Тёмная луна

            Это ведь не должно быть так? Обычно ведь есть какая-то история. Это всё не случается за один миг, за один взгляд, за одну кривую шутовскую улыбку.       «Придурок…» – думает Сугуру, глядя на лыбящегося беловолосого парня за крайней партой.       А в груди тревожно и сладко-беспокойно.       – Проходи, садись на свободное место.       К тону учителя, пожалуй, надо ещё привыкнуть. Он у него такой, будто каждый раз нарывается на драку. За такой тон Сугуру привык спрашивать по полной, но сейчас стоило воздержаться по многим причинам. Он не хотел вылететь из колледжа в первый же учебный день.       – Сатору Годжо, – беловолосый придурок всё с той же улыбкой тянет руку. И, не меняясь в лице, добавляет: – Капец у тебя прическа странная.       Пока Сугуру теряется, пока пытается осмыслить и выхуеть обратно, его ладонь уже цепко хватают, втягивают в приветственное рукопожатие, от которого по телу мурашки.       – Не более странная, чем солнцезащитные очки в помещении, – ровно, спокойно откликается Сугуру, будто совершенно ничего не случилось.       Он просто привык. Его из себя не вывести практически ничем, и сорвать на крик – значит покорить Эверест. Удаётся лишь избранным, и по пути гибнут десятки. Он бы иначе не выжил просто. Не с его даром, не в его районе.       И Сугуру в ответ ждёт злого шипения, до смешного примитивного «после занятий тебе пизда», сказанного полушепотом. Но вместо этого Годжо лишь странно хмыкает. Его улыбка трансформируется в кривую усмешку, с издёвкой выгибается белесая бровь. Он сдёргивает с себя очки небрежно, одним коротким движением. И Сугуру задыхается, ломается изнутри с тихим треском, чтобы срастись вновь уже по-новому, с вкраплениями солнечно-лазурного.       Это небо. Бескрайнее небо, усыпанное звёздами и дождём из комет. В его бесконечность падаешь, не достигая дна. И тебе остаётся лишь ощущение полёта, последнего пике, из которого не выйти живым. В нём один исход, в нём сердце – вдребезги. И оно бьётся внутри, царапая острыми краями своих осколков.       – Годжо! Гето! – рявкает учитель так, что дрожат стёкла. – Занятие ещё не окончено!       – Технически, оно едва началось, сэнсэй, – огрызается Сугуру, не успев подумать. «Упс…»       Он прикусывает себе язык, опомнившись, только уже поздно. Хотел же быть тише воды, ниже травы, не привлекать внимания, осмотреться и освоиться. Жаль, что старые привычки так просто не перечеркнуть.       – Гето… – голосом, в котором клокочет буря, выдыхает Яга.       И дальше Сугуру остаётся лишь встретиться со стихией лицом к лицу, слушая отборную, годами отдистиллированную ругань.       – Ты вообще бесстрашный?       На перемене парень, в глазах которого вселенная, говорит это с восторгом. Разве так это нужно говорить? Подначивая, бросая вызов. Словно спрашивая:       «А что ещё ты можешь?..»       – Хочешь проверить? – голос Сугуру мягкий и бархатный.       – Успеем, – неожиданно беззаботно откликается Годжо. – Если выживешь, конечно. Первое задание дали уже?       Сугуру молчит, переваривая сказанное и осторожно прикидывая, как себя вести. В прошлой школе ему несладко пришлось, так что опыта общения хоть отбавляй, самого разного и с самыми разными. Надо только понять, с кем он имеет дело на этот раз.       – В общем, если после первого задания ещё будешь ходить в Дзюдзюцу, то проверим, – продолжает Сатору на своей волне, и, сомневаясь, что его мысль всё ещё отслеживают, добавляет: – Проверим, насколько ты бесстрашный.       