Картонный дирижабль

На грязном, но некогда белёном потолке из стороны в сторону колыхались лёгкие синеватые тени. Из окна немного поддувало, хоть оно и было внешне плотно закрыто. Какая-то одинокая муха, неистово жужжа, кругами рассекала пахнущий меловой сыростью воздух. — Имя! – прогремел бас. — Яромира, - чеканно ответил девичий голос. — Фамилия! – снова громыхнул басистый мужской. — Серебрякова, - опять, даже несколько грубовато, отвечал женский. — Кх-м... Серебрякова... Вопросы, казалось, нескончаемым потоком сыпались на голову шестнадцатилетней девушки. Майор допрашивал её так, словно она была повинна в преступлении. Однако это была всего-навсего ставшая до колик привычной процедура регистрации в новом очередном МеВРЭ – месте временного размещения эвакуированных – теперь за номером 451. В народе эти места прозвали Пунктами. У всех, кого эвакуировали организованно, должны были быть с собой карты с красными отметками-пунктами. Отсюда и название. Каждая такая точка — маленький, но шанс встретить живых и здоровых людей, найти еду и кров. Весь остальной мир – это дикое пространство. С недавних пор выход за территорию Пункта грозил смертью от чего угодно. Ещё хорошо, если смерть будет мгновенной. Когда Яромира вышла из импровизированного кабинета коменданта МеВРЭ-451, её встретил Клим. Как всегда, его лицо его было серо. В глазах играли огни странного, не понятно против кого направленного гнева. Снова он был готов критиковать всё, что только могло подлежать критике. За словом в карман он не лез никогда. Яромира мысленно взмолилась, чтобы Климу ничего не взбрело очередного в голову. Чтобы не показался ему воздух слишком сырым, а трава – слишком зеленой. Или что-то в этом роде. — Всё хорошо? – поинтересовался Клим. — Вполне, – ответила Яра, обнимая его шею. Она любит его. Возможно, почти боготворит. Климент прекрасно знает это и, не спеша оказывать открытые знаки симпатии, пользуется её обожанием. Нет, он не тщеславен, не имеет никаких злых умыслов на её счёт. Тем не менее, вся эта ситуация безмерно греет его самолюбие. Да и привык он уже, что Яромира пойдёт за ним, куда ему угодно и будет вести себя так, словно она его личная собственность. Послушная, пай-девочка. К слову, ведёт она себя так только с ним. При общении же с другими людьми Яра совершенно не гнушается показать сою непомерную девичью гордость и упрямство. Девушка долгое время была неприступна, как скалистая вершина самой высокой горы вселенной, но всё же нашла молодого человека себе по душе. Нельзя сказать, что Клим подобрал ключик к её разуму и сердцу, скорее наоборот. У Яры после долгих и бесплодных попыток получилось правильно преподнести себя. Теперь они были почти неразлучны. Она радовалась этому, была готова в любой момент отдать всю себя ради его счастья. Редкое для переменчивого, особенно в таком возрасте, в отношениях и настроении женского пола чувство. Они всегда любили гулять вдвоём. Климент – прекрасный собеседник, а Яромира – прекрасный в силу своих незаурядных способностей к аудиальному восприятию информации слушатель. Гуляли они раньше, в старом мире, гуляют и теперь, в новом. Да, окружающая действительность этому явно не способствовала, но их это никогда не останавливало. Им обоим, а особенно Яре, во время прогулок было плевать на всё в этом мире, кроме своего избранника. Однако сегодня что-то явно было не так. Клим снял с плеч руки девушки и, откинув светлую прядку шелковистых волос, поцеловал её пышущую румянцем щёку. Несмотря на теплоту и нежность этого жеста взгляд парня был необыкновенно холоден и колок. — Сегодня ночью я ухожу отсюда, – очень тихо, но вкрадчиво сказал он, предварительно оглядевшись. В выкрашенных в бежевый