The suicide of my faith

Прошло две недели с того дня в галерее. Для Чонгука это время стало странным периодом затишья. Он перестал смотреть на лезвие в ванной. Нет, мысли о нем не исчезли совсем — они сидели в голове, бились из стороны в сторону , как побитый щенок, но голос Тэхёна в трубке и его сообщения стали звучать громче, чем шепот депрессии. Тэхён предложил встретиться у него дома. Для Чонгука это был огромный шаг, войти в чужое личное пространство. Но еще больше его пугала перспектива встречи с Чимином. Тэхён много рассказывал о нем: о его хрупкости, о его борьбе с зависимостью, о том, как они важны друг для друга. Чонгук чувствовал странную смесь ревности и родства. Он боялся, что Чимин увидит в нем конкурента или, что еще хуже, увидит в нем такое же отражение боли, которое сам пытается скрыть. *** Чонгук шёл по улице, несильный ветер обдувал его волосы, делая непослушные пряди более пушистыми. Когда Чонгук подошел к двери квартиры Тэхёна, его пальцы дрожали. Он поправил рукава толстовки, проверяя, надежно ли скрыты старые шрамы. Выдохнул. Постучал. Дверь открыл Тэхён. Он выглядел по-домашнему: в широких серых штанах и растянутой футболке, с волосами, завязанными в крошечный хвостик на макушке. Его улыбка была такой теплой, что Чонгуку на мгновение показалось, будто он вернулся домой, он не знал, что это за чувство. — Заходи, Гук-и. Не стой на проходе, — Тэхён мягко потянул его за рукав внутрь. Квартира пахла кофе, какими-то благовониями и едва уловимым лекарственным запахом. Она была завалена вещами: книги, виниловые пластинки, наброски на столах. Это был хаос, но хаос живой, наполненный смыслом. — Чимин-и в гостиной, — тихо сказал Тэхён, понизив голос. — Он сегодня немного сонный, лекарства дают о себе знать. Но он очень хотел с тобой познакомиться. В гостиной на диване, укутанный в огромный плед, сидел парень. Он был пугающе худым, с почти прозрачной кожей и мягкими светлыми волосами. Его глаза, когда он поднял их на Чонгука, были полны какой-то старой усталости, но в них не было злобы. — Привет, — голос Чимина был тихим, чуть надтреснутым. — Значит, ты тот самый Чонгук, о котором Тэхён прожужжал мне все уши. Чонгук замер, не зная, куда деть руки. — Привет. Да... я Чонгук. — Садись, не бойся, я не кусаюсь. У меня просто сил на это нет, — Чимин слабо усмехнулся и похлопал по краю дивана. Тэхён ушел на кухню заваривать чай, оставив их вдвоем. Тишина не была неловкой, она была... понимающей. Чонгук сел на край кресла, рассматривая свои колени. — Он спас тебя, да? — вдруг спросил Чимин. Это не был вопрос-обвинение. Это была констатация факта. Чонгук поднял взгляд. — Я не знаю, можно ли меня спасти. Но он... он заставил меня захотеть этого. Чимин кивнул, глядя куда-то в окно. — Тэхён – это клей. Он находит разбитых людей и пытается склеить их собой. Иногда я боюсь, что от него самого ничего не останется. Но потом я смотрю на него и понимаю, что он так живет. Это его вера. — Он говорил, что ты тоже борешься, — тихо произнес Чонгук. — Борюсь, — Чимин горько усмехнулся. — Каждый день — это война с самим собой. Иногда я выигрываю, иногда сдаюсь. Но Тэхён не дает мне сдаться. Ты... ты кажешься хорошим, Чонгук. В твоих глазах та же тьма, что и в моих, ты еще не сдался. Не разочаровывай его. В этот момент вернулся Тэхён с подносом. Разговор перетек в более спокойное русло. Они пили чай, Тэхён рассказывал забавные истории из их общего с Чимином детства, и Чонгук поймал себя на том, что впервые за долгое время он смеется. По-настоящему. Без желания немедленно извиниться за свое существование. Спустя пару часов Чимин заметно утомился. Тэхён помог ему дойти до спальни, уложил и вернулся в гостиную, где Чонгук стоял у окна, глядя на огни ночного Сеула. — Он уснул, — Тэхён подошел сзади, но не вплотную. — Прости, если это было слишком... тяжело. Чимин бывает прямолинейным. — Нет, — Чонгук обернулся. — Все хорошо. Он... он удивительный. И ты удивительный, Тэхён. Как ты это делаешь? Как ты находишь в себе силы для нас обоих? Тэхён подошел ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. Чонгук чувствовал тепло, исходящее от него, и запах его кожи — смесь ванили и чего-то древесного. — Я не ищу силы, Гук-а, — прошептал Тэхён, глядя прямо в глаза младшему. — Они просто появляются, когда я смотрю на тебя. Когда я вижу, как ты начинаешь дышать полной грудью. Это не жертва. Это то, что делает меня живым. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и шумом дождя, начавшегося за окном. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным. Чонгук чувствовал, как его сердце бьется о ребра, словно пойманная птица. Он смотрел на губы Тэхёна мягкие, чуть приоткрытые и чувствовал непреодолимое, пугающее желание. Тэхён медленно поднял руку. Его пальцы едва коснулись щеки Чонгука, прослеживая линию челюсти. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он неосознанно подался навстречу этому прикосновению, прикрывая глаза. — Можно? — едва слышно спросил Тэхён. Чонгук не ответил словами. Он просто сократил последние миллиметры между ними. Это не было похоже на поцелуи из фильмов. Это было столкновение двух изголодавшихся душ. Сначала осторожное, почти невесомое касание губ к губам, словно проверка на прочность — не рассыплются ли они в прах от такой близости? Но когда Чонгук почувствовал ответное движение, когда Тэхён выдохнул ему в губы, всё внутри него взорвалось. Чонгук вцепился в футболку Тэхёна на груди, сминая ткань, словно пытаясь удержаться за единственную твердую точку в этом внезапно закружившемся мире. Тэхён обхватил его лицо ладонями, его пальцы запутались в волосах на затылке Чонгука, притягивая его ближе, еще ближе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нем был вкус соли от нечаянных слез, вкус чая и бесконечной, накопленной годами боли, которая теперь плавилась в этом огне. Это было похоже на то, как если бы они пытались вдохнуть друг в друга жизнь. Чонгук чувствовал мягкость губ Тэхёна, их настойчивость и ту невероятную нежность, с которой тот вел этот танец. Тэхён слегка прикусил нижнюю губу Чонгука, вызывая у того тихий, плаксливый стон, который потерялся в их общем дыхании. Чонгук подался вперед, прижимаясь всем телом к Тэхёну, чувствуя его тепло, его силу, его реальность. В этот момент не существовало ни прошлого, ни родителей, ни шрамов, ни страха перед будущим. Были только эти губы, эти руки и это бешеное сердцебиение на двоих. Тэхён отстранился первым, но лишь на пару сантиметров, чтобы уткнуться своим лбом в лоб Чонгука. Оба тяжело дышали. — Чонгук... — прошептал Тэхён, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Ты не представляешь, как долго я хотел это сделать. Чонгук открыл глаза. Они были влажными, а зрачки расширились так, что почти скрыли радужку. Он выглядел растерянным, но в этой растерянности не было ужаса. Было осознание чего-то огромного. — Я думал... — Чонгук сглотнул, пытаясь вернуть дар речи. — Я думал, что я сломан настолько, что больше ничего не почувствую. Кроме боли. Тэхён нежно поцеловал его в кончик носа, затем в уголок губ. — Ты не сломан. Ты просто был в темноте слишком долго. Но посмотри на меня. Я здесь. И я никуда не уйду, пока ты сам меня не прогонишь. Чонгук уткнулся лицом в плечо Тэхёна, вдыхая его запах. Он чувствовал, как его собственная "вера" — та самая, что была самоубийственной и мрачной — начинает превращаться во что-то иное. Это всё еще было страшно. Это всё еще было опасно. Но теперь у него был кто-то, кто готов был держать его за руку над пропастью. В соседней комнате Чимин, который на самом деле не спал, а лишь лежал с закрытыми глазами, слушая приглушенные звуки из гостиной, слабо улыбнулся. Он знал этот звук — звук того, как две разбитые частички находят друг друга. Он знал, что впереди будет много трудностей, срывов и слез. Но сегодня, в этой квартире, света стало чуть больше, чем тьмы. Тэхён продолжал гладить Чонгука по спине, успокаивая его дрожь. — Останешься сегодня? — тихо спросил он. — Просто поспим. Я хочу знать, что ты в безопасности. Чонгук кивнул, не поднимая головы. — Останусь. В ту ночь Чонгук впервые за много лет спал без кошмаров. Ему не снились лезвия или холодные глаза матери. Ему снилось море — то самое, с картины в галерее. Но на этот раз он не был тонущим в нем. Он был тем самым маяком, который наконец-то увидел ответный свет на горизонте.