О, Сугуру есть, что сказать. И показать. У него припасена парочка таких отборных проклятий, что этот беловолосый обоссытся от страха. Сугуру и сам в своё время чуть не обоссался, и это с его-то опытом.       – Зачем же откладывать? – вкрадчивым, елейным голосом произносит он.       И ощущает, как воздух тяжелеет, как наливается горьким вкусом ржавого металла. Это предчувствие, предвкушение самой лучшей, самой охуеной драки, и от него внутри – колкая дрожь. А пока Сугуру смотрит спокойно, расслабленно, в голове ледяным шёпотом нараспев:       «Опасен»       Это не только интуиция, но и опыт. Отточенный в бесконечных уличных драках и разборках, где летит на землю мешанина зубов и крови, где кости – как зубочистки, трещат и ломаются осколками. Где возможно всё, где подло, безжалостно и бесчеловечно. Где «розочка» бутылки пропарывает руки до кости, а кусок арматуры проламывает череп.       Пейзаж, норма жизни, отпечатанная у Сугуру на подкорке. Сгусток первобытных инстинктов, каждый из которых – в цель. И все они сходятся на том, что этот парень напротив него – угроза. С ним ничего не будет так, как Сугуру привык.       – Мальчики! – девушка с нелепым каштановым каре влетает между ними легко и небрежно, будто ни секунды не опасаясь последствий. – Оставьте свои заигрывания на потом. Рукопашка у нас после обеда.       И напряжение отпускает. Сворачивается в тугой шар, как пойманное проклятие, а потом рассыпается. Так тоже можно – Сугуру не обязательно поглощать их все. Но остаётся незавершённость, и она – между ними. Сугуру чувствует её кожей, электрическим током, надвигающейся грозой.       Он вспоминает кривую шутовскую улыбку Годжо – и она не отпускает. Слушает тягучий, насмешливый голос на занятиях – и он тоже в нём, перетекает по каплям и растекается по сети вен. В глаза его Сугуру не смотрит, ему больше не надо. За чёрными стеклами очков Вселенная, космос, вакуум. А там, насколько Сугуру знает, никто не выживает.       «Насколько ты бесстрашный?..»       Ответа, который вспыхивает внутри, Гето от себя никогда не ожидал.       Хорошо, что до Дзюдзюцу у него в жизни всё было достаточно хреново. Хорошо, что он мастер скрывать какие угодно эмоции за нейтрально-равнодушной маской. Мастер складывать губы в непробиваемую формально-вежливую улыбку. Мастер любое завуалированное оскорбление возвращать не менее завуалированно и с процентами.       Кажется, Сатору он бесит.       Кажется, однажды они столкнутся по-настоящему, как метеорит с Землёй. И тогда будет катастрофа похлеще, чем та, после которой вымерли динозавры.       – Поверить не могу, что меня отправили на это задание с тобой, – Сатору лениво потягивает сок из цветастой картонной пачки. – Руководство Дзюдзюцу окончательно впало в маразм.       Свои очки он не снимает даже ночью. Но Сугуру всё равно замечает, что глаза, чёрт возьми, светятся в темноте. Не как прожекторы, конечно, скорее, как покрытые фосфором звёзды на потолке спальни. Но это, вообще-то, достаточно крипово.       – Не бойся, Годжо-кун, – приторно-услужливым, безупречно вежливым тоном произносит Гето, – у меня хватит сил тебя защитить.       Пачка сока жалобно хрустит, смятая длинными тонкими пальцами. Сатору явно мечтает вернуть остро́ту, но останавливает его оклик Яги.       – Не разделяться, – приказывает сэнсэй после того, как они пролезают на территорию через дыру в сетчатом заборе.       И, по всем законам жанра, именно его куда-то и втягивает первым, прямо сквозь бетонное перекрытие.       Стоит отдать должное Годжо – тот не впечатляется ни капли. Лишь недобро скалится, и у Сугуру по телу мурашки.       – Любопытно, – тянет Сатору насмешливо, и без лишних раздумий кладёт ладонь на пульсирующий мясисто-розовый кусок стены.       По его пальцам течёт густая слизь. Сочится, хлюпает, тяжело скатывается вниз, пропитывая рукава формы.       «Голубоглазка, значит, не из брезгливых, а?»       Сугуру шлёпает свою ладонь рядом. Хрен его знает, что там этот Годжо нащупать пытается, но по факту работа здесь для Гето, а не для этого выпендрёжника с криповыми глазами. Потому что Сугуру чувствует всё. Он на миг становится этим оплетенным проклятием зданием, его полом и стенами, лестницами и переходами. Ядро он не чувствует, лишь понимает по косвенным признакам его примерное местоположение, но это не проблема.       – Нам в подвал, – констатирует Сугуру и немедленно туда направляется, не особо заботясь, последуют ли за ним.       – Вот почему всегда подвал? – вздыхает Годжо за его спиной. – Почему бы проклятиям, для разнообразия, не селиться в парке развлечений? На горячих источниках? В женской общаге? В кондитерской? Я б оттуда изгнал парочку.       – Я однажды изгонял проклятие в Насу*, – откликается Сугуру, – так что не теряй надежды, Годжо-кун.       Это «Годжо-кун» Сатору бесит до трясучки, Сугуру точно знает. Наверное, оно, такое безупречное в своей формальной вежливости, кажется идеальным нападением. Потому что ответка в виде «Гето-кун» у Сатору получается какой-то слабоватой. Чего-то ей не хватает такого, из-за чего теряется вся острота.       На самом деле всё просто: ей не хватает лживости. Потому что «Годжо-кун» – это не нападение, это защита. Так Сугуру говорит вместо того, чтобы просто назвать по имени. Имени, в котором он уже мысленно выласкал губами каждую букву, кончиком языка обвёл каждый звук.       Са-то-ру       Он никогда нормально это сказать не сможет.       – Гето….       Договорить Сатору не успевает: за их спинами зарастает, стягивается дверь, отрезая все пути к отступлению. Проклятие наивно считает, что они бы стали отступать.       – Что ж, – в наступившей тьме дьявольские глаза Сатору едва заметно сияют, – кажется, мы переходим к самому интересному.       На некоторое время Сугуру теряет его из вида, и различает лишь вспышки синего и алого. Будто коллапсируют звёзды, одна за одной, и Вселенная стоит на грани гибели. Сугуру на волне этого апокалипсиса выглядит вполне уместно: если Годжо сеет взрывы, то он обеспечивает кровавый дождь. Чисто работать, к сожалению, не получается, потому что все эти склизкие лабиринты – это не само проклятие, а лишь его жалкие щупальца. Оно отбрасывает их тут же, как только Сугуру пытается через них подобраться ближе. И выбрасывает с десяток новых, продолжая наползать со всех сторон.       – Фу, – совершенно искренне выдыхает Годжо, когда они зачищают коридор и открывают себе путь вперёд.       И Сугуру с ним как никогда согласен. Потому что да, действительно «фу». У него с чёлки мерзко-алое стекает прямо на губы, а форма в крови и слизи, кажется, до самых трусов. Давненько он уже так не уделывался в сражении. Наверное, аж с той самой разборки в Роппонги под новый год, когда до него из-за какой-то ерунды доебались старшаки из местной школы, а он им объяснил, что они не совсем правы. Всем семерым. И надо же – теперь именно вместе с Сатору так попасть.       – Постарайся не падать в обморок, Годжо-кун, – фыркает Сугуру, утирая тыльной стороной ладони кровь с лица, но, похоже, лишь ещё больше её размазывая. – Боюсь, твоя одежда тоже будет «фу», если мне придётся тебя отсюда выносить.       – На руках, как принцессу? – тут же оживляется Сатору. – Ради такого одеждой я пожертвую не раздумывая.       С дальнего конца коридора, оттуда, где пробивается сквозь окно подвала блеклый лунный свет, слышится оглушительный женский крик.       – Твои фантазии относительно меня мы обсудим позже, – торопливо выдыхает Сугуру и бросается вперёд.       Ему бы привыкнуть. Нет, серьёзно, пора начинать уже. Что невинные люди для проклятий – расходник, и что по ходу работы он вот это вот всё будет видеть ещё не раз. Но всё равно немного тошнит, всё равно на языке горечь. И даже шутка его выходит горькой настолько, что язык вяжет:       – Что ты там говорил насчёт проклятий в женской общаге, Годжо-кун?       Хотя это – не общага. Но так, может, Годжо даже интереснее. Хрен его знает, какие у этого белобрысого вкусы. Может, он всю жизнь мечтал побегать по захваченным проклятием подвалам, таская за собой проститутку, у которой из одежды только наклейки-сердечки на сосках.       – Вот эта, эта и эта живы, – голос Сатору ломкий, как первый лёд на лужах. – Вернёмся за ними позже.       Он переступает через тех, кто не «эта, эта и эта», и кровь хлюпает у него под ногами, что-то хрустит.       «Да его же трясёт!» – понимает Сугуру.       И одновременно точно знает, что не от страха.       – Идём, – тихо произносит Сатору. – Ты говорил, что знаешь, где оно.       Сугуру бы поспорил. Отпустил бы парочку гадких комментариев, отстоял своё мнение на тему того, что Годжо там всё равно делать нечего. Но сейчас было не время и не место. У него начинала болеть голова, и желудок ныл глухо, неприятно. Так, словно срочно надо блевануть, но никак не получается, и ты стоишь, как идиот, над унитазом, одновременно зная, что надо, но изо всех сил сопротивляясь, потому что будет противно.       То, что это не фантомное ощущение, Сугуру понимает, когда они добираются, наконец, до логова, которое выбрало себе проклятие. Похоже, отрывая его щупальца, одно за одним, Сугуру немного соприкасался с его сутью, проникал в неё, неосознанно впитывая.       – Стой! – приказывает он Сатору, а перед глазами муть.       – В чём…       – Девочка, – Сугуру хватает ртом воздух, словно его с каждой секундой вокруг всё меньше и меньше, – та, что центр проклятия. Она жива.       – Да она с ним слилась намертво! Всё! Ей ничего не поможет! Её можно только…       – Я смогу.       – Ты!..       – Я смогу, – упрямо повторяет Сугуру.       И в ответ слышит дрожащее, слабое, полное колючей ярости:       – Идиот!       Он не может посмотреть Сатору в глаза. Он вообще на него смотреть не хочет, лишь пялится в пол. Проще всего было бы эту девчонку грохнуть и забыть. Да что там! Большинство магов так и поступили бы, потому что Сатору прав – тут уже реально ничего нельзя сделать. Если ты не Сугуру, мать его, Гето, который единственный способен проворачивать такие фокусы. И это нихрена не здорово, потому что Сугуру сейчас сам себя обрекает на ад. Его сейчас пропустит через мясорубку, переедет катком, соберёт обратно и снова пропустит. Он один раз уже так попался, но тогда это было нечаянно. Полез, идиот непуганный, а потом неделю ночами не спал и жрать нормально не мог, всё сразу обратно фонтаном вылетало. Но в этот раз… он реально сам сунется? Прям добровольно? Совсем ёбнулся.       – Что она вообще здесь делает? – тихо спрашивает Сатору, осторожно делая шаг вперёд. – Ей же… сколько? Явно младше нас.       – А ты догадайся, – Сугуру, выпрямившись, тяжело, грубо отталкивает его прочь. – Или можешь не гадать. Я тебе потом сам всё расскажу. В подробностях.       