коридорах старого кирпичного административного корпуса бывшего пионерского лагеря царила полная тишина. Но Клима это не успокоило, и он вместе с Яромирой выбежал на улицу. Отойдя от здания в липовую аллею на приличное расстояние, он продолжил: — Я ухожу. Ухожу в «Череп». — Почему? – недоумевающе оглядела его Яра. — Зачем тебе уходить к этим фанатикам-черносотенцам? Климент отвернулся от неё. Он смотрел куда-то вдаль. — Объясни мне, почему ты так хочешь к ним присоединится?! Клим неожиданно для самого себя вскипел. Единственное, что не мог он ничем побороть в Яре — человеколюбие. Она ко всем относилась с уважением. Даже к тем, кто, по мнению Клима, совершенно этого не заслуживал. И даже в кругу друзей у неё был один «неславянин». Неслыханная, в его понимании, дерзость для девушки с чистой родословной без единого «неславянского» предка. Ведь идеи «Черепа», которые Клим возвёл в идеал, полностью отвергали какую-либо гуманность к кому бы то ни было, если кровь этого человека было «грязной». Ненависть. Ненависть грела его кровь и самолюбие. И так хорошо ему было от жара этой внутренней печки с чёрным, как смоль, огнём внутри. «Ну и глупец же был Петька! – часто думал Климент с нескрываемым злом, – Это он, тряпка, привил ей это! И что же, где он теперь?! Гниёт, как дохлая собака, где-нибудь на дне Волги или вообще в своём сраном Казахстане! А я не могу её переделать – не могу! - слишком прочно въелись в неё, в её очень ограниченный ум, его дерьмовые принципы...» Несмотря на теплую погоду, казалось, парень выдохнул чистым паром, как из бурлящего котла. — Меня достала эта возня с инонациональным сбродом! Сколько я могу терпеть, что ты ухаживаешь за Венгром! Кто он тебе?! Брат?! Ты же знаешь, как я к ним отношусь! Они не чета нам! Это не их земля, и не нам их лечить! Из-за таких, как он, случилась эта катастрофа! – рассвирепев, орал Климент. — Как ты можешь такое говорить! – крикнула Яра в ответ и сама удивилась своему крику. Ещё ни разу ей не приходилось повышать на Клима голос. — Юрган — мой друг и друг Пети! Между прочим, он ещё и твой одноклассник! — Бывший, слава богу, – цинично ответил Климент, – Школы больше нет, а добрая половина учеников разбросана по стране. И не факт, что все живы. — Какой же ты злыдень, Клим! – сказала она, развернувшись к нему спиной. — Я пойду в свой блок. Доконал ты меня со своими идиотскими замашками! Чертов наци. Клим грубо поймал рукой её плечо и прошептал на ухо: — Сегодня в полночь. Размышляй. Со мной или нет! Яра раздражённо дёрнула плечом и зашагала прочь. Яркие утонченные волосы развевались на лёгком ветерке, создавая ощущение свободы и спокойствия. Ведь ветер – он же вечен, он часть мироздания, а мироздание не может быть невольным. А свободен ли в своей судьбе человек? Ведь человек тоже часть мироздания. Или нет? *** Жилой блок был наспех скручен из серо-голубых стандартных сендвич-панелей за время проведения эвакуации по принципу военного экспресс строительства. Вся двухэтажная постройка внутри была разбита на маленькие одноместные комнаты-квартирки. Каждая квартира, по сути своей, является лишь небольшой спальней с некоторыми самыми необходимыми опциями. На этаже – две туалетные комнаты, имеющие в себе по два унитаза, и две комнаты с четырьмя душевыми кабинами в каждой. В каждой квартире есть раковинка, чтобы умываться, мыть руки, набрать воды. В каждой стене – по одной электрической розетке. На потолке – люстра-блин с «вечными» светодиодными лампами. Первый этаж здания — женский, второй — мужской. Лестницы внутри не было. Не было места, чтобы её разместить. Отдельный вход с подъёмом с торца барака решал эту проблему. В основном в такие блоки расселяли юношей и девушек до 20 лет