее платья. Словно девочка. Потерявшая все. Жозефина прижала ее крепко, безумно крепко к себе, качаясь слегка на коленях, целуя ее макушку, виски, шепча обрывки нежных слов, колыбельных, ругательств, молитв . Ее собственные слезы – тихие, горячие – капали на рыжие волосы Лили, смешиваясь с ее горем, омывая рану. Они плакали. Вместе. Две половинки одного разбитого сердца над пропастью одной вечной потери. Камин потрескивал, свидетельствуя. Тени колыхались на стенах, обнимая. Когда первая, самая страшная волна горя отхлынула, оставив тихое, изможденное затишье, они сидели на полу, спина к спине, прислонившись к тяжелому резному креслу. Лили головой на плече Жозефины. Дыхание еще прерывистое, но ровнее. В ее пальцах, бессознательно, вертелся спасенный лепесток. Помятый. Испачканный. Но целый. Живой. Упрямый, как надежда. — Что... что мне делать, Жози? Ведь я не тоскую по памятнику! Я не скорблю по герою Ферелдена! Я люблю его! Альтариона Махариэля! Долийца с ядовитым языком и нелепым, сухим юмором! Человека, который боялся уколоть меня ушами, когда мы... когда мы целовались впервые, у костра под Бресилианскими звездами! Который ворчал, когда я переставляла его стрелы в колчане! Который пел неправильно орлеанские баллады, чтобы меня позлить! — прошептала Лили, голос осипший, хриплый, но чистый от накипевшего гноя отчаяния. — Он приходит... как ветер... как сон... И уходит. Как... как удержать... солнечный зайчик? А если Солас прав? Жозефина взяла лепесток из ее ослабевших пальцев. Положила его на чистый лист дорогой бумаги на столе. Кончиками нежных, но сильных пальцев осторожно, любовно расправила каждый измятый край, каждый изуродованный прожилок. Как знамя. Как карту к нему. — Ты его никогда не отпускала, глупая рыжая бестия, — сказала она тихо, но с железной уверенностью, которая сдвигала горы. — Он здесь. Она положила свою ладонь поверх руки Лили и прижала ее к груди подруги, прямо над серебряной снежинкой, где билось сердце. — "Под этим. В каждом твоем вздохе. В каждой нашей вспоминке. А если он приходит... Встречай его. Говори. Кричи на него за все эти годы! Люби его! Как тогда! Не бойся. Мы... -  Она обняла Лили за плечи, притянув ближе, их виски соприкоснулись. — Мы же сестры… клянусь Андресте и всеми забытыми богами. - В ее голосе звенела не надежда, а клятва.  За дубовой дверью, в холодном полумраке каменного коридора, Варрик Татрас отпрянул от щели, вытирая тыльной стороной ладони слегка мокрое лицо. Рядом, прислонившись лбом к шершавому камню стены, стоял Каллен. Его широкие плечи вздрагивали от сдерживаемых всхлипов. — Андресте... Мать Милосердия... — выдохнул Варрик, хрипло, как после долгого боя. — Вот это... вот это и есть настоящая магия. Сильнее любого Разрыва. - Он толкнул Каллена в плечо, заставляя того выпрямиться, смахнуть последнюю предательскую каплю с ресниц. — Пошли, Командор. Не наше место. Оставим сестрам... их ночь. У них... важное дело. Каллен кивнул, глубоко вдохнув холодный воздух коридора. В его закаленных боями глазах, когда он бросил последний взгляд на непробиваемую дверь, горело нечто новое, незнакомое и огромное: глубочайшее благоговение перед этой хрупкой силой и непоколебимая решимость. Решимость охранять этот свет, эту любовь – последний мост к павшему герою, что держался теперь на двух женщинах, слившихся в одно целое против тьмы мира. Тишина за дверью была громче зова боевых рогов. Вскоре Лили покинула кабинет своей подруги. Полумрак коридора казалось поглощал её приглушённые шаги. В кармане ее плаща лежал спасенный лепесток – помятый, пропитанный горьковатым ароматом полыни и ее собственными слезами, но живой, упругий, упрямое воплощение надежды. Тепло Жозефины, ее крепкие, верные объятия, еще согревали спину, но внутри, под ребрами, зияла промороженная пустота, оставленная ледяной логикой Соласа. Аномалия. Энергетический выброс. Ничего более. Ложь висела в его башне тяжелее магического озона, едким осадком на языке. Из глубокой арочной ниши, где мраморная Андресте застыла в вечном жесте милосердия, материализовалась коренастая фигура. Варрик. Его обычно озорные, искрящиеся хитрецой глаза были прикрыты полувеками, а в складках у широкого рта залегла непривычная гномья серьезность, древняя и неподдельная, как титановая