Проклятие уже не нападает, даже не пытается сопротивляться. Его они с Сатору вымотали достаточно, чтобы легко убить. И Сугуру убьёт, конечно, но лишь после. Извлечь – поглотить – вызвать – уничтожить. Такой порядок, и никак иначе. Но Сугуру не хочет. Как же он, чёрт возьми, не хочет!       Проклятие свежее, оно прекрасно помнит всё, из-за чего собой стало. Оно ещё не успело переварить ненависть, отбросить лишнее и сделать лишенный подробностей концентрат. Все страхи, все воспоминания сочатся из него, будто кровь из рваной раны. И к ней сейчас Сугуру припадёт, выхлебает, вылакает до дна и оближет стенки.       – Блядь…       Он тянет руку вперёд, пальцы дрожат, как потревоженное желе, горло сводит спазмом.       Нет.       Нет-нет-нет.       И он всё-таки сдаётся, выдыхает, опускает руку и жмурится. Нет, только не в этот раз. Не тогда, когда он точно знает, на что подписывается.       Через что она здесь, в этом подвале, прошла, если на выходе стала вот этим? Оплела собой всё здание, истекая кровью и слезами, топя всех в себе и лишая возможности выбраться. Если поубивала всех без разбора, если боялась до полного безумия, если никого никогда больше не хотела к себе подпускать. Сколько ей? Сколько ей было, когда она попала сюда?       Нет       – Сугуру…       Нет!       – Сугуру!       Реальность возвращается дрожащим от напряжения голосом. Голосом, зовущим по имени. По имени?!       – Сугуру… – тонкие ледяные пальцы переплетаются с его.       Словно ядовитый плющ, их касания отдаются ожогом, отзываются нестерпимым зудом где-то под кожей, в крови, в каждом нерве.       – Сугуру… – раздается шепот, и Гето отдаётся ему, прикрывает на миг глаза, покачивается на его мягких волнах. – … я могу просто убить её. Если это то, чего ты хочешь.       Это ужасно, но… ради Сугуру ещё никто и никогда не убивал.       – Маг не должен такого говорить.       – Разве? – тихий смешок. – В нашей работе жертвы неизбежны. Всех мы всё равно не спасём.       – Эту я спасти могу.       – Но?..       Сугуру молчит. Пальцы в его руках понемногу отогреваются, и это, на самом деле, так глупо. Глупо думать о них, когда вокруг реки крови, горы трупов и одно недоделанное проклятие. Глупо, что он вообще в этого белобрысого придурка втрескался просто ни за что. За созвездия в его глазах, что ли? За улыбку эту дурацкую?       – Проклятие слишком свежее. Это значит, я переживу всё, что она пережила, – пересохшими губами поясняет Сугуру. – Неделю потом спать не будешь из-за моих криков по соседству.       – Думаю, неделю мы найдем, чем заняться по ночам, – фыркает Сатору. – Устроим марафон «Червечеловека», например.       – Почему мне кажется, что это пострашнее, чем воспоминания проклятия?       – Вот и проверим.       Сугуру сглатывает. Он знает, каким проклятие будет на вкус. Он точно знает, что потом минимум неделю будет себя по кускам собирать. Но всё равно делает шаг вперёд, отпуская руку Сатору. Тянется, привычно сворачивая на ладони тёмный плотный шар, отделяя его от хрупкого истерзанного тела. На миг застывает, выхватывает взглядом лицо Годжо: в нём жажда, восторг, болезненно-садистское любопытство. Ему идёт. Сугуру на многое пошёл бы, чтобы тот ещё раз вот так на него посмотрел.       А потом он, давя рвотный рефлекс, проталкивает проклятие себе в горло и мир обрывается, разбивается беспросветной тьмой.       – О, смотри! У него нога дёргается! А чего только одна?       – Годжо…       – А не, вторая тоже задёргалась! Жесть! Давай его булавкой ткнем?       – Годжо!       – А что? Я в документалке про пловцов видел. Типа если ногу свело, можно ткнуть булавкой и тогда…       – Он не пловец и он не тонет. И это не просто су…       В ногу что-то впивается, Сугуру дёргается и мир вновь тонет во вспышке невозможной боли. Пока тьма ещё не совсем сомкнулась над ним, он слышит возмущённый девичий крик, грохот и вопли. Вопли, кажется, принадлежат этому белобрысому идиоту.       – Сугуру? Эй, Сугуру. Ты тут уже третий день лежишь трупом, только не разлагаешься. И, вроде как, я тебя сам на это уговорил, но я ж не знал, что тебя так ломать будет. Ты когда оклемаешься, мы… В общем, я хотел сказать, что…       – Годжо! Опять ты здесь?! Я же сказал, что запрещаю…       – Девчонка та выжила. Слышишь? Всё нормально с ней будет. Физически. В плане психики-то там полная жопа. Ну, не мне тебе объяснять. Ты реально знал, что так оно будет, да? И реально полез? Ты конченый просто, ты в курсе? Мы с тобой эту херню ещё обсудим потом. Ты только… очнись уже, блин. Стрёмно это всё. Лежишь тут трупом, орёшь периодически, руками машешь. Я тебя связать предлагал, но после той булавки мои идеи особой популярностью не пользуются. Так что я… ой, тут Яга ходит. Ну всё, давай, потом приду ещё.       – Мы, вроде, собирались с тобой фильмы смотреть. Я уже, вообще-то, настроился. В прокат сходил, а ты… Ты говорил, что неделя всего. Так какого хрена?! Уже вторая к концу подходит.       – Не знаю, как сказать тебе. Сёко считает, что не надо, но я не согласен. В общем, девчонка та… А может, реально не надо. Забудь, короче. Хотя чего забудь? Как будто ты меня слышишь. Не слышишь же? Или как? Моргни там, что ли, Сугуру. Сугуру?..       – Я так понимаю, ты решил спящую красавицу откосплеить. Это ты зря, целовать тебя тут некому. Утахимэ, несмотря на имя, на принцессу не тянет. Да и она, походу, лесби…       – Годжо! Ещё раз я увижу, что ты сюда таскаешься!..       Он чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку. А потом проехали катком. А потом всё повторили. На сгибе локтя непривычной мерзко-тянущей болью пульсирует катетер. Сугуру ощущает длинную гибкую иглу внутри себя, когда пытается согнуть руку.       – Эй, ты как?       Сначала ему кажется, что это глюки. Наверное, накачали его чем-то, пока в отключке лежал, вот и мерещится теперь всякое. Но реальность сходится, стыкуется дурацким паззлом, и Гето понимает – нет, не глюки. Голубоглазка реально пришел его проведать. А может, и раньше приходил тоже, ведь не может так совпасть, что первый же раз пришёл – и вот Сугуру чудесным образом глаза открыл. В памяти начинали скрипуче, туго приходить в движение шестерёнки.       – Ты… – собственный голос после стольких дней молчания больше походит на карканье, – ты реально меня булавкой ткнул, что ли?       Сатору дёргается, удивлённо распахивает свои невероятные глаза.       – О, ты помнишь! – выдыхает он. – А ещё что помнишь?       – Больше, чем хотел бы. Утахимэ-сэмпай что, лесбиянка?       – А это главное, что тебя волнует?       Они молчат. Годжо гоняет во рту чупа-чупс, беззастенчиво причмокивая, и явно не спешит делиться какой-то информацией. Он сидит у Сугуру в ногах, расслабленно откинувшись назад, уперевшись руками в матрас и поглядывая лукаво, испытующе. Хрен поймёшь, что у него на уме.       – Я когда Яге рассказал, что ты сделал, он охренел, – в голосе Годжо чистый восторг. – Он сказал, что ты, по идее, слишком мелкий и неопытный, чтобы такое уметь. Ну, а я ответил, что ты такое делал ещё до колледжа. И он охренел ещё раз.       