без сопровождения старших и без наличия младших родственников в этом же МеВРЭ. Яромира не помнила, как добралась до своей квартирки. Она была всецело поглощена муками необходимого выбора. Слишком многое от него зависело, а она терпеть не могла выбирать. Закрыв дверь на замок и скинув всю одежду прямо на пол, в одном белье она легла на кровать. Кровать еле слышно скрипнула пружинами матраца. Не вставая, Яромира одним движением левой руки опустила жалюзи. Что делать в такой ситуации девушке: пойти наперекор совести и остаться с любимым или всё-таки послушать сердце и разум, которые в этот раз солидарны? Неужели нет какого-нибудь компромисса? Должен же, в конце концов, Клим понимать, что она не может бросить больного друга. Пусть даже, что он не «чистокровен»… Да и что вообще за глупости с этой кровью! Почти двадцать лет вся планета жила, как единое государство, и всё было тихо и мирно! Никаких конфликтов! А теперь вылезли всякие… Нацики, черносотенцы… Твари! Почему Клим хочет к ним? Неужели ошиблась… Неужели он всегда был таким? Злым… Кровожадным… Так она пролежала, пока, наконец, не уснула удивительно крепким сном. Проснулась Яра в половине одиннадцатого ночи почему-то с твёрдым ответом. Больше она не сомневалась. Всё выглядело так, будто девушка думала о своей проблеме ни одни сутки. Яромира накинула старый синий с выцветшими пятнами явно коротковатый халатик. Подвязалась размочалившимся от времени до состояния веревочки поясом. Залила в видавший виды электрический чайник воду. Включив его, открыла жалюзи и села у окна. Яромира была решительна. Она ждала его, его реакции. Может быть её фривольный образ сыграет свою роль и Климент всё-таки хоть на время бросит свои глупые идеи? Парень пришёл ровно в полночь. Минута в минуту. Мания пунктуальности была отличительной чертой Клима. На нём была старая черная украденная на прошлом МеВРЭ водонепроницаемая куртка. Он постучал в окно давно придуманным ими условным стуком. Клим тоже уже точно знал, что будет говорить. Он любит эту девушку, но идеи гораздо дороже и перспективнее, чем Яра, или кто бы там ни был ещё. Пусть она будет хоть сто раз самой красивой или самой доброй, ему всё равно. Ненависть. Месть важнее. Возможность мстить безнаказанно. Кому и за что – не важно. Главное пустить кровь. Грязную кровь! Окно распахнулось, вернув его в реальность. — Надеюсь, что ты сделала верный выбор, и вещи уже собраны, – сказал он, триумфально ухмыляясь и протягивая руку. Любимый жест. Всегда действует безотказно, подавляя волю человека, заставляя повиноваться. Харизма – лучшее оружие манипулятора. — Я остаюсь! – как лезвием отрезала Яромира срывающимся голосом. Лицо Климента исказила злоба. Отказать!? Ему!? Он не был готов к такому повороту событий. Не думал Клим, что Яромира способна на подобную в отношении него, как он считал, дерзость. Не ждал он такого от неё. Не ждал, что она посмеет противиться его решению. — Паскуда! Дешёвая подстилка! Сволочь грязная! – Клим разразился такими проклятиями, которые ни один уважающий себя молодой человек не скажет любимой девушке ни при каких обстоятельствах. Даже при самых, казалось бы, его оправдывающих. – Они же кинут тебя! Бросят тебя, дура! Как меня! Ты ждешь от них сострадания?! Ты дура! Они не способны сострадать таким, как мы! Они же «грязные», а ты «чистая»! Они притворятся твоими друзьями, а потом бросят! Предадут при первой же возможности! Открой глаза! Забудь все ваши увеселительные прогулки! Забудь всю вашу «дружбу»! Они не могут дружить! Они бросят тебя, как блохастую шавку! Как драную сучку! Да ты и есть! Яра обомлела. Не в силах закрыть окно она медленно осела на кровать. — Я остаюсь... Я остаюсь... Я остаюсь, – шёпотом