руда родных Орзаммарских глубин. Факельный свет выхватил влажный блеск на его щетинистых щеках. Он сделал шаг вперед, и его тень, коренастая и плотная, накрыла ее на мгновение. —Соловушка... — Его голос, привыкший греметь на всю таверну, звучал приглушенно, почти шепотом, словно боялся разбить хрупкое стекло тишины, окружавшей ее. — Прости, что лезу не в свое дело... — Он запнулся, сглотнув ком в горле, пальцы нервно теребили пряжку пояса. — Но Андресте в свидетели... У тебя самые прекрасные и самые пронзительные очи во всем этом проклятом Тедасе. И сегодня... они полны такой тоски, что камни заплакать готовы. — Она явно не ждала всех этих слов. Лишь кивнула, на что Варрик с внезапным, глубоким уважением воина, познавшего истинную цену потери поклонился и растворился в сумраке коридора, оставив после себя лишь тяжелый, успокаивающий запах трубочного табака и гулкое эхо непроизнесенного сочувствия. Покои Лелианы встретили ее глубокой, поглощающей тишиной. Высокие окна были черными зеркалами, отражающими мерцание единственной свечи. Воздух пах воском, старой древесиной дубовых панелей и слабым, едва уловимым ароматом высушенных лавандовых букетов – напоминанием о солнечных днях, которых не было давно. Она сбросила плащ, не в силах бороться с застежками. Ткань шурша упала на каменный пол, бесформенной тенью. Она не дошла до кровати. Просто опустилась на прохладный ковер у камина, где тлели последние угольки, и прижала лоб к резной дубовой ножке тяжелого кресла. Серебряная снежинка кулона впилась в ладонь – острый, знакомый укол, оставляя на нежной коже четкий, багровеющий отпечаток узора. Символ веры, ставший символом вечной пытки. Символ любви, превращенный в кинжал памяти. Слезы текли безмолвно, горькими ручьями по щекам, смачивая ворс ковра. Усталость, тяжелая как свинцовый плащ, навалилась на плечи. Сознание поплыло, проваливаясь в тягучий, черный омут небытия, где не было ни снов, ни боли, лишь бездонная пустота опустошенного сердца.

***

Пробуждение было не резким, а прорастающим изнутри. Как первый луч солнца, пробивающий толщу темной воды. Тепло. Не грубое тепло очага, а нежное, точечное прикосновение к самой мокрой, запекшейся от слез щеке. Будто чья-то ладонь, знакомая до каждой микроскопической неровности, до шероховатости трудовой мозоли на указательном пальце, коснулась кожи. Легко. Бережно. Стирая соль горя. Воздух в комнате вдруг загустел, наполнившись до краев неоспоримым, живым букетом – терпкая, горьковатая полынь, свежий срез дубовой коры с ее вяжущей смолистостью, и непокорный дымок давнего походного костра. Запах его кожи, пропитанной потом, металлом доспехов и ветром дорог. Ее сердце – предательское, упрямое сердце, что отказалось умереть – сжалось в ледяной комок, замерло на пороге немыслимого чуда. А затем рванулось вперед с такой бешеной, неистовой силой, что кровь заглушила все звуки мира, оставив лишь глухой, громовой стук в висках. Она не дышала. Глаза были крепко закрыты. Боялась. Боялась больше, чем полчищ тьмы, чем взгляда Архидемона. Боялась открыть глаза и увидеть пустоту. Убедиться, что это лишь игра измученного разума, мираж отчаяния. Секунда. Другая. Тепло на щеке не исчезало. Запах усиливался, окутывая ее, как родная стихия. Медленно, сантиметр за сантиметром, преодолевая смертельный ужас разочарования, Лелиа на приоткрыла веки. Свет ударил её в лицо, сначала слепящий от единственной свечи. Потом... За окном, на мощной, искривленной вековыми зимами ветке старого клёна, парил Он. Не сидел, не стоял, а именно парил. Эльф лишь касался древней древесины лишь призрачно, будто тень, отброшенная незримым источником света. Лунный свет не падал на него – он исходил из самой сердцевины фигуры, окутывая Альтариона мерцающей, серебристо-голубой аурой, подобной северному сиянию, заключенному в человеческий контур. Его очертания были всё такими же угловатыми, с волевым подбородком, с теми же высокими скулами и резко очерченным даже в этом призрачном свечении, упрямым изломом темных бровей над глазами… О, боги... Два ровных, неподвижных диска чистого, раскаленного золота. Как слитки солнечного металла, вплавленные в ночные глазницы. Это бездонное, теплое, непостижимо жутковатое сияние, пульсировало ровной, нечеловеческой жизнью. В них