Чупа-чупс с громким чмоком покидает рот, и Сатору тычет им, розовым и влажным, Сугуру почти в лицо, склонившись близко-близко, навалившись всем телом.       – А ты, оказывается, на всю голову двинутый, – облизнув губы, тихо шепчет Годжо. – Яга, когда немного от шока отошёл, сказал, надо быть конченым психом, чтобы добровольно подписаться на поглощение едва рождённого сильного проклятия.       – А кто меня на это подписал?       Сугуру произносит это ровно, спокойно, чуть тягуче, со своей фирменной лисьей усмешкой. А внутри, будто на фестивале тайко**, оглушительно, суматошно бьётся пульс.       Сугуру хочет наклониться чуть вперёд и облизать ещё влажный от слюны клубничный чупа-чупс. Податься ближе, и слизать его сахарно-приторный вкус с тонких губ. Протолкнуть язык Сатору в рот, чтобы, коснувшись им живого существа, почувствовать что-то кроме тошнотворно-вязкой горечи проклятия.       Годжо Сатору, наверное, ощущался бы хорошо. Правильно, приятно, волнующе. Он пах непривычно: клубникой и чем-то сандалово-цитрусовым. И его тело, наверное, лучшее, чего пальцы Сугуру могли бы коснуться. По крайней мере, оно явно не склизское, не рыхлое и не пульсирующее, как напившаяся пиявка. Это, вообще-то, существенное разнообразие в мире ощущений Гето.       – Хочешь сказать, я плохо на тебя влияю, Сугуру?..       Гето вспоминает легенды о белых змеях. Потому что он, загипнотизированный, застывает, не в силах издать ни звука. Шёпот Сатору, то, как он произносит его имя в разбавленной лунным светом полутьме, как склоняется к нему ещё ближе, смотря прямо в глаза – это эффективнее, чем любой удар, любая, даже самая редкая техника. Если бы Сугуру спросили, как бы он предпочёл умереть, он бы ответил – вот так. Именем на его губах, отражением в его звёздно-бездонных глазах. Он, наверное, просто сошёл с ума. Нет проклятий, магов, Сатору, ничего этого нет. В очередной разборке на пустыре ему просто проломили череп арматурой и теперь он лежит где-то там, в пыли, истекая кровью. И потому так легко принимает, ни мгновения не сомневаясь, все эти сумасшедшие мысли.       – Сэнсэй сказал, что то, что ты делаешь, можно делать иначе. Обещал какого-то специалиста пригласить, который научит тебя работать с новорожденными проклятиями. Но это потом будет. А пока…       Сатору замирает на миг, опускает, прикрыв глаза, длинные ресницы. Весь обращается в слух, а потом стекает с Сугуру гибкой волной, бесконечно красиво, но совершенно естественно. Он сам-то, интересно, осознаёт, насколько невероятно двигается, как при этом выглядит? Вполне может быть, что да. Иначе как бы он мог вырасти настолько самовлюблённой скотиной?       – Яга идёт, – шёпот Сатору растекается по каждому нерву. – Приходи ко мне, как отпустят. Я же тебе обещал…       В коридоре слышатся шаги. Неторопливые и негромкие, совсем вдалеке. Сугуру отвлекается на них, а когда пытается перевести взгляд на Годжо, того уже нет. Исчез, растворившись. Оставив после себя запах клубники, фантомное ощущение несостоявшегося поцелуя на губах и вязкое, топкое чувство, текущее по венам вместо крови.       «А ты, оказывается, на всю голову двинутый…»       «Да, – хочется выдохнуть в серебряную полутьму. – И ты себе даже не представляешь, насколько…» ---------- *Насу – уезд в префектуре неподалеку от Токио, а также одноимённый посёлок. Славится своими горячими источниками и красивой природой. **Тайко – японский традиционный барабан. Отличается большим размером и громким звуком.