повторяла она. — Да пошла ты! – тихо и резко процедил Клим. – Мне всегда не нравилось то, что ты неспособна выбрать сторону сильного, сторону победителя. Тебе стоило хорошенько подумать, прежде, чем связывать себя с «грязными», отказывая мне! Теперь ты законная цель «Черепа» и, поверь мне, смерть тебя не минует! Лютая смерть всем врагам «Черепа»! Смерть всем! Он захлопнул окно. Удалился на несколько шагов и, скатав ком грязи, швырнул его прямо в стекло. Он решил, что эта грязь будет финальным актом их отношений. Вернее, решил он, скорее всего, уже потом, а тогда это был просто способ хоть как-то выместить злобу. Ненависть его усилилась многократно. – Я убью их, - прорычал Клим. – Убью Юргана. Убью Петьку, где бы он ни был! А если он уже мёртв, то сделаю так, чтобы в этом мире не осталось никого, кто бы его помнил! Клянусь! Значит, он уходит один. Что ж тем лучше, подумал Клим, немного успокоившись, и быстрыми шагами направился к небольшому лазу в заборе, огораживающем бывший детский оздоровительный лагерь. Утром несколько человек отправились на поиски Климента, но нашли лишь записку, которую он оставил всем, кто вдруг захочет его искать. Записку с весьма нелестным содержанием. *** Когда огромный ком грязи распластался на стекле, Яра разразилась безудержными рыданиями. Её плечи и грудь постоянно вздрагивали от резких вздохов и плача. Она пережила первое настоящее предательство в своей жизни. Предательство любви. И это теперь, когда ей было особенно тяжело, после утраты всех связей с родственниками и большинством друзей! Ей захотелось послушать музыку. Обычную музыку. Но не ту, под которою танцуют, а ту, которая заставляет задуматься и грустить. Музыку прошлого. Она достала старенький дешёвый ширпотребного азиатского производства плеер. Это был первый и последний подарок Петра перед его отъездом, всемирной катастрофой и разрывом всех межрегиональных связей. Она не любила этой рухляди, но ни интернета, ни телефонной связи сейчас не было. Приходилось пользоваться тем, что было. Она ни разу не включала его и не слушала записанный на нём плей-лист. Но сейчас пришло его время. Она включила музыкальный плеер нажатием крупной центральной кнопки и надела наушники. Вспыхнул меленький зелёный экранчик, показывающий названия музыкального трека и спрашивающий разрешения начать воспроизведение. Как только заиграла первая песня, Яра неожиданно для самой себя прекратила слёзы и легла на кровать, устремив блестящие остатками солёной влаги голубые глаза в оклеенный уже желтеющими пенопластовыми плитами потолок. Мелкие капельки слёз, скатавшись в жемчужные шарики, остались на её ресницах, словно роса на утренней траве. Лицо принимало всё более и более спокойное выражение. Взгляд становился осмысленнее, а слух старался не упустить ни одного слова, ни одной ноты из музыки в наушниках. Девушка поправила подушку под головой и легла поудобнее. Ей больше не хотелось думать о Климе. Под аккорды песен он забывался, словно неприятный сон. На его место из памяти всплывали приятные сердцу образы из детства. Друзья. Мама, папа, сестра. Школа. Санька, качающийся на качели из автомобильной покрышки, Петька, неловко раскачивающий его. Все румяные от мороза. На дворе конец января. Юрган снимает всех на камеру своей фуги. До выпускного еще целых два года. Можно расслабиться, дружить, любить. Господи, а ведь Петька был тогда в неё влюблён. Да и он ей нравился… Как же глупо было скрывать свои чувства тогда. Как же теперь приятно и больно вспоминать это… – Где вы теперь? – вслух спросила Яра, будто бы маленькие Саша и Петя могли услышать её вопрос. – Ближе, чем может казаться, - тихо ответил голос кого-то из мальчиков. Яромира уснула, счастливо улыбаясь.