не было человеческой глубины, лишь космическая, древняя мощь, заключенная в знакомую форму. Лили почувствовала, как по спине пробежал холодный пот – не от страха, а от невыразимого благоговения перед этим столь долгожданным образом. — Это... ты? — Шепот вырвался сам собой, хриплый, разбитый, царапающий горло, как рваная проволока. Он едва разорвал тяжелую, звенящую тишину комнаты. Звук собственного голоса испугал ее. Фигура на ветке шевельнулась. Не телом – свечение вокруг нее взволновалось, заиграло перламутровыми волнами. Уголки невидимых губ дрогнули, нарисовав в воздухе грустную, бесконечно нежную улыбку. Золото в глазах вздрогнуло, ожило, заискрилось миллионами мелких, теплых искорок, словно внутри вращались крошечные, ослепительные светила, отражая вечность. Его голос донесся не через уши. Он родился внутри ее черепа, вибрировал прямо в костях, в самом центре сознания, наполняя все существо. Знакомый тембр – хрипловатый отзвук, усталость, въевшаяся в голосовые связки, сухой, саркастичный юмор – но приправленный странным, многоголосым эхом, будто звук шел сквозь толщу океана или бескрайние, звездные пустоты межмирий. — Я не знаю, Лили. Но я не смог не прийти. Не к тебе. Ничто... ни стены миров, ни сама бездна... не удержали бы меня от этого. - В его "голосе" прозвучал едва уловимый подтекст усилия, словно каждое слово давалось ценой невероятного напряжения. – Я же всегда говорил, что не оставлю тебя… - Мягко произнёс он, входя в комнату через открытое окно. Эльф тут же оказался в объятиях своей возлюбленной. Ночь растеклась вокруг них тягучим, темным медом, наполнив комнату тишиной, густой и сладостной. Они говорили. Не о кровавом аде Денерима, не о тяжести короны, взваленной на согбенные плечи Алистера, не о трещинах в небесной тверди и темных пророчествах Соласа. Они нырнули в забытые закрома памяти, как кладоискатели в заброшенные пещеры, осторожно вынося на свет пыльные, драгоценные безделушки былого счастья. — Помнишь... тот вечер? — голос Лелианы прозвучал тихо, словно боясь спугнуть хрупкие образы. — Когда Алистер, после четвертой кружки того ужасного эля... — Который принёс Огрен? Да помню... Он же ещё взобрался на пень! — голос Альтариона ответил с легкой хрипотцой и едва уловимым смешком. — Как оратор на трибуну! Лицо — как спелый помидор, плащ стража — как императорская мантия! — И он... о, боги, он орал! — Лелиана чуть сдавленно засмеялась, прижимая руку ко рту. — Не пел — ревел ту эльфийскую балладу — ...про охотников! — подхватил Альтарион, и в его "голосе" явственно слышалась радость былых дней. — "И пустила она стрелу..." — он сделал паузу, имитируя пафос Алистера, — "...как старый олень обегал, да с диким криком!" — А ты! — Лелиана задохнулась от смеха. — Ты швырнул ему в нос черствой коркой! Прямо в самый пафосный момент! "Ты ж балладу в анекдот превратил, дубина королевский! Срам ордену!" — "Дункан в гробу перевернулся!" — закончил Альтарион, и его многоголосый смех, теплый и знакомый, отозвался эхом в этих стенах. — А Винн... Винн просто качала головой: "Молодежь..." — он передразнил степенный тон мага, — ...но сама чуть не лопнула от смеха. — Я тогда думала, что задохнусь! — призналась Лелиана, вытирая набежавшую слезинку. — Слезы просто ручьем... Пауза стала теплой, наполненной отголосками смеха. Потом Лелиана снова заговорила, тише. — А в Бресилиане... под звездами... Помнишь наш первый...? — Поцелуй? — его голос прозвучал внезапно близко и очень нежно. — Как же забыть. Костер трещал, тени плясали... Ты вся дрожала. — Не от страха! — быстро поправила она. — От... ожидания. Ты подошел так серьезно... таким угловатым силуэтом на фоне костра. Пахло... дубом, железом, тобой... — она замолчала, вдыхая призрачный аромат здесь и сейчас. — А я... — в его "голосе" вдруг прозвучало старое смущение, — ...я так боялся твою кожу ухом задеть! Будто это было самое острое лезвие в Тедасе! Наклонился, как дурак, наискосок... — И я отшатнулась! — засмеялась Лелиана. — Чуть котел с похлебкой не опрокинула! Помнишь визг Морриган? "Дети! Архидемона любовью задушите!" — Помню... — его голос стал тише, насыщеннее. — Помню тепло твоего дыхания... Шершавость моих рук на твоей талии... А потом... вкус. И... тебя. Неуклюжий. Наивный. Лучший в мире. Еще одна пауза, сладкая и щемящая. Их губы как в первый раз слились в долгий и страстный поцелуй. Отпрянули от которого они далеко не сразу. Лелиана продолжила, уже веселее. — А Огрена? После "Короля пьяниц"? — О, этот спектакль! — Альтарион фыркнул. — Стоял посреди лагеря в клетчатых подштанниках до колен! Багровый, как вареный рак! Топал! "Жульничество! Реванш! Хоть голым!" — "Мое приданое, дорогуша!" — передразнила Лелиана Шейлу. — И накинула на него то огромное одеяло с гербом! Он был похож на разъяренного, но очень барственного младенца! — А ты... — в голосе Альтариона снова зазвучала нежность, — ...ты не могла перестать смеяться. Слезы катились. Я монеты подбирал, а думал только — как ты красива, когда смеешься... Тишина снова сгустилась, но теперь в ней витали улыбки. Он говорил его голосом. С его интонациями, его легкой хрипотцой, его манерой подчеркивать смешное легким прищуром глаз. Но иногда фразы приходили с заметным, мучительным запаздыванием, будто преодолевая огромное расстояние. Иногда золото в его глазах вдруг разгоралось ослепительно ярко, а потом тут же меркло до тусклого, едва теплящегося отблеска. Тишина между словами тянулась гуще нектара, насыщенная невысказанной тоской. Лелиана ловила эти микропаузы, эти мерцания. — Каждое слово... каждое воспоминание... — прошептала она, глядя на его сияющий, искаженный лик, — ...оно причиняет те боль, да? Цену... я чувствую. — Ее голос дрогнул. - Все в порядке Лили… не думай на счёт этого хотя бы пока что.. – юноша ответил её наотрез

***

Первая полоска зари – тонкая как лезвие ножа – распорола восточный горизонт. Нежно-розовый свет пополз по нижним краям тяжелых туч, окрашивая их в персиковые, сиреневые, янтарные тона. Свет коснулся лица Альтариона, играя на призрачных скулах. Золото в его глазах вспыхнуло в последний раз – ослепительно, нестерпимо ярко, сливаясь с разгорающимся пожаром рассвета. Он взглянул на Лилиану – взглядом, полным невыразимой печали, глубокой нежности и чего-то еще... благодарности? Тихого прощания, которое резануло острее любого меча? Он поднял руку. Движение было породистым, узнаваемым – жест рыцаря, дарящего даму цветок. Но абсолютно бесшумным. Не шевельнулась ни одна веточка, не взметнулась птица с соседнего дерева. Пальцы его – прозрачные, мерцающие – сложились в нежный, воздушный знак. И в воздухе, прямо перед Лилианой, материализовалось чудо. Лепесток. Белый, совершенной формы, бархатистый на вид, казалось окаймленный чистым золотом. Кайма пульсировала ровным, теплым светом, как крошечное солнце, выкованное из самой утренней зари. Он парил секунду, колышась в невесомости, испуская слабый, сладковатый, неземной аромат лилии, смешанный с непокорным запахом его полыни, стали и дуба. Затем, подчиняясь незримому велению, мягко опустился на ее раскрытую, дрожащую ладонь. Тепло. Реальное, осязаемое тепло разлилось по коже, сопровождаемое легкой, ритмичной пульсацией, схожей с биением живого сердца. Подушечка большого пальца коснулась бархатистой поверхности – она была настоящей! Плотной, прохладной, упругой. В тот миг, когда лепесток коснулся ее кожи, золото в глазах Альтариона дрогнуло, и Лили уловила – нет, почувствовала в самой кости черепа – глухой, подавленный стон, похожий на звук рвущейся ткани реальности. Цена дара. — Для тебя Ma Lath, — Голос прозвучал уже не в голове, а где-то очень близко, прямо у самого уха, нежный, как прикосновение перышка соловья, и грустный, как последний аккорд старинной прощальной песни. — Помни этот свет. Он твой. Как тот костер под Бресилианскими звездами... Лелиана вскинула голову, инстинктивно сжимая драгоценный, пульсирующий лепесток в кулаке, боясь, что он растает. Ветка клена была пуста. Абсолютно пуста. Лишь первые ласковые лучи нового дня играли на мокрой от ночного дождя коре, зажигая мириады алмазных капель. Воздух был чист и тих. Ни намека на запах полыни или костра. Но на ее ладони, крепко зажатый в кулаке, золотой лепесток тепло пульсировал. Упрямо. Жизнеутверждающе. Насыщая воздух слабым светом и ароматом лилий. Физическое доказательство. Неприкосновенная реликвия ночи. Залог того, что это не мираж, не срыв, не "аномалия". Частица его сущности, оставленная в ее мире. На этот раз. На этот раз он был настоящим. И он обещал вернуться.